
Полная версия:
Сон Безликой
Он поднялся. Ноги дрожали, но держали. Помещение было небольшим — вросшая в землю клетушка с высоким потолком, терявшимся в белесой дымке. В центре, между четырьмя колоннам стоял прозрачный гроб.
Он сделал шаг, другой. Подошёл и заглянул внутрь.
Она лежала с закрытыми глазами. Белое платье, расшитое золотыми нитями, покрывало её тело до самых щиколоток. Волосы, тёмные, чуть вьющиеся, разметались по подушке, а на лбу покоилась маленькая диадема. Лица её Пётр не видел. Оно было скрыто, будто за туманом, хотя глаза его были открыты, а стекло — прозрачным.
— Кто ты? — хотел спросить он, но голоса не было.
Пётр медленно обошёл гроб. С каждым шагом ему казалось, что за ним кто-то наблюдает. Не она — она лежала неподвижно. Кто-то другой. Пётр оглянулся — никого. Только стены, таблички, да странный свет.
Он тряхнул головой и принялся осматривать помещение.
Первая табличка висела справа от входа. На ней были вырезаны знаки, похожие на змеиную чешую — ни одного знакомого символа. Вторая — слева. Те же непонятные черты, но другие, более угловатые. Пётр провёл по ним пальцем. Знаки не шевелились. Только холодный металл, только вмятина от букв.
Третья табличка оказалась выше, почти под потолком. На ней он узнал латынь — те же слова, что уже видел во сне. Occiditis Deum.
Четвёртая табличка гласила: Quomodo ipse me interficere. Пётр перекрестился. Он не понимал, зачем эти слова здесь, в этом странном месте, но они холодили душу хуже любого ветра.
А пятая... пятая была не на латыни. Это был русский язык, но не тот, на котором говорили в Ярославле. Буквы были почти те же, но как будто кто-то их сделал другими, и слова складывались в речи незнакомые, непривычные.
Он остановился. Смысл ускользал, но ритм — этот странный, ломаный ритм — задел что-то глубоко внутри. Кто бы ни сочинил эти строки, он был не здешним. Или не теперешним. Слишком странные слова для человека, который живёт в избе, пашет землю и ходит в церковь по воскресеньям.
Пётр перечитал ещё раз. В голове зашумело. Кто-то невидимый снова стоял рядом — он чувствовал его дыхание, почти слышал, как бьётся чужое сердце. Но оглянувшись, никого не увидел. Только пустоту.
Он вернулся к гробу. Женщина лежала всё так же неподвижно, с лёгкой улыбкой на губах, которую нельзя было разглядеть сквозь туманную дымку. Но Пётр знал, что она улыбается. Пётр протянул руку и коснулся стекла. Оно было тёплым. Живым. На поверхности стелка лежали золотые пчелки. Петр взял одну и положил в карман.
— Почему ты снишься мне? — подумал Петр, ведь голоса у него не было.
Она не ответила. Но стекло под его пальцами чуть прогнулось, будто кто-то нажал на него с другой стороны. Пётр отдёрнул руку. Посмотрел вокруг. Никого.
— Здесь кто-то есть? — задал он немой вопрос в пустоту.
Тишина. Только свет, льющийся из ниоткуда, и шевелящиеся буквы на табличках.
Пётр перевёл взгляд на женщину. Она была прекрасна. Даже не видя лица, он знал — оно прекрасное. Такое, какое бывает только во сне, и только когда спишь так глубоко, что не можешь проснуться.
Он наклонился ниже. Почти коснулся губами прозрачной крышки.
— А если я тебя поцелую, — подумал он, — ты проснёшься?
И в тот же миг откуда-то издалека, из-за стен, из-под пола, из самой темноты, которая сгустилась в углах, донёсся голос. Женский. Как вой ветра он отдался эхом внутри усыпальницы. Он не принадлежал той, что в гробу. Он был другим — живым, дерзким, почти злым.
— А ты попробуй!
— Кто здесь? — подумал он.
Но никого не было. Ощущение чужого присутствия исчезло.
Пётр бросился к выходу, нащупал дверь, толкнул её и вывалился в темноту.
И тут Петр действительно очнулся.
