Читать книгу Сон Безликой (Павел Иванович Жигалов) онлайн бесплатно на Bookz (9-ая страница книги)
Сон Безликой
Сон Безликой
Оценить:

4

Полная версия:

Сон Безликой

Он заснул с этой мыслью и спал до утра без снов. Впервые за много дней.

А утром они двинулись дальше — на юг, к Орде, к неизвестности. И степь, широкая и вольная, расстилалась перед ними, как дорога в другую жизнь. Без конца и без края.

Глава 22

Голоса из-под земли

Степь, широкая и вольная, расстилалась перед ярославцами уже который день. Поля сменялись перелесками, перелески — редкими рощами, где деревья стояли так редко, что между ними свободно проходил обоз. Воздух был тёплым, пахло полынью и сухой травой, и Пётр поймал себя на мысли, что ему здесь нравится. Нравится простор, нравится свет, нравится чувство, что земля не давит на плечи густыми лесами, а открывается навстречу, как ладонь.

— Гляди, — сказал Андрей, указывая рукой на невысокий холм, поросший кустарником. — Там что-то блестит.

Пётр прищурился. Действительно, на склоне холма, среди жухлой прошлогодней травы, поблёскивал металл — не то медь, не то железо, тронутое зеленью окиси.

— Княже, — позвал он, — там, похоже, что-то есть.

Василий Всеволодович подъехал ближе, оглядел холм.

— Свернём, поглядим. Только осторожно — земля тут, может быть, старая.

Холм оказался не просто холмом. Это был могильник.

Ратники спешились, рассыпались по склону. Пётр подошёл к одному из углублений, где земля осела, обнажив край глиняного сосуда. Андрей уже копался рядом, выгребая руками спрессованную землю.

— Смотри, — сказал он, показывая горсть почерневших бус. — Стеклянные. Или, может, янтарные.

Пётр взял одну бусину, повертел в пальцах. Она была тяжёлой, с неровными краями, когда-то, наверное, яркой и блестящей. А теперь — тёмной, почти чёрной, как сама земля, в которой пролежала века.

Александр нашёл меч. Не большой, не тяжёлый, а короткий, однолезвийный, с рукоятью, отделанной медными бляшками. Лезвие покрылось ржавчиной, но форма сохранилась.

— Вот это да, — сказал он, осторожно поднимая находку. — Такого оружия я не видел.

— Это не наш меч, — заметил Борис, подходя ближе. — Не славянский. И не варяжский.

— И не татарский, — добавил Александр. — У татар сабли, а это прямой клинок.

Пётр перевёл взгляд на холм. Здесь были десятки, а может, и сотни захоронений — земля осела над ними неровными волнами, и кое-где из-под дёрна выглядывали камни, поставленные на ребро. Не ограды — скорее, отметки. Знаки для тех, кто придёт после.

— Княже, — сказал он, — что это за место?

Василий Всеволодович стоял на вершине холма, глядя вдаль. Ветер шевелил его волосы, трепал полы плаща.

— Это, Пётр, могильник. Древний. Ещё до нашей веры, до князей, до самого Рюрика. Здесь жили племена, которые называли себя по-своему, а мы зовём их рязано-окцами. Финны, балты, кто их разберёт. Они хоронили своих мёртвых не в курганах, не в землянках, а вот так — в ямах, на склонах, у воды.

— У воды? — переспросил Андрей. — Так здесь же реки нет.

— Была, — ответил князь. — Тысячу лет назад. Или две. Вода ушла, а мёртвые остались.

Ратники разбрелись по склону, рассматривая находки. Кто-то откопал бронзовую фибулу — застёжку для плаща, искусно выкованную в виде птицы с расправленными крыльями. Кто-то — глиняный горшок, грубый, неорнаментированный, но крепкий, будто вылепленный только вчера. Борис нашёл наконечник стрелы, трёхлопастной, с сохранившимся остриём.

— Острые, — сказал он, проводя пальцем по ребру. — До сих пор режут.

Пётр вернулся к бусам. Их было много — рассыпанных по земле, перемешанных с песком и прахом. Красные, синие, жёлтые, зелёные — некогда яркие, теперь выцветшие, но всё ещё прекрасные.

— Княже, — спросил он, — а кто они были? Эти люди? Воины?

— И воины, и охотники, и скотоводы, — ответил князь, садясь на камень. — Они держали коней, пасли стада, ходили в походы. Но главное — они верили, что смерть — это не конец. Они клали в могилы оружие, украшения, утварь. Всё, что могло пригодиться в загробной жизни.

— Не как мы, — заметил Александр. — Мы кладём только крест.

— Не так, — покачал головой князь. — Мы кладём крест и надежду на спасение души. А они клали жизнь. В прямом смысле. В женских погребениях находят оружие. Топоры, мечи, стрелы. Женщины воевали наравне с мужчинами.

