
Полная версия:
Сон Безликой
— Сам по себе, — согласился Витень. — А где здесь можно обменять золото на дом?
Ратник усмехнулся:
— Сходи на Торговую сторону. Там, у моста, сидит один купец — Афанасьев его кличут. Он и ссуду даст, и жильё подыщет, и заложенное примет. Только смотри в оба — Афанасьев хитер, он тебя без порток оставит, если глаз не навостришь.
— Спасибо, — сказал Витень, натягивая сапоги. — Я в Литве не с худшими торговался.
Торговая сторона гудела как растревоженный улей. Узкие улочки, мощённые брёвнами, были забиты народом — купцы выкрикивали товар, бабы с корзинами пробивались к рыбным рядам, дети носились между ног, а нищие тянули руки к каждому, у кого звенел кошелёк. Витень пробирался сквозь толпу, прижимая к груди узел с плащом. Цепь он предусмотрительно спрятал за пазуху — не хватало ещё, чтобы какой-нибудь лихой человек захотел познакомиться с ней поближе.
Дом Афанасьева нашёлся быстро — его указал каждый второй. Небольшая лавка под вывеской «Товары из-за моря», рядом с ней — покосившееся крыльцо и дверь, обитая железными полосами. Витень постучал. Ему открыл маленький толстый человек в суконном кафтане, с хитрыми глазами и жидкой рыжеватой бородкой.
— Чего надо? — спросил он, оглядывая Витеня с головы до ног. Вид литвина в рваной одежде, но с гордой осанкой, видимо, вызвал у него сомнения.
— Князь Александр велел передать, — сказал Витень, решив не церемониться. — У меня есть товар. Хороший товар. Тебе будет интересно.
Афанасьев помедлил, потом отошёл в сторону, пропуская гостя.
— Заходи. Только не вздумай обманывать — у меня свои люди и в детинце, и на вече. Обидишь меня — пожалеешь.
— Не обижу, — пообещал Витень. — Я сам обижаться не люблю.
Внутри лавка оказалась больше, чем казалась снаружи. Вдоль стен тянулись стеллажи с товаром — меха, воск, мёд, куски заморского сукна, пара немецких мечей в ножнах, какие-то склянки с цветными жидкостями. В углу, за дубовым столом, сидел писарь с гусиным пером. Афанасьев устроился напротив, сложил пухлые руки на животе и уставился на Витеня.
— Ну, показывай свой товар.
Витень вытащил из-за пазухи золотую цепь. Бросил её на стол.
Звякнули звенья. Писарь поднял голову, глаза его округлились. Афанасьев же, напротив, прищурился, взял цепь двумя пальцами, поднёс к свету, повертел, понюхал — будто пес, который берёт след.
— Откуда у тебя это? — спросил он.
— Взял у немецкого командора. На Чудском озере.
— Взял или снял с мёртвого?
— С живого, — сказал Витень. — Потом он стал мёртвым.
Афанасьев усмехнулся, но глаз не отвёл.
— Золото хорошее, чистое. Вес... — он подкинул цепь на ладони, прикидывая, — вес изрядный. Но это ещё не всё? У тебя в узле что-то ещё.
— Плащ, — сказал Витень, развязывая узел. — Тоже командорский. Сукно, мех, вышивка. Дорогая вещь.
Плащ развернулся во всей красе — тёмно-синее сукно, подбитое лисьим мехом, на груди — вышитый серебряной нитью крест. Афанасьев провёл по нему рукой, цокнул языком.
— Хороша вещь. Но как её продать? Крест-то немецкий. Кому он нужен в Новгороде? Разве что перешить.
— Перешей, — равнодушно сказал Витень. — Или отдай в церковь, скажешь, что трофей. Святые отцы не побрезгуют.
— Ты, я вижу, не промах, — хмыкнул Афанасьев. — Ладно. За цепь и плащ даю... десять гривен серебром.
Витень молча собрал плащ, взял со стола цепь и двинулся к выходу.
— Двадцать, — сказал он, не оборачиваясь.
— Стой! — крикнул купец. — Какое двадцать? Ты с ума сошёл, литвин! Это же не лошадь, не корова, это золото! Его ещё продать надо, а на продаже я теряю.