Над ним висело бледное утреннее небо, и где-то рядом перекликались дозорные. Лес стоял обычный — сосны, берёзы, сугробы. Никакой красной стены, никакого прозрачного гроба, никаких шевелящихся знаков.
— Живой? — Андрей тряс его за плечо. — Ты где пропадал? Мы всю ночь искали!
Пётр сел. Голова гудела, в ушах звенело, на губах остался привкус — странный, металлический, как кровь.
— Сколько меня не было? — спросил он.
— Всю ночь! — сказал Андрей. — Конь твой без седока прибежал, мы думали, ты замёрз где-то. Как ты вышел?
— Не знаю, — ответил Пётр. — Не помню.
Он поднялся на ноги, отряхнул снег. В кармане что-то звякнуло. Он сунул руку и достал маленькую золотую пчёлку.
— Это откуда? — спросил Андрей.
— Не знаю, — повторил Пётр. Он сжал пчелу в кулаке и спрятал за пазуху.
Лес молчал. Ни шёпота, ни воя, ни чужого присутствия. Только снег скрипел под ногами, да дозорные перекликались на опушке.
— Едем, — сказал Андрей. — Прошка ругается.
— Едем, — ответил Пётр.
Он вскочил на коня, и обоз тронулся в сторону Рязани. Пётр ехал и всё время вертел в руке золотую пчёлку.
Следующие дни Петр пытался понять: сон это был, или явь? Если сон, то почему золотая пчелка из склепа осталась при нем? Если это было на яву, то почему, когда он очнулся, никакого склепа и рядом не было.
Глава 17
Новгород - город четырех господ
Весна 1242 года пришла на новгородскую землю поздно, но дружно. Снег сходил с полей за неделю, обнажая чёрную, набухшую влагой землю. Кричали грачи, шумели полые воды, и только на Чудском озере ещё держался лёд — там, где семь недель назад кипела сеча, где железо ломалось о железо, а русские мужики стояли насмерть против немецкой свиньи.
Новгород встречал победителей.
Город стоял на обоих берегах Волхова, растянувшись вдоль реки на добрых три версты. Со стороны Ильменя его огораживал деревянный детинец — крепость из дубовых брёвен, поставленных на высоком валу. Внутри детинца теснились княжеский двор, владычные палаты, дома знатных бояр и главный собор — Святая София, чей золотой купол видели все, кто подходил к городу с озера.
На той стороне реки, на Торговой стороне, шумел Ярославов дворище — главный торг Новгорода, место, где сходились купцы из Ганзы, из Шведского королевства, из Ливонии и из всех русских земель. Там же, под сводами каменных арок, заседало новгородское вече — самый шумный и самый своенравный совет во всей Руси.
Но власть в Новгороде была не у князя и не у веча. Истинная власть принадлежала четырём боярским кланам, поделившим город на четыре части. Каждая часть жила по своим законам, имела свои улицы, свои церкви, свою дружину — и ревностно следила, чтобы сосед не захватил лишнего.
Первая сторона — Плотницкий конец.
К югу от детинца, вдоль берега Волхова, раскинулись владения рода Мишиничей — самых старых и самых богатых бояр Новгорода. Их земля называлась Плотницким концом, хотя плотников здесь было не больше, чем в других концах. Просто когда-то давно, ещё при Ярославе Мудром, первый Мишинич построил здесь мост через Волхов, и пошла слава.
Улицы Плотницкого конца были мощёны деревом, дома — рублены из толстых сосновых брёвен, а на крышах многих теремов красовались резные коньки, покрытые сусальным золотом. Здесь жили не просто бояре — здесь жила знать, которая помнила, как торговала с самим византийским императором, как посылала свои ладьи в Царьград и как принимала послов из Священной Римской империи.
Мишиничи были людьми степенными, неспешными. Они носили длинные кафтаны из заморского сукна, ели с серебряных блюд и пили вино из западных земель. Они не любили спешки, не любили шума, не любили, когда кто-то пытался указывать им, как жить. В их конце было больше церквей, чем в любом другом, — двенадцать каменных храмов, сложенных из плитняка и белого камня. Звонили они не часто, но когда звонили — звон стоял над всем городом, тревожный и печальный, как напоминание о том, что ни богатство, ни знатность не спасут от стрелы татарской или меча немецкого.
