
Полная версия:
Сон Безликой
Князь Василий Всеволодович придержал коня, поднял руку, давая знак остановиться. Он смотрел на ворота долго, молча, и Пётр заметил, как дрогнули его плечи, когда он перекрестился.
— Здесь мой отец, — сказал князь негромко, не оборачиваясь, — проходил в последний раз, когда шёл на Сить.
Никто не ответил. Пётр опустил голову, и все, кто был в обозе, сняли шапки. Тишина стояла такая, что слышно было, как снег скрипит под копытами коней.
— Княже, — подъехал воевода Прошка, — нас ждут.
— Едем, — коротко бросил Василий Всеволодович и тронул коня.
Они въехали в ворота, и Пётр почувствовал, как тьма арки накрыла его на мгновение, а потом вынесла в город, который был одновременно величественным и израненным.
Улица, что вела от Золотых ворот к княжескому дворцу, была широкой, мощёной деревом, но по краям её всё ещё чернели пепелища. Пётр видел сгоревшие срубы, из которых торчали обугленные брёвна, как рёбра мертвецов. Рядом с ними уже поднимались новые избы — свежие, золотистые, пахнущие смолой. Люди шли по своим делам: кузнец тащил вязанку дров, бабы с коромыслами спешили к колодцу, дети играли в снежки у чьего-то крыльца. Жизнь возвращалась, но память о пожаре была в каждом углу, в каждом взгляде.
— Гляди, — шепнул Андрей, толкнув Петра локтем. Он показал на стену Успенского собора, что открывался справа.
Пётр поднял глаза и ахнул. Собор был огромен — выше всего, что он видел в Ярославле. Белокаменный, с золотым шлемом центрального купола и тремя меньшими главами по углам, он стоял на высоком берегу, господствуя над городом. Но и здесь следы войны были видны: стены в нескольких местах были выщерблены, на паперти зияла пробоина от камнемётного снаряда, а один из приделов был затянут лесами — его восстанавливали заново.
— Здесь молился великий князь Юрий перед тем, как уйти на Сить, — сказал Прошка, поравнявшись с Петром. — И сюда его тело привезли, когда нашли.
— А что, не в Ярославле похоронили? — спросил Пётр, хотя ответ знал.
— Сюда привезли. В Успенском соборе покоятся все великие князья. — Прошка помолчал. — Кроме тех, кто в Орде сгинул.
Они проехали мимо Дмитриевского собора — поменьше, но искуснее украшенного. Его стены были покрыты резьбой: львы, птицы, грифоны, диковинные травы и цветы, лики святых — всё это было вырезано в камне с таким мастерством, что Пётр замер, разглядывая. Он слышал, что этот собор строил ещё Всеволод Большое Гнездо, дед нынешнего великого князя, и что резьба на нём — книга, которую можно читать как Священное Писание.
— Когда-то и в Ярославле так строили, — заметил Андрей, но Пётр не ответил. Он думал о том, сколько мастеров погибло, сколько секретов ушло с ними.
Княжеский дворец находился на высоком берегу Клязьмы, рядом с Успенским собором. Это был не один терем, а целый комплекс — деревянные хоромы, соединённые переходами, с высоким крыльцом, резными наличниками и золочёной кровлей. Перед дворцом расчищали площадь: мужики с лопатами откидывали снег, показывая брусчатку. Ворота были распахнуты, и во дворе уже стояли сани с припасами — видно, князь Ярослав Всеволодович, отец Александра Невского, готовился к своему отъезду.
Василия Всеволодовича встретил наместник — пожилой боярин с седой бородой, в тяжёлой шубе, накинутой поверх кольчуги. Они обнялись по-родственному, о чём-то заговорили, и Пётр с Андреем вместе с другими ратниками направились к отведённым для них избам на посаде.
Вечером их позвали во дворец. Пётр, переодевшись в чистое, шёл по широкому переходу, разглядывая резные столбы и росписи на стенах. Здесь было богаче, чем в Ярославле, но чувствовалось, что многие палаты стоят пустыми — не хватает людей, не хватает средств, чтобы содержать всё это великолепие.