— Ты не теряешь, — сказал Витень, поворачиваясь. — Ты наживаешь. Я даю тебе товар, за который ты получишь в два раза больше. А я прошу только дом. Не боярские хоромы — простую избу. С печкой, с крышей, чтобы не текла. И чтобы во дворе колодец был.
Купец задумался. Почесал бородку.
— Изба у меня есть, — сказал он. — На Гончарском конце, недалеко от кузниц. Не новая, но крепкая. Крыша прохудилась, правда, но это дело поправимое. Колодца нет, зато река рядом.
— Река — это не колодец, — возразил Витень. — Зимой к реке не подойдёшь.
— Так я тебе и колодец вырою! — воскликнул Афанасьев с видом человека, который только что потерял тысячу гривен. — Найму мастеров, всё сделают. И крышу починят. И печку сложат новую. И двор огородят. Только добавь ещё что-нибудь.
— Нет у меня ничего, — сказал Витень. — Всё отдал.
— А оружие? — спросил Бонасье. — У тебя меч есть? Кольчуга?
— Меч у меня есть, — сказал Витень. — Кольчуги нет. Немцы сняли, когда в плен брали.
— Жаль, — вздохнул Афанасьев. — Ну да ладно. Бывает. Итак, цепь и плащ за избу с починкой, с колодцем, с оградой... и ещё я добавлю тебе два мешка овса для коня и пятину серебра на первое время. Идёт?
— Пятину? — переспросил Витень. — Ты меня за нищего держишь? Десятину.
— Семь.
— Десять.
— Восемь, и по рукам.
— Девять, и я добавлю тебе на память вот это, — Витень вытащил из кармана маленькую золотую монету, которую нашел в карманах командора. — Мелочь, а приятно.
Купец взял монету, поднёс к носу, повертел.
— Серебро?
— Золото.
— Золото? — Афанасьев поскрёб монету ногтем. — И правда золото. Странная работа. Не наша, не немецкая. Откуда?
— Не знаю, — честно сказал Витень. — Среди трофеев попалась.
— Ладно, — Афанасьев спрятал монету в кошель. — Девять гривен серебром, изба с починкой, колодец, ограда, два мешка овса. И чтоб духу твоего больше здесь не было, литвин. А то я разорюсь с такими торгами.
— Не разоришься, — сказал Витень. — Ты, я вижу, мужик хитрый. У тебя ещё и не такие сделки впереди.
Они ударили по рукам. Купец вздохнул, достал из-под прилавка ключ, нацарапал на бересте адрес.
— Вот, держи. Завтра же пошлю плотников. Через седмицу будешь жить как боярин. А теперь — проваливай, не отвлекай от дел.
Витень вышел на улицу, сжимая в кулаке ключ и девять серебряных монет. Солнце уже поднялось высоко, и Торговая сторона гудела ещё громче. Мимо прошёл патруль княжеских дружинников — они кивнули ему, как своему.
Он пошёл к мосту, на другую сторону Волхова. Изба, о которой он только что сторговался, была где-то в Гончарском конце, среди кузниц и кожевенных мастерских. Пахло там, наверное, дымом и дёгтем, но это был запах работы, запах жизни. Не то что в немецких лагерях, где пахло кровью и смертью.
Витень остановился на середине моста, глядя на воду. Волхов катил свои воды широко и спокойно, отражая голубое весеннее небо.
— Дом, — сказал он себе по-литовски. — У меня теперь есть дом.
Он сунул ключ за пазуху, поправил меч и зашагал дальше. Впереди было ещё много дел — и разговор с князем о том, что он подслушал у стен Софии, и новая жизнь в чужом городе, и война, которая, он знал, ещё не кончилась.
Но сегодня он был свободен. И это стоило всех золотых цепей на свете.
Глава 20
Между сном и явью
Рязанская земля тянулась бесконечными полями, где снег лежал рваными лоскутами, обнажая чёрную, маслянистую землю. Солнце грело по-весеннему, но Пётр не чувствовал тепла. Внутри него поселился холод — не тот, что от мороза, а другой, глубокий, который не согреешь ни тулупом, ни костром.
Он ехал молча, перебирая в пальцах золотую пчёлку. Она лежала на ладони, тяжёлая, тёплая, живая — маленький комочек чего-то, который никак не вязался с реальностью. Пётр смотрел на неё и думал: если бы он мог разорвать этот комочек пополам, оттуда, наверное, потекла бы не кровь — потекла бы тьма.
