Санька-Блатной: обратно в 90-е

Я мог бы рассказать про гараж. Про фонарь, про тряпку, про то, как мы ночью шли домой пешком, потому что всё равно не собрали. Мог назвать десятки вещей, которых посторонний человек знать не должен. И ведь уже собирался. Хотел вывалить на него всё, заставить вспомнить, посмотреть мне в лицо как следует. Но отец смотрел как следует. Ещё как.

Из комнаты выглянула Таня.

— Мам, а можно мне во двор? Там Светка вышла.

— Нельзя, — сказал я. — Тебе же вечером читать надо. Ты опять матери скажешь, что читала, а сама картинки разглядывала.

Получилось резко. Сестра вытаращилась, отец выпрямился, а я продолжил, потому что уже видел, как она выходит из подъезда одна. Восемь лет. Бантик какой-нибудь, ключ на шнурке, впереди весь двор. Любой может подойти, назвать её по имени, сказать, что мать велела проводить. Как же боялся теперь за неё! Логики тут было ноль, но мозг работал нелогично.

— Сегодня дома посиди, Тань. Нарисуй ещё что-нибудь.

Сестрёнка спряталась за дверью. Я понял, что сказал лишнее, когда мать спросила:

— А это ты откуда знаешь?

— Саша рассказывал.

— Саша её с прошлого года не видел.

Я потёр лицо ладонями. Правый глаз сразу заныл. Можно было выкрутиться: мол, сестра всегда так делала, брат рассказывал и смеялся. Можно было ещё что-нибудь придумать. Я много лет зарабатывал тем, что говорил убедительнее других, а здесь даже с места сдвинуться не мог. Мать прижимала к груди полотенце. Отец смотрел на дверь комнаты. Ему уже вполне хватало того, что я знаю адрес, имя жены и привычки восьмилетней дочери. Остальное он додумывал сам, и возразить мне было нечем.

— Пойдём, — сказал отец.

Я поднялся. Мать хотела что-то сказать, но он покачал головой.

– Я сам разберусь, Галя, не лезь.

В коридоре отец остановился у вешалки и показал на мои кроссовки. Я сел на тумбу. Надо было обуться и уйти, пока всё окончательно не испортил. Завтра можно снова прийти. Поймать мать возле магазина, поговорить без отца. Сказать спокойно, кто я такой, вернее, кем могу быть для них сейчас. Я полез ногой в кроссовок, смял пятку и никак не мог её выправить.

— Рожок справа, — сказала мать из кухни.

— Знаю.

Отец потянулся к рожку и остановился. Я тоже остановился. За долгие годы тюрьмы и жизни рядом с людьми, которые врали по любому поводу, я привык замечать такие вещи. Как человек вдруг перестаёт делать обычное движение, потому что услышал лишнее. Здесь лишним было всё, что я говорил. Я опустил голову и полез в кроссовок пальцем. Пятка встала на место.

— Ты здесь раньше бывал? — спросил отец.

Я не ответил. Он взял меня за футболку на груди, поднял с тумбы. Мать бросилась к нам, стала тянуть его за руку, а я стоял и смотрел ему в лицо. Близко. Видел редкие щетинки на подбородке, которые он пропустил, когда брился. Он всегда торопился бриться.

— Ты к жене приходил? Пока меня не было? К девочке подходил? Отвечай, сукин сын.

— Отпусти. Ты сейчас не понимаешь, что делаешь.

Я сказал это тихо. Отец услышал. Его пальцы сильнее закрутили ткань, упёрлись мне под горло. Он держал меня, я стоял неудобно, правый бок болел, мать путалась рядом. Всё это я успел учесть, прежде чем вспомнил, с кем стою. И всё равно схватил его за запястье.

— Миш, отпусти, — попросила мать. — Слышишь, он уйдёт. Саша, уходи, пожалуйста.