В малой трапезной, куда их провёл слуга, уже собирались. У дальней стены, под образами, сидел великий князь Ярослав Всеволодович, рядом с ним — его воевода. По правую руку от князя расположился князь ярославский Василий Всеволодович с Прошкой. Напротив них двое местных бояр, что ведали княжеским двором и обозом. А ближе к выходу, на лавке, устроились Александр и Борис — оба уже без доспехов, но при мечах, как и полагалось ратникам в чужом городе.
Петра с Андреем посадили рядом с ними. Борис, увидев Петра, расплылся в широкой улыбке:
— Петр Иванович, садись, не стесняйся.
— Он хлопнул Петра по плечу, отчего тот едва не клюнул носом в стол.
Ужин начался с молитвы. Князь Василий Всеволодович встал, и все поднялись следом. Короткая, твёрдая молитва о путниках, о здравии великого князя Ярослава, о победе русского воинства. Пётр крестился вместе со всеми, но краем глаза смотрел на иконы в тяжёлых окладах, на высокие своды, на резные столбы, что держали потолок. Здесь, во Владимире, даже воздух был другим — древним, настоянным на молитвах и славе.
Подали наваристую уху, потом жареного гуся с кашей, пироги с рыбой и грибами. Князь и наместник говорили о делах — о том, как идёт сбор дани, какие вести из Орды, когда великий князь Ярослав Всеволодович собирается в путь. Петр прислушивался, но большая часть разговора была ему непонятна — слишком много имён, слишком много условностей, в которых он ещё не разбирался.
— А что слышно о князе Александре? — спросил Прошка у князя Ярослава, когда подали мёд. — Говорят, на Чудском озере битва была.
Наместник отставил кубок, покачал головой:
— Гонцы не приходили. Только слухи. Кто говорит — разбили немцев, кто — полегли наши. Немецкая сила, сказывают, велика. Сам магистр с ними.
— Магистр, говоришь, — протянул Василий Всеволодович. — Значит, всерьёз пошли.
— Всерьёз, княже. Псков взяли, новгородских земель коснулись. Князь Александр, говорят, собирал рать по всем волостям.
— Соберёт, — твёрдо сказал Прошка. — Я его знаю. Ещё по Неве помню. Он не отступит.
За столом повисла тишина. Александр, до этого молчавший, поднял голову:
— А если и бились уже, то пора бы и вестям быть. Дорога от Чудского до Владимира — не месяц пути.
— Значит, не пришли ещё, — наместник развёл руками. — Или не с чем прийти.
— Не каркай, боярин, — осадил его князь Василий, но голос его дрогнул. — Александр Ярославич — воин славный. И земля за него.
— Княже, — подал голос Борис, неожиданно серьёзный. — Я в Новгороде бывал. Тамошние мужики — кремень. А коли князь Александр с ними, то и немцу не сдобровать.
Пётр слушал и думал о том парне, что встретил в Ярославле — о посланце князя Александра. Интересно, где он сейчас? Может быть, там, на льду, рубится вместе с князем? Или уже пал?
— А ты, Петр, — вдруг обратился к нему Прошка, — что думаешь? Видел ты посланца княжеского. Каков он показался?
Пётр смешался под взглядами, но ответил твёрдо:
— Мужик крепкий. Воин. Такие не бегут и не сдаются. Коли князь Александр такими людьми окружён, то устоит.
— Молодец, — кивнул Прошка. — Правильно мыслишь.
Князь Василий усмехнулся, поднял кубок:
— За князя Александра! И за всех, кто на Чудском озере. Бог даст, скоро вести добрые придут.
— За Александра! — подхватили за столом.
Пили мёд, говорили о своём, о дороге. Борис, оживившись, начал рассказывать владимирским боярам, как они с Александром в прошлом году медведя в лесу брали — приукрашивал, конечно, но так складно, что даже князь Ярослав Всеволодович слушал, разинув рот. Александр только качал головой, но не перебивал, только иногда подливал себе и соседям.
Вдруг Петр спросилу всех:
- А что вы знаете про Черное болото?
Один из владимирских бояр тут же отозвался:
- Странное это болото, с людьми всякое происходит там. Кто-то говорит, что это нечистая сила с людьми шутки шутит. Другие говорят, что воздух там отравлен, вот и происходят видения разные. А есть те, кто верит, что болото урок людям преподает, да каждому свой. А кто думает, что сокровенные желания исполняет.