Андрей несколько раз пытался заговорить с ним, но Пётр отвечал односложно, и тот отстал. Даже Александр с Борисом, обычно не лезшие в душу, поглядывали на него с беспокойством. Но никто не спрашивал. В походе каждый носил свою ношу. А ноша Петра была невидимой, но тяжёлой, как свинцовый крест.
Ночью, когда обоз встал на стоянку, Пётр не пошёл к костру. Он отошёл в сторону, к старому дубу, чьи корни торчали из земли, как скрюченные пальцы утопленника. Сел на поваленный ствол, обхватил колени руками и уставился в небо.
Звёзды висели низко, почти касаясь макушек деревьев. Они были не такими, как над Владимиром, — здесь они казались чужими, холодными, равнодушными. Словно смотрели на него с высоты тысячелетий и знали то, что ему не дано узнать никогда.
Пётр вытащил пчёлку. Она блеснула в свете далёких костров, и на миг ему показалось, что на её крыльях шевелятся какие-то знаки — не вырезанные, не выкованные, а живые, пульсирующие, как вены под кожей. Он зажмурился, открыл глаза — знаки исчезли. Или ему только почудилось.
— Откуда ты? — спросил он у пчёлки шёпотом.
Пчёлка не ответила. Но в тишине ему послышался далёкий смех — не злой, не весёлый, а какой-то… пустой. Как смех того, кто давно умер, но забыл об этом.
Он сунул пчёлку за пазуху и закрыл глаза, пытаясь восстановить ту ночь. Лес. Голос. Женский смех, переходящий в вой. Потом — провал. Чёрная яма, в которую он упал и падал, казалось, целую вечность. А потом — комната. Красные стены, бледный свет, и прозрачный гроб, в котором лежала она.
Он помнил всё до мельчайших подробностей: запах воска и пыли, шевелящиеся буквы на табличках, стихи, написанные языком, которого не могло существовать во Владимирской земле. Он помнил, как наклонился к стеклу, как почти коснулся губами прозрачной крышки, как подумал: «А если я её поцелую, она проснётся?»
И тогда кто-то ответил ему. Не она — другая. Голос, полный жизни и презрения, прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно: «А ты попробуй».
Пётр вздрогнул. Даже сейчас, наяву, этот голос заставил его сердце биться чаще. В нём было что-то неправильное — как если бы мёртвая заговорила живым голосом или живая заговорила голосом мёртвой. Он не мог объяснить это чувство, но оно жило в нём, грызло изнутри, как червь.
Он попытался отбросить эмоции и подойти к случившемуся как к загадке, которую надо решить.
Может все-таки это был сон?
И всё, что он видел, приснилось ему. Заблудившись в лесу, он уснул под деревом — от холода, усталости, страха. И мозг, уставший от перехода, смешал в кучу всё: рассказы Гриньки о богине мерян, легенду о зеркале Ярослава Мудрого, проповеди митрополита о деятельном православии, даже те странные стихи, которые он когда-то слышал от захожего калики, бредящего на паперти. И из этого мусора родился сон — яркий, страшный, но всего лишь сон.
Тогда пчёлку — он просто нашёл в лесу, пока бродил в темноте. Утром он очнулся, зажав ее в кулаке.
Пётр вытащил пчёлку, поднёс к глазам. Она блестела, как живая, и ни один камень в мире не мог бы дать такого отсвета — тёплого, маслянистого, похожего на закатное солнце.
А может действительно это было наяву?
И он действительно попал в странное место — подземелье или склеп, вырытый под лесом древними мастерами. Там стоял гроб с телом богатой женщины — может, княгини, может, знатной боярыни. На стенах висели таблички с надписями — может, на греческом, может, на латыни. Он взял одну из золотых пчёлок, что лежали на стекле. Потом потерял сознание от страха или усталости, и его выбросило наружу — может, кто-то перенёс его, пока он был без памяти.
Пётр оглянулся на лес, чернеющий в отдалении. Он помнил, что утром, когда Андрей нашёл его, он осмотрел всё вокруг. Никаких дверей, люков, провалов. Только снег, деревья и его собственные следы, которые вели в никуда — обрывались посреди поляны, будто он свалился с неба.