— Мам, да подожди ты…

Отец ударил меня свободной рукой в лицо, коротко. Я стукнулся затылком о вешалку, крючок больно впился под лопатку. Ноги сами упёрлись в пол, я рванул его руку вниз, освобождая ворот, и уже двинулся вперёд. Отец рядом. Достал бы. Я даже вдохнул перед ударом и тут увидел, как он меняется в лице, ожидая, что я врежу в ответ.

Руку я убрал к себе. Кулак оставался сжатым, ногти впились в ладонь. Пришлось разжать пальцы и придавить ладонь к стене. Отец толкнул меня ещё раз. Я позволил. Ударился плечом о косяк, зацепил ногой мой синий тапок и наступил на него.

Мать пыталась влезть между нами и повторяла: «Хватит, Миша, хватит». Я хотел ей сказать, что всё нормально, только кровь уже набралась во рту. Сплюнул в ладонь. Ничего нормального тут не было, и мать сама это видела.

— Ещё раз к дочери подойдёшь, я тебя убью, — сказал отец. — И своим передай. Слышишь? Пусть ко мне идут. Ко мне. Жену и детей оставьте в покое.

— Я не от них, — проговорил я. Губа мешала. — Пожалуйста, выслушай…

Он открыл дверь и вытолкнул меня на площадку. Я удержался за перила. Вслед полетел второй кроссовок. Мать крикнула отцу, он ответил, и дверь закрылась. Щёлкнул замок, лязгнула цепочка. Я стоял в одном кроссовке, с кровью в ладони, и слышал их через дверь. Мать говорила, что так нельзя, что парень уже был избитый. Отец велел ей никого больше не впускать.

Мне хотелось нажать звонок ещё раз. Когда мне было шестнадцать, мы с ним сильно сцепились, я ушёл из дома и весь вечер проторчал в подъезде на последнем этаже. Мать нашла. Принесла мне куртку и сказала идти домой, пока отец не пошёл искать сам. Сейчас я ждал, что она откроет. Постоял, прислушался. Услышал, как плакала Таня.

Я сел на ступеньку и обулся. Шнурок выскальзывал из окровавленных пальцев. Вязал долго, потом вытер руку о носок — на футболке и без моей крови хватало пятен. За соседней дверью кто-то осторожно шаркая приблизился к двери, наверно, посмотрел в глазок. Я поднялся, чтобы не пугать ещё и соседей, и спустился во двор.

До лавки дошёл, дальше ноги не понесли. Сел, поставил локти на колени и так просидел, пока женщина с коляской не попросила подвинуться. Я пересел на край. Она посмотрела на лицо, передумала и покатила дальше. Хотелось пить. В животе урчало — из всего ужина я съел одну картофелину. Мать наверняка теперь убирала тарелку. Может, накрыла другой и поставила на плиту. Она всегда так делала, если я не доедал, хотя отлично знала, что потом всё засохнет.

Я разревелся там, на лавке. Зажал рот ладонью, согнулся, чтобы со двора не было видно, и никак не мог остановиться. От этого ещё сильнее болели рёбра, из разбитого носа текло, приходилось вытираться воротом футболке. Мужик проходил мимо, спросил, не нужна ли скорая. Я мотнул головой. Он постоял, потом ушёл. Хорошо, что ушёл. Я бы сейчас ещё и ему нагрубил, а он ни в чём не виноват.

Мать живая. Отец живой. Таня плакала из-за меня, но была дома, с ними, и мать сейчас её успокаивала. Можно было завтра снова увидеть их. Послезавтра. Стоять здесь, встречать из магазина, таскаться следом до работы. Только отец уже предупредил, что сделает, если я подойду к дочери. И сделает ведь. Я его знал. Нужно было начинать с матери втихую, осторожно, она хоть выслушать пыталась. А я влез в собственный дом и за полчаса добился того, что меня вышвырнули, как собаку.

Постепенно отпустило. Я сидел и смотрел на кухонное окно. Отец подошёл, закрыл форточку, постоял возле занавески. Искал меня во дворе. Я отвернулся, прикрыв щёку ладонью. Через некоторое время занавеска шевельнулась обратно.