Другой боярин отвечал первому:
- А помнишь Тимофея седого, как бахвалился, что пойдет бить татар? А только каждый вечер ходил в погреб биться с брагой.
Тут все засмеялись.
- И что же случилось с Тимофеем? - спросил Петр
- Пошел Тимофей в сторону этого болота. И пропал. Через неделю вернулся седым. Рана была в плече, - отвечал первый боярин
- Потом ко мне в терем явился, говорит мол: княже, бил я татар вместе с русскими дружинами. Награду требовал, боярство просил. Да только все знали, что Тимоха до браги очень охош. Да и под хмельное дело сочинять может.
- А что за русские дружины? - спросил Петр.
- А кто его знает? Выдумал наверно. Мог бы сказать, что вместе с новогородцами или смолянами бился, но тогда можно было бы отправить гонца и проверить, - сказал боряин владимирский Щукин.
Пётр, отодвинув пустую миску, смотрел в окно, где за морозными стёклами уже темнело, и думал о том, как много разных людей собрала сегодня эта земля — ярославцев, владимирцев, новгородцев, как их всех ведёт одна вера и одна надежда, что когда-нибудь всё это кончится, и можно будет жить не в страхе, а в мире.
После ужина, когда гости разошлись, Пётр вышел на крыльцо вместе с Александром и Борисом. Ночь опустилась на Владимир, и город спал, укутанный снегом. С реки тянуло холодом, но небо над соборами было чистым, и звёзды горели ярко.
— Как рука? — спросил Пётр у Александра.
— Заживает, — тот разжал и сжал пальцы. — К Орде, даст Бог, оклемается.
— А ты, Борис, про медведя-то правду сказал?
Борис хохотнул:
— А то! Только медведь тот был с годовалого телёнка, и мы его не брали, а он нас гонял. Но боярам это знать ни к чему.
— Типун тебе на язык, — усмехнулся Александр. — Пошли, братцы. Завтра рано вставать.
Они спустились с крыльца, и снег под ногами заскрипел вразнобой, трое ратников, разных по роду и судьбе, но вместе идущих в одну сторону — в Орду, в неизвестность, в суровое будущее.
А над ними, над Владимиром, над Золотыми воротами, над Успенским собором, стояли звёзды. Они светили так же ярко, как в тот вечер, когда они въезжали в Ярославль, и Петру показалось на миг, что он видит во тьме чей-то лик — ему даже показалось, что это лик из зеркала Ярослава Мудрого.
Он перекрестился и вошёл в тепло.
Глава 15
Волхвы
Утром они выехали из Владимира. Направились в сторону Рязани. Следующую ночь они провели в поле. Ночь выдалась глухая. Месяц спрятался за тучи, и лес стоял чёрной стеной, в которой не разглядеть и трёх шагов. Костры догорели, ратники спали, и только дозорные перекликались на опушке, да ветер гулял по верхушкам сосен, стряхивая снег с веток.
Пётр не спал. Он лежал в шатре, слушал, как похрапывает Андрей, и думал о своём. Сон не шёл. Тогда он поднялся, накинул тулуп и вышел в ночь.
Мороз хватанул за щёки, но Пётр не чувствовал холода. Ноги сами понесли его в глубь леса, туда, где между стволами мерцал странный свет — не лунный, не костровой, а какой-то другой, зелёный, дрожащий, как болотный огонёк.
Он вышел на поляну и остановился.
В середине, вросший в землю по самую вершину, стоял камень. Серый, шершавый, весь в трещинах, словно его били молниями с самого сотворения мира. Вокруг камня горели плошки с жиром, и пламя их было не жёлтым, а синим, почти прозрачным, и не грело — только светило. А у камня, скрестив ноги, сидели двое. Старые, согбенные, в рубищах, подпоясанных лыком. Один держал посох, увитый сушёными травами и медвежьими клыками, другой — деревянную чашу, из которой поднимался пар, но не тёплый, а холодный, как дыхание зимы.
— Садись, — сказал тот, что с посохом. Голос его шуршал, как сухая листва, которую ветер гонит по замёрзшей земле.
Пётр не сел. Он положил руку на меч и спросил:
— Вы волхвы?
— Мы те, кто помнит, — ответил второй, отставляя чашу. — А ты — тот, кто ищет. Садись, не бойся. Здесь не куют железа и не рубят голов.