И как он выбрался из подземелья? Кто его вынес? И почему никто из обоза не слышал подозрительных звуков, не видел странного света? А главное — где вход? Склеп не может быть без входа. Но утром вокруг была только ровная земля, нетронутая, плотная, как после многолетней зимы.
Версия яви дала трещину.
А может это было просто наваждение? Видение?
Митрополит говорил, что святым иногда являются ангелы или сам Господь во сне или в тонком сне — когда человек не спит и не бодрствует, а находится между. В таком состоянии можно увидеть то, что скрыто от обычных глаз. Может, он получил знамение? Но тогда зачем? Что ему нужно понять? И почему знамение такое странное — гроб, женщина, золотые пчёлы, стихи на незнакомом языке? Это не похоже на христианские чудеса. Скорее на языческие сказки или на то, что святые отцы называют «прелестью» — бесовским наваждением, которое принимают за божественное.
Пётр перекрестился. Если это бесовское наваждение, то он должен молиться, поститься, идти на исповедь. Но тогда почему он не чувствует зла? Почему внутри него нет страха перед дьяволом, а есть только страх перед неизвестностью? Он вспомнил речи волхвов — язычники, служители старых богов — они говорили с ним о времени, о нитях, о выборе. Если это бес, он бы не дал волхвам говорить правду. Или дал бы? Пётр запутался.
Он сидел, уставившись в темноту, и чувствовал, как внутри него растёт пустота. Не та пустота, что бывает от голода или усталости, — другая, глубокая, похожая на бездонный колодец, в который кто-то бросил камень, а звука падения не дождался.
— А если не сон, не явь и не видение? — спросил он себя. — А если что-то четвёртое?
Волхвы говорили о времени как о клубке, где нити прошлого и будущего переплетены так тесно, что нельзя разобрать, где начало, а где конец. И есть в этом клубке узлы — места, где время останавливается, замирает, сжимается в точку. И если человек попадает в такой узел, он может увидеть то, что было, и то, что будет, и то, что только хочет стать.
— Что, если я попал в такой узел? — прошептал Пётр.
Тогда та женщина — не богиня мерян. Богини не лежат в гробах. Богини живут в небе, в деревьях, в воде. А она лежала под стеклом, как спящая, и улыбалась во сне. Она не казалась ни мёртвой, ни живой — она была чем-то третьим, чему у людей нет названия.
Может я видел свою прародительницу из темных веков прошлого? Но тогда к чему золотая пчелка? У нас в роду таких не было. А может это то, что волхвы назвали нерожденным? Может, она ещё не родилась, но уже существует где-то — в ином времени, в ином мире, и каким-то непостижимым образом он, Пётр, увидел её через этот узел.
Тогда пчёлка — не украшение и не символ. Это знак. Закладка. Нить, которая связывает его с ней. Кусочек будущего, который перепрыгнул через века и упал в его ладонь, чтобы он не забыл, чтобы он помнил.
— Но зачем? — спросил он у звёзд. — Зачем мне видеть ту, кого нет? Что я должен сделать?
Звёзды молчали. Но в их молчании ему почудился ответ — не словами, а чувством. Страх. Огромный, животный страх, который не имеет имени. Он понял: то, что он видел, не должно было случиться, но оно случилось. И теперь это будет преследовать его.
Пётр почувствовал, как холодок пробежал по спине — не от ветра, а от осознания. Он не просил этого. Он не выбирал. Но выбор пришёл к нему сам, как та золотая пчела, которую он не звал, но которая теперь грела его ладонь. И отказаться от этого выбора нельзя — потому что отказ тоже будет выбором. И он может оказаться страшнее любого действия.
Он посмотрел на пчёлку ещё раз. В слабом свете костра на её крыльях проступили тончайшие линии — не гравировка, не чеканка, а что-то другое, живое. Ему показалось, что пчела дышит — медленно, едва заметно, как спящий зверёк. Он зажал её в кулаке, чтобы не видеть.
— Ты не богиня, — сказал он той, безликой. — Я знаю. Но если ты ждешь помощи от меня, то я не знаю, как тебе помочь. Пока не знаю.
Он не знал, откуда взялась эта мысль, но она успокоила его. Богиню бояться надо. Её нельзя пожалеть. Ей нельзя помочь. А человека — можно. И если она ждёт, чтобы он помог ей, значит, он должен сделать это. Не потому что волхвы сказали, не потому что голос приказал, а потому что она — живая. Или будет живой.