С деньгами были мутки. Это я услышал. Значит, история началась. Туман перед смертью рассказывал мне, как приехал разговаривать, как отец его ударил. Отец мог ударить, тут старик не соврал. Но всё остальное предстояло проверить. Слишком удобно у Туманова выходило: приехал добрый человек, хотел забрать свои деньги, а дальше его вынудили.

Нужно было найти Туманова здесь, в девяносто втором. Я знал адреса, по которым он появится гораздо позже, знал людей, которые через несколько лет будут при нём. Сейчас некоторые ещё ходили под чужими, другие вообще сидели. Можно было потратить на эти поиски месяц и остаться ни с чем. А отец тем временем продолжит орать, что никому не должен, и в какой-то день Туману надоест слушать. Я даже знал, в какой.

Я поднялся с лавки. В голове ещё гудело после удара, но уже можно было соображать. Без оружия к Туману идти не было смысла. Даже если завтра выяснится, что он сидит один на соседней улице и ждёт меня с открытой дверью. На хороший исход драки с ним я уже однажды рассчитывал. Теперь надо было сначала добыть ствол, а для этого деньги и людей, через которых вообще можно что-то достать. Из местных знакомых у меня пока был Рыжий, которого я в глаза не видел и которому, судя по всему, уже задолжал. Судя по телу Климова, оно было не особо тренированное, но по крайне мере не жирдяй. Ничего, подкачаюсь, отточу приёмы, вспомню удары. Набью костяшки на кулаках, укреплю запястья, чтобы руки не сломать при ударах.

Я дошёл до выхода из двора и вернулся. Встал сбоку от подъезда, где из кухни меня не было видно, посмотрел на окна комнаты. Там горел свет. По потолку прошла чья-то тень, потом другая, поменьше. Таня наверно ещё не легла. Наверняка обижалась, что ей не дали погулять, и теперь торговалась за лишние полчаса перед телевизором.

Подняться бы ещё раз. Просто сесть на кухне, доесть картошку. Мать сказала бы, что остыла, и поставила сковородку на огонь, микроволновок тогда не было. Отец ворчал бы из комнаты, Таня опять притащила б свои карандаши. Я постоял, пока в подъезд не вошли две женщины, и едва не пошёл следом за ними.

Теперь надо было возвращаться к Климову, пока ещё помнил дорогу.

Глава 3. Климов, ты чего?

Утром опять потянуло к матери. Хоть возле подъезда постоять, посмотреть, как мать выйдет в магазин. Помочь сумку донести. Она бы, конечно, перепугалась: вчера муж выгнал, сегодня под окнами караулит. Хорош помощник.

Вечером ведь решил: всё, хватит туда лезть, сначала надо понять, кто такой Климов, где взять денег, чего от него хочет Рыжий. Решил и лёг спать. А толку. Ночь прокрутился. Рёбра ныли, пару раз вроде отрубался, потом открывал глаза и опять лежал в потолок зырил. Почему-то вспомнилось, как мать поправляла мне одеяло. Я уже в школу ходил, считал себя взрослым, а она всё равно зайдёт, подоткнёт у ног, натянет повыше: «Спи, зайка». За этого зайку я с ней ругался. Говорил: мам, ну какой зайка, я уже большой. Особенно боялся, что при ком-нибудь ляпнет. Она кивала, серьёзная такая, мол, всё поняла. Через два дня опять зайка.

Потом ни с того ни с сего полез в голову ковёр над кроватью. Красно-коричневый, с завитками, и в этих завитках я находил всякие рожи. Вот мужик с длинным носом, чуть левее собака, выше чудище. Лежал и пальцем по стене водил, обводя рисунки. Мать заходила: «Ты опять не спишь. И я полночи про этот ковёр думал. Висит он сейчас или сняли? Совсем дурь. Вспомнил, как отец его на деревянную планку вешал. А зимой снимали и снежком чистили, потом хлопушками били, и на месте ковра оставался прямоугольный пыльный след.