Пётр опустился на пень. Снег под ним не хрустнул — замер, словно тоже слушал.
— Вы говорите, что помните, — сказал Пётр. — Что вы помните?
— Всё, — ответил старший. — Или почти всё. Наши отцы помнили то, что видели их отцы. А те — то, что видели отцы их отцов. И так до тех пор, пока память не уходит в такую глубь, где уже нет имён, нет лет, нет даже самих людей. Только земля. Только небо. Только то, что между ними.
Он поднял посох и коснулся камня. На мгновение Петру показалось, что камень дрогнул, словно живой.
— Этот камень старше нас, — продолжал волхв. — Старше нашего народа. Он был здесь, когда первые люди вышли из леса и увидели звёзды. И звёзды тогда были другие. И небо было другим. И время текло иначе — медленнее, гуще, как смола. А потом что-то случилось. Время ускорилось. Или распалось на нити. И мы начали учиться видеть эти нити.
— Как можно увидеть время? — спросил Пётр.
— Не каждому дано увидеть течение времен, — проговорил младший волхв. — Но если ты в Великом узле, то время тебя избрало.
— Избрало? — удивился Петр. — Для чего?
— Для больших свершений, что изменят ткань мироздания, помогут будущему свершиться. Наши предки говорили: время — это река, но не та, что течёт от истока к устью. Время — это река, которая течёт во все стороны сразу. И только избранные временем могут увидеть этот Великий узел целиком. Где прошлое видно столько же четко, как и уже произошедшее будущее.
— А вы изрбанные? Вы видите время? — тихо спросил Пётр.
Волхвы переглянулись.
— Что вы видите?
— Шёпот, — сказал младший. — Тысячи голосов, которые говорят одновременно. Одни рассказывают о том, что было. Другие — о том, что будет. А третьи — о выборе, который меняет судьбы.
Он замолчал, и в тишине Пётр услышал, как капает вода. Среди зимы, среди мороза — капает, будто где-то рядом тает лёд.
— Как вы понимаете, что должно быть, а чего быть не должно? — спросил Пётр, чувствуя, как мороз бежит по спине.
— А ты знаешь, как отличить правду ото лжи? — ответил старший. — Или добро от зла? Никто не знает. Но когда слышишь — понимаешь. Так и мы. Мы слушаем, и внутри нас что-то щёлкает, как сухой сук под ногой. «Это — правда. Это — ложь. Это — будет. Это — не будет». Не ошибаемся. Почти никогда.
— Почти?
— Бывает, что голоса спорят. Тогда мы молчим и ждём. Время само рассудит.
Он зачерпнул горсть снега, сжал в кулаке, разжал — на ладони лежала капля воды.
— Вот. Только что было землёй, стало водой. А завтра станет паром и уйдёт в небо. И вернётся снегом через год. Где она была, когда ты смотрел? Везде. И нигде. Так и время. Настоящее, прошлое и будущее тесно связано. МЫ привыкли, что прошлое влияет на будущее. Но иногда будущее влияет на прошлое и настоящее сильнее. Оно — клубок. И в этом клубке всё смешалось: то, что было, и то, что будет, и то, что только хочет родиться. А мы видим нити. Не все, но некоторые.
— Вы говорите, что видите нити, — сказал Петр наконец. — Вы видели мою?
Волхвы переглянулись. Старший усмехнулся, младший покачал головой.
— Если мы тебе скажем, что ты погибнешь в Орде, ты продолжишь свой путь туда? — спросил старший
— Наверно не продолжу, останусь ждать князя в Рязани, или вернусь в Ярославль.
— А если бы мы сказали, что ты совершишь подвиг в Орде, который заставит всех князей объединиться против иноземцев, ты бы поехал и ждал момента, чтобы совершить какое-нибудь безумство.
— Все так, — сказал Петр, — но к чему это?
— Чтобы ты исполнил предначертанное, чтобы не вводить тебя в морок, мы не должны раскрывать твою нить.
Старший поднялся, опираясь на посох, и подошёл к камню. Положил руку на холодную поверхность.