— Я сделаю, — прошептал он. — Что бы это ни значило.
Пчёлка в его ладони чуть потеплела. Или ему показалось.
Он вернулся к костру. Андрей уже спал, укутавшись в тулуп. Александр и Борис о чём-то тихо переговаривались, поглядывая на него. Прошка сидел у огня, подбрасывая сучья. Пламя лизало поленья, и в его языках Петру чудились очертания — женский профиль, прозрачное стекло, золотые крылья.
— Нагулялся? — спросил воевода.
— Нагулялся, — ответил Пётр, садясь рядом.
— Что-то ты сам не свой последние дни.
— Думаю много.
— О чём?
Пётр помолчал. Сказать правду — не поверят. Скажут: бес попутал. Скажут: молитвы мало. Скажут: отойди, не заражай. А промолчать — зачем врать?
— О том, что такое хорошо и что такое плохо, — ответил он. — И как понять, где Бог, а где дьявол.
Прошка хмыкнул:
— Мудрствуешь, как старик. А ты просто живи. Бог сам покажет.
— А если не покажет?
— Значит, не время. Или не нужно.
— А если нужно, а я не понимаю?
Воевода посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах, выцветших от времени, Пётр увидел что-то — не ответ, не совет, а просто признание того, что он, Прошка, тоже не знает ответа.
— Тогда делай как велит сердце, — сказал он. — Только помни: сердце — оно обманчиво. Может и в ад завести.
— А как отличить?
— А никак. Только вера.
Он замолчал, глядя на огонь. Пётр смотрел туда же. В пламени ему чудились очертания — женский профиль, прозрачное стекло, золотые крылья. Он тряхнул головой, отгоняя видения.
— Завтра Рязань, — сказал Прошка. — А там — степь. Орда. Думать будем о том, как дань везти, как с ханом говорить. А эти твои… сны — оставь. Не время им.
— А когда время? — спросил Пётр.
Прошка не ответил. Он подбросил в костер сухую ветку, и та вспыхнула, осветив его лицо — усталое, морщинистое, с глубокими тенями под глазами.
— Может, никогда, — сказал он. — А может, уже пришло. Только мы этого не замечаем.
Он встал, кряхтя, и пошёл к шатру. Пётр остался у костра один. Он смотрел на угли, которые дышали жаром, и думал о том, что время — это не река, как учили волхвы. Возможно время — это огонь. Оно сжигает прошлое, освещает настоящее и оставляет в будущем только пепел.
Он лёг на сено, закрыл глаза. Пчёлка лежала за пазухой, грея сердце. И перед тем как провалиться в сон, он ещё раз прошептал в темноту:
— Кто бы ты ни была... я приду. Обязательно приду.
Тишина ответила ему — не голосом, не шёпотом, а отсутствием страха. Впервые за много дней он заснул спокойно. Но спал он недолго. Ему приснился лес — чёрный, бездонный, и в глубине его кто-то плакал. Не рыдал, а тихо, безнадёжно, как плачут только те, кто потерял надежду. Пётр хотел пойти на плач, но ноги не двигались. Он стоял и слушал, и с каждой минутой плач становился всё тише, пока не затих совсем.
Он проснулся в холодном поту. Костер почти догорел, и где-то вдалеке запел петух. Пётр сел и долго смотрел на восток, где небо начинало светлеть.
Глава 21
Южная дорога
Новый день удивил ярославцев. Леса, привычно хмурые и густые, вдруг расступились, уступив место широким полянам, где трава уже пробивалась из земли яркой, сочной зеленью. Не чета северным чахлым всходам. Пётр, ехавший в голове колонны, невольно залюбовался.
— Гляди, Андрей, — сказал он, указывая рукой на холм, покрытый ковром молодой зелени. — У нас такой и в мае не увидишь.
Андрей хмыкнул:
— Земля тут чернее, и солнце теплее. Не то что в Мологе — там весной одна грязь да слякоть.
— И воздух другой, — добавил Александр, подъезжая ближе. — Пахнет чем-то сладким. Может, цветы?
— Рано ещё для цветов, — сказал Борис. — А вот степь… Степь она и есть степь. Вольная, широкая. Дух захватывает.