На улицах Плотницкого конца было чисто. Снег здесь сгребали первыми, навоз с дорог убирали сразу, а по вечерам зажигали смоляные факелы в железных корзинах — так, чтобы купцы и послы, направляющиеся к Мишиничам, не споткнулись в темноте.
Вторая сторона — Славенский конец.
Напротив Плотницкого конца, на Торговой стороне Волхова, располагались владения рода Нередичей. Их земля называлась Славенским концом, потому что именно здесь, по преданию, жили первые словене, основавшие Новгород за триста лет до Рюрика.
Нередичи были людьми иного склада. Они не кичились древностью рода — они кичились деньгами. Их конец был шумным, грязным, вечно пьяным и вечно торгующим. Здесь стояли главные весы города, здесь хранились эталоны мер и весов, здесь собирали пошлины с купцов, приплывших с юга и запада. Амбары Нередичей ломились от воска, мёда, мехов, льна и кожи. Их дворы были забиты товаром, их сундуки — серебром, а их души, как поговаривали в других концах, были давно проданы дьяволу за лишнюю гривну.
Славенский конец был самым многолюдным. Здесь ютились ремесленники, рыбаки, грузчики, мелкие торговцы — все те, кто крутился вокруг больших денег, но сами этих денег никогда не имели. Дома в Славенском конце лепились друг к другу, как соты, и пахло здесь не смолой и сосной, а рыбой, кожей, квашеной капустой и человеческим потом.
Нередичи не любили церквей. В их конце стояла всего одна — Иоанна Предтечи на Опоках, и та была построена не на их деньги, а на складчины купцов, торгующих воском. Зато любили они бани. Дюжина бань, чёрных и белых, дымила в Славенском конце с утра до ночи, и пар валил из них такой густой, что в иные дни Волхова не было видно с того берега.
Третья сторона — Загородский конец.
К западу от детинца, за старым рвом, начинались земли рода Захарьиных — людей, которые не были ни самыми богатыми, ни самыми древними, но были самыми хитрыми. Их конец назывался Загородским, потому что когда-то, очень давно, он находился за городской стеной. Но город вырос, стены отодвинулись, а название осталось.
Загородский конец был самым зелёным. Здесь не было тесных улочек и высоких теремов — здесь, среди садов и огородов, стояли просторные боярские усадьбы, окружённые дубовыми заборами. Захарьины не любили суеты. Они держали пасеки, разводили лошадей, торговали с низовскими землями и редко вмешивались в городские распри. Но когда вмешивались — исход спора был предрешён.
Захарьины были мастерами договариваться. Они дружили с князем, когда нужно было надавить на вече. Они дружили с вечем, когда нужно было осадить князя. Они давали деньги в долг и списывали долги, когда это приносило выгоду. О них не говорили плохо — и не говорили хорошо. Их просто боялись.
В Загородском конце не было рынков, не было бань, не было шумных торжищ. Зато была тишина. Тишина, в которой рождались заговоры, подписывались тайные грамоты и решались судьбы тех, кто считал себя хозяином Новгорода.
Четвёртая сторона — Гончарский конец.
На южной окраине Торговой стороны, где Волхов делал крутой поворот, располагались владения рода Онцифоровичей — людей, которые недавно выбились в знать и ещё не забыли, что такое работать руками. Их конец назывался Гончарским, потому что здесь жили гончары, кузнецы, плотники, кожевенники — вся та чернь, которая кормила город и которую город презирал.
Онцифоровичи были иными, чем другие бояре. Они не гнушались сидеть за одним столом с ремесленниками, не боялись вымазаться в глине или саже. Их богатство было не в сундуках, а в руках — в руках тех мастеров, которые работали на их земле и считали их своими заступниками перед лицом княжеской власти и вечевой знати.
Гончарский конец был самым бедным и самым гордым. Здесь не было каменных церквей — только деревянные, с покосившимися крестами. Здесь не было мощёных улиц — только грязь, в которой тонули колёса возов. Здесь не было золота на крышах — только солома, смешанная с глиной.