Уже и утро наступило, и солнце в грязные окна лучи пустило, и пить хотелось нестерпимо, а лежал, злился на себя и ковырял засохшую кровь на губе.. Вдруг в дверь не начали колотить. Звонок что ли у рукастого Климова не работал?

— Климов! Я знаю, что ты дома. Открывай давай. Пашку вчера послал, я тебя ждал до ночи. Ты там сдох, что ли? Открывай

Сдох, дорогой, только тебе от этого легче не станет. В комнате всё было на прежних местах: телевизор с снятой задницей, кассеты на полке, видики и паяльники и всякая мне малоинтересная хрень на столе. Ночью я ещё надеялся, что посплю и хоть что-нибудь про хозяина этой красоты вспомню. Ни хрена. Даже где у него чистые трусы, не знал. Зато люди за дверью уже требовали Климова, и с этим можно было работать. Проще всего идти через знакомых.

Я поднялся, натянул джинсы, в шкафу нашёл чистую майку.

Прошёл в коридор, открыл. В комнату вошёл рыжий мужик с большим пакетом, плотный, лет тридцати, в джинсовой куртке. Посмотрел моё разбитое лицо, покачал крупной башкой. Под глазом, ближе к уху у него самого расплылся синяк, так что посочувствовать мы друг другу могли.

— Ну и где ты вчера был? Я один там весь день сидел. За «Шарпом» приходили, за тем видиком, который ты во вторник обещал. Потом баба с двумя мужиками за «Электроном» припёрлась, вообще орала, деньги назад требовала. Я ей что должен был сказать? Что Климов нас всех послал и дома отлёживается? Мне тоже досталось, если ты забыл, только я почему-то работаю.

Рыжий отодвинул платы на столе в сторону и поставил пакет.

— Дверь закрой, — сказал я.

Рыжий глянул на меня как на идиота, вышел в коридор, захлопнул дверь и вернулся уже на ходу продолжая:

— Я тебе в понедельник что сказал? «Шарп» до среды сделать. Мужик вчера два раза приходил за мафоном, сегодня опять придёт. Ты ему головку обещал поменять — где головка? Потом этот телек проклятый: баба аванс оставила, ты сказал, там строчка и за вечер управишься. Я полез — там вообще половина платы снята. Куда ты её дел? И ещё «Панасоник» на полке стоит, на него пассик привезли, только пассика я тоже не нашёл. Ты мне хоть бумажку оставляй, когда всё раскидываешь, я ж не телепат.

Я сел на диван и слушал, придерживая ладонью бок. Из его ругани понемногу складывалась жизнь Климова. У нас, оказывается, была мастерская: чинили телевизоры и видаки, Рыжий принимал заказы, мотался за деталями, разговаривал с клиентами и забирал деньги. Иногда, судя по всему, ещё и обещал за двоих. Слова «строчка», «головка», «пассик» я пока складывал в одну кучу. Для Рыжего имели значение. Для меня — примерно как китайская грамота.

— Три тысячи долларов, Сань. В пятницу придут. Сегодня среда. Я вчера домой вернулся, жена спрашивает, когда деньги будут? А я ей даже сказать не могу, сколько мы теперь должны. Она меня вместе с этой мастерской сожрёт. Ты собираешься что-нибудь делать?

Я встал и поискал кружку. На дне осталось немного воды, которую я вчера пил, когда пришёл от родителей, сейчас глотнул.

Есть хотелось до дурноты. Вчера у матери съел одну картофелину, потом купил на остановке пирожок в киоске, попытался скушать, но после удара, пропущенного от отца, челюсть заломило: жевать было больно, я выбросил в мусорку. Теперь жалел. Надо было размочить оставить. Вспомнил, как в детстве я крошил хлеб в сладкий чай и ел ложкой, матушка ругалась, что свинячу.

Я поставил кружку и спросил Рыжего, откуда взялись три тысячи.

— Ты сейчас серьёзно? Восемь видиков, которые Глухой нам на ремонт дал. Ты их сделал, я отдал. Теперь эта сука говорит, что аппаратов не видел. По три сотни штука — две четыреста. И ещё шестьсот сверху, за то, что мы его, видите ли, неделю за нос водим. Я тебе позавчера это уже объяснял.