— Наши предки, анты, знали Великие узлы. Они называли их «вратами», хотя никто не помнит, куда эти врата вели. Может, в другие времена. Может, в другие миры. Может, просто вглубь себя. Они ходили туда, когда хотели увидеть то, что скрыто. И возвращались — не всегда. Но те, кто возвращался, приносили знание.
— Какое знание?
— О том, что должно быть. И о том, чего быть не должно. Иногда это знание спасало целые роды. Иногда — губило. Потому что не всякому дано смотреть в клубок. Иной увидит и ослепнет. Иной увидит и сойдёт с ума. А иной увидит и станет тем, кем должен был стать с самого начала.
Волхв замолчал. В наступившей тишине Пётр услышал, как далеко в лесу завыл волк. Или ему показалось.
— А что там, в узле? — спросил он. — Как он выглядит? Что люди там видят?
— Каждый видит по-своему, — ответил младший. — Может, себя. Может, того, кто был до тебя. Может, того, кто придёт после. А может, того, кто ещё не родился, но уже впрялся в ткань. Пряха её прядёт, но нить ещё не вышла на свет. А ты — тот, кто может помочь ей выйти. Или помешать. Не разобрать.
Волхв отнял руку от камня, и на мгновение Петру показалось, что на камне остался отпечаток — светящийся, пульсирующий. Но тут же погас.
— Я пойду, — сказал Петр.
Он развернулся и пошёл прочь с поляны. На опушке он обернулся. Волхвы всё так же сидели у камня, плошки горели синим пламенем, и в этом свете лица стариков казались не лицами, а масками, за которыми — бездна.
— Надеюсь, свидимся еще! — крикнул он.
Старший волхв поднял посох, и в ночи мелькнул белый клык, привязанный к древку.
В шатре Пётр долго не мог уснуть. Он лежал, смотрел в тёмный полог и слушал, как стучит сердце.
Он закрыл глаза. И увидел — на миг, на одно короткое мгновение — не лицо, не образ, а только тень. Тень женщины в белом, которая стояла у воды и ждала. Может, его. Может, своего времени. Может, чего-то, чему еще нет имени.
«Кто ты?» — хотел спросить он, но не смог.
А тень подняла руку и коснулась его лица. Холодными, прозрачными пальцами. Или ему только показалось.
Он открыл глаза. В шатре было темно. Рядом похрапывал Андрей. Где-то за стеной перекликались дозорные.
Пётр перекрестился, медленно, вдумчиво, и прошептал:
— Господи, если Ты есть, направь. Если это бесовское наваждение — отведи.
И в ответ — тишина. Но в тишине этой ему почудился шёпот. Или ветер. Или вода капала где-то далеко.
Он закрыл глаза и провалился в сон. И в ту ночь ему не снились ни горы, ни огни, ни замок на вершине. Только ровная чёрная гладь, туман над водой и тишина, в которой кто-то ждал.
Глава 16
Черный лес
Обоз двинулся на рассвете. Небо над головой было бледным, выцветшим, как старая береста, и солнце так и не показалось из-за туч. Пётр ехал в хвосте колонны, рядом с Андреем, но не разговаривал — всё ещё переваривал ночные речи волхвов. В голове гудело, как в улье, и каждое слово стариков всплывало снова и снова, складываясь в странные узоры, которые не хотели распутываться.
К полудню лес, тянувшийся вдоль дороги, стал гуще. Сосны расступились, уступив место вековым елям, чьи лапы свисали почти до самой земли, заслоняя свет. Дорога сузилась, превратившись в тропу, едва различимую под снегом. Воевода Прошка велел двигаться медленнее, выставил дозорных вперёд.
— Земли рязанские, — сказал он, поравнявшись с Петром. — Здесь леса дремучие, народ тёмный. Не отставай.
Пётр кивнул, но сам почувствовал вдруг странное беспокойство. Воздух стал плотным, как перед грозой, хотя небо оставалось чистым. Лошадь под ним прянула ушами, захрапела, и Пётр погладил её по холке, успокаивая.
— Тихо, тихо, — прошептал он.
А потом ему показалось, что из глубины леса на него кто-то смотрит. Не зверь — человек. Или не человек. Он резко обернулся, но за деревьями никого не было. Только стволы, чёрные, мшистые, да снег, лежащий неровными сугробами.
— Тебе не нравится этот лес, — сказал Андрей, заметив его взгляд.