Но здесь была сила. Сила людей, которые умели держать в руках молот, топор и гончарный круг. Сила, которую не купить за серебро и не взять числом. Онцифоровичи знали это. Потому и держались.
Четыре конца, четыре клана. Они враждовали, мирились, снова враждовали. Они тянули князей на свою сторону, подкупали вечников, вырезали друг у друга скот и жгли амбары. Но когда враг подступал к стенам Новгорода — они вставали плечом к плечу. Как встали и сейчас.
Весной 1242 года, когда весть о Ледовом побоище разнеслась по улицам, город гудел как растревоженный улей. Плотницкий конец славил князя Александра за то, что он сберёг новгородскую торговлю от немецкого засилья. Славенский конец подсчитывал убытки и прикидывал, сколько можно будет взять с пленных немцев за выкуп. Загородский конец молчал и ждал — как всегда. А Гончарский конец праздновал. Не так, как праздновали бояре — тихо, с достоинством. Гончары выкатили на улицу бочки с брагой, кузнецы жгли костры до самого утра, а плотники сколотили высокую виселицу — для тех, кто предал Псков и перешёл на сторону врага.
— Князь Александр идёт! — кричали мальчишки на улицах. — С победой идёт!
И город ждал. Четыре конца, четыре клана, одна земля.
Глава 18
Въезд победителя
Новгород встретил князя хмурым утром, когда туман над Волховом ещё не рассеялся, а колокола Святой Софии уже гудели на всю округу. Весть о победе на Чудском озере пришла за два дня до того, как войско подошло к городским воротам, и за это время Новгород успел переболеть лихорадкой ожидания.
Сейчас город стоял притихший. Даже вечно шумный Славенский конец замер в напряжённом молчании. Люди высыпали на улицы, забирались на крыши, на заборы, на стены детинца — лишь бы увидеть того, кто сломал хребет немецкой свинье.
Первыми показались дозорные — десяток конных ратников в лёгких кольчугах, с копьями наперевес. За ними, на расстоянии стрелы, ехали основные силы. Колонна растянулась на полверсты: пешие ратники, обоз с ранеными, телеги с трофейным оружием и доспехами. А в середине, окружённый личной дружиной, ехал сам князь Александр Ярославич.
Он был не в парадном облачении — в простой кольчуге, без плаща, с перевязанной левой рукой. Лицо его, обветренное и уставшее, хранило спокойствие, которое многие приняли за гордость, а немногие — за то, чем оно было на самом деле: глубокую, выжженную внутреннюю пустоту после сечи, где полегли тысячи.
— Князь! — закричали первые ряды. — Князь Александр! Невский!
Имя подхватили сотни, потом тысячи голосов. Князь поднял здоровую руку, приветствуя народ, но не улыбнулся. Глаза его шарили по толпе, ища среди встречающих тех, кто правил Новгородом на самом деле.
Ворота детинца были распахнуты настежь. На площадке перед Софийским собором уже собрались бояре — все четыре конца. Мишиничи в длинных суконных кафтанах, с серебряными цепями на шеях. Нередичи — поскромнее, но с лицами, привыкшими считать чужие деньги. Захарьины — в тёмных одеждах, почти сливающиеся с серым утренним светом. И Онцифоровичи — простые, в кожаных куртках, с мозолистыми руками, которые они не прятали, а выставляли напоказ, как знак того, что они не изнеженные бояре, а люди дела.
Князь спешился у паперти, подошёл к владыке — тот держал крест для благословения. Александр поцеловал крест, перекрестился и обернулся к боярам.
— С победой тебя, княже, — сказал старший Мишинич, кланяясь. — Земля новгородская не забудет твоего подвига.
— Не забудет, — повторили остальные.
Александр кивнул, не ответив. Он знал цену этим поклонам. Те же самые бояре полгода назад кричали на вече, что он слишком молод, чтобы воевать с немцами. Те же самые прятали свои кошельки, когда нужно было собирать рать. Те же самые — но об этом он узнал позже — вели тайные переговоры с немецкими купцами о том, чтобы сдать Новгород в Ганзу.
— Где пленные? — спросил князь.
— В порубах, княже, — ответил Нередич. — Ждут твоего слова.
— Веди.