— То есть он хочет, чтобы мы за восемь его видиков заплатили целиком?

— А ты только понял? Поздравляю. Видики в ремонте были, якобы пропали, значит, нужно вернуть всю стоимость и за беспокойство.

— А бумага есть, что ты их отдал? Слышь, Рыжик, не лей мне в уши.

Я посмотрел на мужика, видимо зло, и он заткнул пасть.

Рыжий отвёл глаза и полез в пакет и вытащил видеомагнитофон без крышки.

— На, этот посмотри. Мужик заберёт, остаток принесёт, хоть за помещение заплатим. Ленту жуёт. Ты раньше говорил, что жевание — ерунда сделать, проблема с подмоткой.

Рыжий положил аппарат мне на колени и принялся шарить по столу в поисках отвёртки. Я заглянул внутрь. Видеомагнитофоны в моей жизни были. Покупал, продавал, однажды даже взял два вместо денег, потому что должник очень убедительно плакал, а взять с него больше было нечего. Потом выяснилось, что оба не работают. Должник, естественно, сильно удивился и предложил привести мастера. Так и не привёл, козёл.

Внутри аппарата теснились железки, проводки, какие-то колёсики. Блестящий круглый барабан выглядел важнее остального, и я попробовал его повернуть. Рыжий отстранил мою руку.

— Ты башку-то не трогай. Совсем, что ли? Смотри подмотку. На отвёртку.

Он наклонился надо мной и стал показывать. Я смотрел на его палец. От того, что он тыкал в одну железку, потом в другую, понятнее не становилось. Очень хотелось, чтобы тело Климова сейчас вспомнило собственное ремесло. Руки-то его, глаза его, ожог возле ногтя тоже его. Я взял отвёртку и не знал, куда её сунуть.

— Климов, ты чего?

— Не соображаю я сейчас. Убери.

— Ты хотя бы посмотри. Я мужику обещал.

Я поднял аппарат и отдал ему. Рыжий принял машинально, прижал к животу.

Я сказал:

— Ты всем что-то обещал, теперь давай разберёмся, что из этого ещё можно выполнить. Сядь. И объясни про восемь аппаратов. Кому отдал, когда, кто при этом был.

Он стоял, держа видеомагнитофон, и смотрел на меня как на идиота, я даже проверил рукой, застёгнута ли ширинка на джинсах.

— Ты чего со мной разговариваешь как…

Он не договорил. В дверь постучали. Рыжий поставил аппарат на стол и пошёл открывать.

— Лен, поговори с ним. Я уже не знаю. Совсем дураком стал.

Вошла девушка, с сумкой через плечо и небольшим пакетом в руке. Волосы стянуты резинкой, светлая блузка помята под ремнём сумки. Она была бледная и явно хотела спать. Я это заметил сразу, потому что она задержалась у двери и зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони. Потом увидела мою физиономию.

— Это где ты ещё успел?

— Упал вчера.

— Я его не трогал, — поспешно сказал Рыжий.

— Тронул бы ты меня…

Лена поставила пакет, освободила стул и велела мне пересесть ближе к окну. Я послушался. Она взяла меня за подбородок и повернула голову. Хватка у девушки была рабочая, без церемоний. Я попытался отстраниться — держала крепко.

— Не дёргайся. Позавчера мне уже хватило. Ты вчера куда пропал? Я заходила, у тебя закрыто. Соседка сказала, ушёл.

— По делам.

— По каким делам с такой головой? Саш, я с дежурства, давай хотя бы сегодня без твоего упрямства. Тошнило? Рвало?

Пока она задавала вопросы и возилась с моей губой, я смог её рассмотреть. Обычная молодая девчонка, хорошенькая, только сейчас сердитая. На пальце след от зелёнки. Часы на тонком ремешке надеты циферблатом внутрь. Она подвинула их выше по руке, чтобы не мешали, и полезла в пакет за ватой.