Действительно, к вечеру второго дня лес исчез совсем. Вместо него раскинулось бескрайнее поле, уходящее к самому горизонту. Трава здесь была выше пояса, серебристая, с редкими жёлтыми проблесками прошлогодней полыни. Дорога, едва заметная, вилась между холмов, и казалось, что нет ей конца.
Пётр остановил коня, огляделся. Ветер шевелил его волосы, трепал гриву. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Где-то далеко, за степью, угадывалась тонкая полоска реки.
— Вот тут, — сказал он тихо, — я бы остался навсегда.
— Ты ещё не был в Орде, — усмехнулся Александр. — Там, говорят, степи ещё шире. И солнце ещё жарче.
— И люди? — спросил Пётр.
— Люди везде одинаковы, — ответил Александр. — Где-то добрее, где-то злее. Но в степи они вольные. Не то что мы — прикованные к своим лесам и болотам.
Ночлег разбили у небольшой речушки, вода в которой была тёплой и прозрачной. Ратники, уставшие от долгого перехода, с наслаждением мыли лица и руки, пили из ладоней. Кони пили долго, поднимая головы только затем, чтобы фыркнуть и снова опустить морды в воду.
— Хороша вода, — сказал Прошка, садясь у костра. — Мягкая, не то что наша, северная — жесткая, ледяная.
— И рыба, поди, есть, — заметил Борис, глядя на речку.
— Рыба везде есть, — отозвался князь, подходя к костру. — А вот тепло… Эх, как хорошо. Я уж забыл, когда в последний раз грелся без тулупа.
Он скинул верхнюю одежду, сел на бревно, протянул руки к огню. Пётр заметил, как расслабились плечи князя, как исчезла привычная складка между бровями. Здесь, на юге, даже он — суровый правитель — становился мягче.
— Знаете, — сказал князь, — мой отец говорил, что настоящая Русь — это не леса дремучие и не болота. А вот это. Степь, реки, вольный ветер. Здесь наши предки жили, отсюда они ходили на Царьград и на Хазарию. А мы забились в леса, как звери, и забыли, что такое простор.
— Может, когда-нибудь вернёмся? — спросил Пётр.
— Кто знает, — ответил князь. — Время покажет.
На третий день дорога пошла вдоль большой реки — то ли Дон, то ли Воронеж, никто толком не знал. Вода блестела на солнце, переливалась, как расплавленное стекло. На противоположном берегу паслись дикие лошади — небольшой табун, который при виде обоза сорвался с места и умчался в степь, подняв клубы пыли.
— Красиво, — сказал Андрей. — Никогда такого не видел.
— Это ещё что, — заметил Александр. — Говорят, за Волгой степи такие, что неделю едешь — и ни одного деревца, ни кустика. Одна трава да небо.
— Тоска, — сказал Борис.
— Свобода, — возразил Александр.
Пётр молчал. Он смотрел на реку, на степь, на далёкие холмы, и думал о том, что мир огромен. Гораздо больше, чем он себе представлял. Есть места, где трава зеленее, солнце ярче, а воздух пахнет иначе. И люди там, наверное, живут другие — не такие, как в Ярославле или Мологе. Может, добрее. Может, злее. Но другие.
Он вспомнил свою золотую пчёлку, которую всё ещё носил за пазухой. Может она тоже из степей?
— Пётр, — окликнул его князь. — О чём задумался?
— О том, княже, что мир велик. А мы малы.
— Мал, да удал, — усмехнулся князь. — Не забывай об этом.
К вечеру четвёртого дня они въехали в землю, где вместо привычных берёз и сосен росли редкие деревья с мелкими листьями — то ли ива, то ли осина. Трава здесь была выжжена солнцем, но кое-где уже пробивались первые степные цветы — жёлтые, красные, синие. Пётр наклонился, сорвал один, поднёс к лицу.
— Ничем не пахнет, — сказал он.
— Степные цветы не пахнут, — объяснил Прошка. — Им не надо никого привлекать. Они сами по себе.
Князь услышал его слова, но ничего не ответил. Только посмотрел на степь долгим, задумчивым взглядом.
Ночь опустилась на землю. Звёзды здесь, в степи, казались ближе и ярче, чем на севере. Млечный Путь перечеркивал небо серебряной лентой, и Пётр, глядя на него, чувствовал, как внутри растёт странное спокойствие. Будто кто-то невидимый сказал ему: «Всё будет хорошо. Или не будет. Но ты — на месте. Ты там, где надо».