— Не нравится, — признался Пётр. — Слишком он… молчаливый.
Действительно, лес молчал. Ни птичьего крика, ни треска веток, ни даже ветра. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки падают на шапки ратников, как поскрипывают сёдла, как дышат кони. И в этой тишине Петру чудился какой-то шёпот — едва уловимый, на грани слышимого. Он не мог разобрать слов, но знал — они там, за стволами, в глубине.
К вечеру, когда колонна остановилась на ночлег, Пётр решил отъехать ненадолго, чтобы осмотреть окрестности. Прошка не запрещал — лес казался спокойным, да и далеко отъезжать никто не собирался.
— Только не теряйся, — бросил воевода. — Заночуем здесь, до Рязани ещё день пути.
Пётр кивнул, отвязал коня и двинулся в лес.
Сначала он ехал неглубоко, всё время видя сквозь деревья отблески костров. Но потом лес сомкнулся за его спиной, и огни исчезли. Пётр оглянулся — позади были только ели, чёрные, непроницаемые, и ни одного просвета.
— Ничего, — сказал он себе. — Поеду прямо, а там развернусь.
Он ехал дальше. Минут десять, двадцать, полчаса. Лес не кончался. Деревья становились всё толще, сучья всё ниже, снег всё глубже. Лошадь тяжело дышала, и Пётр чувствовал, как она устала.
— Не нравится тебе здесь, — прошептал он. — Мне тоже.
Он натянул поводья, разворачивая коня. Но лес не выпускал. Куда бы он ни поворачивал, всюду были одни и те же ели, одни и те же сугробы, одна и та же тишина. Солнце уже село, и в лесу стало совсем темно. Пётр вытащил трутницу, но руки дрожали, и огонь никак не зажигался.
— Господи, — прошептал он. — Помоги.
В ответ — тишина. Только шёпот, который стал громче. Теперь Пётр различал в нём отдельные звуки: чьи-то шаги, чьё-то дыхание, чей-то смех — далёкий, холодный, как скрип снега под ногами.
Он спешился. Конь встал, опустив голову, и мелко задрожал. Пётр взял его под уздцы и пошёл вперёд, сам не зная куда. Ноги проваливались в снег по колено, валенки намокли, и холод начал пробираться под тулуп.
А шёпот становился всё отчётливее. И вдруг Петру показалось, что деревья — не деревья вовсе. Что за их корами скрываются лица. Старые, сморщенные, с провалами вместо глаз. Они смотрели на него. Следили. Улыбались.
— Кто вы? — крикнул Пётр. Голос его прозвучал глухо, словно он кричал в подушку.
Деревья молчали. Но одно из них, самое толстое, с искривлённым стволом, вдруг шевельнулось. Не от ветра — ветра не было. Оно шевельнулось само, как живое, и из него потянулись чёрные корни, похожие на пальцы.
Пётр попятился, споткнулся о корягу и упал в снег. Конь рванул поводья, вырвался и умчался в темноту, растворившись между стволами.
— Андрей! — закричал Пётр. — Прошка! Княже!
Никто не ответил. Только шёпот. А потом — голос. Женский. Тихий, как шелест листьев.
— Не бойся.
Пётр вскочил, оглядываясь. Вокруг — только деревья.
— Где ты? — спросил он, и голос его сорвался.
— Здесь, — ответил голос.
— Покажись!
Но голос разразился диким ведьминским хохотом.
А Петр на минуту потерял созание.
Пётр открыл глаза и увидел над собой потолок — высокий, сложенный из тёсаного камня, с побелевшими от времени швами. В воздухе пахло воском, пылью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, как от старых цветов, которые держат в запертом сундуке. Свет лился откуда-то сверху, ровный, бледный, не похожий ни на дневной, ни на лунный. Он не грел и не слепил — просто был.
Пётр сел. Под ним оказался холодный каменный пол. Вокруг — стены из красного кирпича, сложенные так плотно, что меж ними не просунуть и лезвия ножа. На стенах висели таблички с непонятными знаками — не буквы, не руны, а какие-то черты и крючки, складывающиеся в слова, которых Пётр не знал. Но некоторые из них шевелились. Прямо на глазах. Буквы перетекали одна в другую, как вода в ручье, и от этого зрелища начинала кружиться голова.