Порубы находились на Ярославовом дворище, под каменными сводами. Туда же привели пленных рыцарей — человек тридцать, не больше. Остальные или утонули в озере, или полегли на льду. Рыцари стояли, сняв шлемы, бледные, в изодранных плащах с красными крестами. Некоторые молились, некоторые смотрели в землю, некоторые — с вызовом на новгородских бояр.
За ними, в отдельной клети, сидели литвины. Их было больше — почти полсотни. Измождённые, в лохмотьях, с обмороженными ногами и руками. Они не смотрели на победителей с вызовом. Они смотрели с надеждой, которую уже почти потеряли.
Александр подошёл к клети, присел на корточки, заглянул внутрь.
— Кто старший? — спросил он.
Один из литвинов поднял голову. Молодой, лет двадцати, с чёрными волосами и глубокой раной на щеке. Витень. Тот самый, что убил немецкого командора и приволок его тело к ногам князя.
— Я, княже, — сказал Витень на ломаном русском.
— Расскажи, как ты оказался в немецком войске.
Витень рассказал. Немногословно, без жалоб. Как сожгли его деревню, как убили брата, как его самого пригнали силой, как заковали в цепи и заставили идти на Русь. Как он не хотел убивать, но убивал, потому что иначе убили бы его.
— Я не враг тебе, княже, — закончил он. — Я враг тем, кто пришёл на твою землю.
Александр поднялся и повернулся к боярам.
— Их отпустить.
Наступила тишина. Потом заговорил Нередич, тот самый, что считал чужие деньги:
— Княже, это пленные. За них можно получить выкуп. Каждая голова — серебро.
— Я сказал — отпустить, — повторил Александр. — Их пригнали силой. Они не выбирали, с кем воевать.
— Княже, — вмешался старший Мишинич, — литвины — народ дикий. Отпустишь — завтра снова придут с немцами.
— Не придут, — сказал Александр. — Потому что я отпущу их не с пустыми руками. Каждый получит по куску хлеба, по мере тулупа и по серебряной монете на дорогу. И они расскажут своим родичам, как русский князь поступил с теми, кто не желал ему зла.
— Это лишняя трата, — буркнул Нередич.
— Это — умная трата, — отрезал князь. — Враг, которого ты отпустил с добром, перестаёт быть врагом. А враг, которого ты ограбил и унизил, останется врагом навсегда.
Бояре переглянулись. Захарьины молчали — они всегда молчали в таких спорах, выжидая, чья возьмёт. Онцифоровичи кивнули — им было не жалко серебра, которого у них и так не было.
— Вече решит, — сказал Мишинич.
— Вече решит, — согласился Александр. — Но я скажу вечу то же, что сказал вам. А теперь — готовьте пир. Победителей чествовать.
Вече собралось к полудню. Зазвонил вечевой колокол — низко, тревожно, как перед бурей. На Ярославово дворище сбежались тысячи новгородцев. Плотницкий конец стоял плотной стеной, Славенский — шумной толпой, Загородский — молчаливой группой в стороне, а Гончарский — впереди всех, потому что они пришли первыми и никому не уступали место.
Александр вышел на помост, поднял руку. Шум стих.
— Новгородцы! — сказал он. — Мы победили. Немцы бежали, их рыцари в наших порубах, их магистр ушёл под лед с позором. Но победа далась нелегко. Полегли наши братья, отцы и сыновья. И сегодня мы не только празднуем — мы поминаем.
Он перекрестился, и тысячи рук поднялись одновременно.
— А теперь — о пленных. Немецких рыцарей мы обменяем на наших людей, которых держат в ливонских замках. Это закон войны. А литвинов, которых немцы пригнали силой, я приказываю отпустить. Каждому — хлеб, тулуп и серебро на дорогу.
Толпа загудела.
— Зачем им серебро? — крикнул кто-то из Славенского конца. — Пусть сами добывают!
— Они добыли, — ответил Александр. — Они добыли своей кровью на льду Чудского озера. Витень, литвин, убил немецкого командора и принёс мне его плащ. Он воевал, потому что его заставили. Но он воевал честно.
— А если он врет? — крикнул другой голос.
— Не врет, — сказал князь. — Я видел его в бою. И если кто-то здесь сомневается в моём слове — пусть выйдет и скажет в лицо.