Это была Елена Соколова, двадцать один год, медсестра, подруга Климова со школы. Всё это я в тот день узнал понемногу, из разговоров. Пока знал только имя и то, что девушке придётся врать. Она уже сидела с этим парнем после избиения, видела его беспомощным и сейчас пришла опять. Я таких людей в прежней жизни особенно не берег.

— Говорит, не помнит ничего, — сообщил Рыжий. — Я ему про работу, он меня спрашивает, какие аппараты. Вот сейчас отвёртку взял, будто первый раз.

Лена повернула мою голову к себе.

— Что именно не помнишь?

— Кусками. То вспоминается, то пусто. И голова болит. Извини.

В голову тут же полезло: сейчас спросит, как её зовут, где учились, с кем за партой сидел. Я чуть было не добавил, что со школьных лет особенно многое выпало, но вовремя заткнулся. Лена смотрела на меня, а я смотрел на неё.

— Тебе нужен врач, — сказала она. — Позавчера надо было ехать. Сегодня поедешь.

— Я бы с удовольствием, Лен, только они в пятницу придут, — вмешался Рыжий. — Там врач нужен будет уже нам обоим. Ты закончишь, мы в мастерскую сходим, он хоть посмотрит, что надо доделать, чтобы людям объяснить, когда работу отдавать. У нас жопа. Двойная жопа: клиентура и долги.

— Ты его позавчера привёл и бросил.

— Куда бросил? Я тебе оставил.

— Я медсестра, Серёжа. Ты разницу понимаешь? Он сидел, засыпал, толком ответить не мог. Я тебе сказала, надо в больницу.

— А он не захотел. Мне силой на горбу тащить?

Лена закончила с губой, велела не лезть к ней руками и сходила на кухню выкинуть использованную вату. Я поблагодарил.

Лена кивнула на разобранные видаки.

— Ты из-за видиков позавчера встать пытался с дивана и всё хотел доделать. Говорил, завтра надо отдать. Я тебя удержать не могла, а ты мне объяснял, что там заедает. Помнишь? Теперь вот Сергей пришёл тебя уговаривать…

Я покачал головой.

***

В мастерскую мы пошли втроём. Лена заявила, что из мастерской поведёт меня к врачу, поэтому спорить с её присутствием было неудобно. Рыжий Сергей по дороге пытался выяснить, когда я снова смогу работать. Лена сказала, что сейчас важно здоровье. Мужик обиделся: дела не ждут, надо делать. Мне эта перебранка дала возможность узнать кое-что о них обоих и спокойно дойти.

Мастерская была в двадцати минутах от моего дома, в противоположной стороне от дома родителей, и занимала две комнатушки в полуподвале. У запертой двери ждал мужик. Рыжий начал рассказывать про заболевшего мастера, но мужик слушать не захотел: заболевший мастер обещал всё ещё вчера. Посмотрев на меня, клиент велел хотя бы вернуть видеомагнитофон целым.

— Завтра зайдите, — сказал Рыжий. — Завтра точно.

Мужик ушёл, а я дождался, пока он отойдёт подальше.

— Ты сейчас опять зачем обещал?

— А что мне ему сказать? Что ты по мозгам получил и теперь ни хрена не умеешь? Тогда завтра все прибегут своё забирать. Заказы наши отдадут другими, а авансы отдавать придётся. Ты хоть соображай, прежде чем говорить.

Я хотел посоветовать ему не учить меня соображать, но придержал язык. Здесь он был прав. Я не знал ни заказчиков, ни сроков, ни того, сколько чужих денег успел потратить Климов. Вылезать с советами было рановато. Вчера отцу уже насоветовал.

За прилавком стояли стеллажи с аппаратурой, дальше — рабочая комната. На столе у окна лежал паяльник, висела лампа с длинной шеей, а баночки с винтами и деталями были подписаны. Вот здесь Климов, оказывается, поддерживал порядок. Дома жил как попало, зато на работе каждую железку раскладывал по месту.

Рыжий достал из ящика тетрадь и шлёпнул передо мной.

— Твоё. Только потом туда же убери. Ты же сам орёшь, когда кто-то трогает.

Я открыл. Даты, фамилии, модели, суммы. Почерк мелкий, злой, буквы норовят зацепить друг друга. Листал осторожно, между страницами торчали какие-то клочки, квитанции. Увидел восемь строк, объединённых скобкой. Сверху «Гл.».

— Наши?

Рыжий заглянул через плечо.

— Они. Один ты долго делал, детали не было. Я тебе её два раза возил, в первый раз не ту купил. Последний закончил, позвонили, забрали. Теперь требуют обратно. Ну что, помогла тетрадь?

— Сколько тебе платили за ремонт?

— Деньги мы поделили. Я тебе твою долю отдал.

— Я не про долю.

Рыжий назвал сумму. Я прикинул. Ради такого стоило повозиться, особенно если работа шла постоянно.

— Глухой всё время технику привозил?

— Постоянно. Мы с ним полгода работали, всё нормально было. Ты же сам радовался, когда партию привезли. Сидел, считал, сколько заработаешь. А теперь на меня так смотришь, будто я восемь твоих личных видиков куда-то дел.

— Я ещё ничего не сказал.

— А я тебя знаю.

Историю он рассказал сам, без моих понуканий, ему очень хотелось объяснить, почему он прав. Глухой позвонил и предупредил, что приедут за аппаратурой. Через какое-то время появился фургон, светлый, с усатым водителем и молодым парнем в помощниках. Водителя Рыжий раньше кажется видел с Глухим, но мельком, и это не точно. Три аппарата были в коробках, остальные завернули в старое одеяло. Расписку не взяли, потому что до этого другие люди от Глухого никогда с расписками дело не имели. Так работали. Да хоть бы и взяли, это просто бумажка.

Я слушал, разглядывая записи. На трёх строках были длинные номера. На остальных ничего похожего не нашлось. Возле последнего аппарата Климов нарисовал жирный восклицательный знак и написал «ФАК!». Видимо, этот был тот самый, с которым мучился.

— Кто здесь был, когда грузили?

— Я. Ты…

Рыжий замолчал, потёр нос. Лена сидела возле двери, сумку поставила на колени.

— Не надо меня сейчас для компании приписывать, — сказал я. — Если я тоже занимался отгрузкой — говори. Если нет, так и запишем.

— А ты хочешь, чтобы только я крайним остался? Сначала деньги пополам, потом я один дурак? Очень хорошо устроился.

— Серёг, если я в это время своими делами занимался, а ты скажешь, что сидел рядом, тебе потом даже про фургон не поверят. Я спрашиваю, кто видел передачу видаков. Я видел?

Он отошёл к прилавку. Что-то там перекладывал, потом вернулся с отрывным календарём, исписанным с обратной стороны.

— Пашка должен был заезжать. Я ему за рейс задолжал, он приходил ругаться. Только это могло быть на день раньше. И мужик один свой телевизор ждал. Сидел там, на стуле, всё рассказывал, что я его обманул, деталь поменял на старую.

Я подвинул к нему карандаш.

— Вот их и вспомни. День уточни. Позвони мужику, спроси. Пашку найдёшь — с ним поговори. А номера остальные где могут быть?

— Где ты их написал, там и могут.

Я посмотрел на стеллаж. Бумаг было достаточно, Климов явно не страдал страстью к уборке.

— Значит, будем искать.

— Ты будешь искать. Мне работать надо.

Он сказал это резко и сразу продолжил, уже не давая вставить слово:

— Мне, Сань, эту мастерскую терять нельзя. Я за неё ещё не рассчитался. За инструмент тоже торчу. Ты сюда с паяльником пришёл, а я деньги занимал на остальное. Дома жена, ребёнок, им есть надо. Я могу с Глухим договориться, чтобы по частям отдавать, но тогда ты тоже будешь платить. А то ты сейчас бумажки поищешь, ничего не найдёшь и скажешь: я тут ни при чём, я мастер, меня обидели. Нет, дорогой. Так не пойдёт.