Никто не вышел.
— Отпустить! — крикнули в Гончарском конце. — Они не наши враги!
— Отпустить! — подхватили в Плотницком.
Нередичи молчали. Но они видели, как поворачивается ветер. И когда вечевой колокол зазвонил в третий раз — за отпущение, голосов «за» оказалось больше.
Александр кивнул. Стражники открыли клеть.
Литвины выходили медленно, щурясь на свет. Витень шёл первым. Он опустился на колени перед князем.
— Вставай, — сказал Александр. — Ты свободен.
— Я останусь, — сказал Витень. — Если позволишь. У меня нет дома. Немцы сожгли мою деревню, убили брата. А ты дал мне надежду. Я хочу служить тебе.
Александр посмотрел на него долгим взглядом.
— Служи, — сказал он. — Новгородская земля велика. Место для честного воина найдётся.
Пир начался к вечеру.
Столы накрыли прямо на улицах — в Плотницком конце на широкой площади у церкви Ильи Пророка, в Славенском — на Ярославовом дворище, в Гончарском — у кузниц, где огонь горел и без того. Пили мёд, ели жареного гуся, пели песни. Старые воины рассказывали, как бились, молодые — как не струсили. Дети бегали между взрослыми, изображая мечи палками, и кричали: «Бей немца! Бей свинью!»
Витень не пил. Он сидел в тени у стены Святой Софии, сжимая в руке краюху хлеба, и смотрел на толпу. Он не понимал языка, но понимал радость. Эту радость он не чувствовал уже давно — с того дня, как немцы пришли в его деревню.
Князь Александр ушёл в детинцы рано — усталость взяла своё, да и рука болела. Дружинники разбрелись по городу. Витень остался один. Он не знал, куда идти, но знал, что здесь, в этом шумном, чужом городе, ему предстоит начать новую жизнь.
И вдруг он услышал голоса. Говорили тихо, почти шёпотом, но ветер доносил слова.
— …князь глуп, он не понимает, что война не кончена. Немцы вернутся.
— А мы будем готовы.
— Мы уже готовы. Переговоры идут. Ганза даст нам место, если мы откроем ворота.
— Тише! У стен есть уши.
— Не бойся. Здесь только свои.
Витень замер. Он не разобрал имён, но запомнил голоса — два мужских, один низкий, другой скрипучий, как несмазанная телега. И ещё одно слово: «Ганза».
Он не знал, что это значит. Но знал — это опасно. Опасно для князя, который дал ему свободу. Опасно для города, который принял его. Опасно для него самого.
Он отполз в тень, потом встал и пошёл к детинцу — туда, где лечили раненых, где, наверное, был и князь.
Ночь опустилась на Новгород. Звёзды горели ярко, отражаясь в чёрной воде Волхова. Витень сидел у костра вместе с ратниками княжеской дружины и смотрел на огонь. В ушах всё ещё звучал тот разговор. Он не знал, кому рассказать. Не знал, поверят ли ему. Но знал — молчать нельзя.
— Завтра, — сказал он себе. — Завтра скажу.
А сегодня — пусть город празднует. Завтра начнётся новая битва. Не на льду, а в улицах, на вече, в боярских палатах. И Витень, бывший литовский пленник, оказался в самом её центре.
Глава 19
Торг у Афанасьева
Наутро после пира Витень проснулся на сеновале, в сарае княжеской дружины. Голова гудела от выпитого накануне мёда, но не так сильно, как хотелось бы — он пил мало, боялся потерять бдительность. Сквозь щели в стенах пробивался серый новгородский свет, пахло сеном, лошадьми и чем-то ещё — то ли дымом, то ли квашеной капустой.
Он пощупал за пазухой. Золотая цепь была на месте — тяжёлая, тонкой работы, с мелкими звеньями, которые переливались даже в этом скудном освещении. Плащ командора, свёрнутый в тугой узел, лежал под головой вместо подушки. Добротное сукно, подбитое мехом — не чета его рваной куртке.
— С добрым утром, литвин, — сказал вошедший ратник. — Князь велел передать — если хочешь остаться, ищи себе кров. Дружинникам место в казармах есть, но ты вроде как сам по себе.