— Амазонки? — усмехнулся Борис.

— Не смейся, — строго сказал князь. — У них было иначе. Женщина — хранительница, да. Но и воительница, если нужно. Их мир был миром Великой богини, Матери всего сущего. Так говорили волхвы, которых я расспрашивал.

Пётр вспомнил свою золотую пчёлку. Она тоже была украшением — может быть, из такого же могильника. Может быть, её носила женщина, которая держала в руках меч.

— А что с ними случилось? — спросил Андрей. — Куда они делись?

Князь помолчал, глядя на заходящее солнце.

— Никто не знает. Говорят, в середине седьмого века что-то случилось. То ли враг пришёл, то ли земля дрогнула, то ли мор. Культура исчезла. Остались только могильники. А люди растворились — кто в мещере, кто в муроме, кто в мордве. Их кровь течёт в нас, может быть, и в тебе, Пётр.

Пётр вздрогнул.

— Почему во мне?

— Ты русич. А русичи вобрали в себя всех, кто жил на этой земле до них. Славян, финнов, балтов, готов. Мы — плавильный котёл, Пётр. И эти кости, — князь обвёл рукой холм, — они тоже наши предки. Не по вере, не по языку, а по земле. По крови, которая смешалась так давно, что никто уже не помнит, где чья.

Александр поднял меч, положил обратно в яму.

— Надо бы закопать, — сказал он. — Нехорошо тревожить мёртвых.

— Закопаем, — согласился князь. — Но запомните этот день. Вы видели следы тех, кто был до нас. Они не оставили летописей, не построили городов, не знали Христа. Но они жили, любили, воевали, умирали. И их память — в этой земле. Не топчите её зря.

Обоз двинулся дальше, когда солнце уже коснулось горизонта. Пётр ехал молча, перебирая в пальцах бусину, которую взял на память. Она была холодной, гладкой, и в ней, как в маленьком окошке, отражалось закатное небо.

— Что это? — спросил Андрей, поравнявшись с ним.

— Бусина, — ответил Пётр. — Простая бусина. Её носила женщина, которая умерла сотни лет назад. А я теперь держу её в руке.

— Выброси, — сказал Андрей. — Примета плохая — брать с могил.

— Не возьму, — ответил Пётр. — Просто подержу. А потом верну.

Он сжал бусину в кулаке и вернул на могильный холм. Почему-то он увидел в этой бусине какой-то знак. Может быть, о том, что время не имеет власти над памятью. Может быть, о том, что все мы — звенья одной цепи. А может быть, просто о том, что земля хранит тех, кто на ней жил. И когда-нибудь, через тысячу лет, кто-то другой найдёт его собственные следы и задумается о том же.

Ночь опустилась на степь. Звёзды горели ярко, и Пётр, глядя на них, чувствовал, как внутри растёт странное спокойствие. Ветер донёс до него далёкий вой, и Петру показалось, что это голоса из-под земли. Не страшные, не злые — просто голоса. Тех, кто ушёл, но не исчез.

Глава 23

Татарский конвой

Рязань встретила ярославцев низким серым небом и редкими каплями дождя. Город стоял на высоком берегу Оки, ещё не оправившийся до конца от погрома, но уже отстроивший новые стены и ворота. Князь Василий Всеволодович провёл в Рязани два дня — пополнял припасы, менял уставших лошадей, дожидался ответа от рязанского князя. Ответ пришёл на второй день: татарский конвой будет ждать их у южной заставы на рассвете.

— Сам Батый велел, — сказал рязанский воевода, пожимая плечами. — Дороги неспокойны. Разбойников развелось — тьма. Кто дань везёт, того и грабят. А ордынцам не нужны лишние хлопоты.

Князь помрачнел, но спорить не стал. Татарская охрана означала безопасность, но и унижение — русский князь едет под присмотром поганых.

Утром, когда обоз вытянулся к южным воротам, татары уже ждали. Их было два десятка — всадники на низких, косматых лошадях, в кожаных доспехах, с луками и саблями. Старший, сухой, как щепка, с чёрными раскосыми глазами и редкой бородёнкой, окинул обоз цепким взглядом, сплюнул на землю и что-то сказал по-своему. Татары засмеялись.

Пётр, ехавший в голове колонны рядом с Александром, почувствовал, как закипает кровь. Он понимал — смеются над ними. Над русичами, которые платят дань, которые едут под охраной тех, кто сжёг их города.

— Не дёргайся, — тихо сказал Александр. — Нам с ними до Сарая ехать. Пожтому лучше не ссориться.

— А если они сами начнут?

— Тогда будем биться. Но не сейчас.

Старший конвоя подъехал к князю, процедил сквозь зубы на ломаном русском:

— Ехать быстро. Не отставать. Строй — за мной. Вопросы — не задавать. Понял?

Василий Всеволодович кивнул, не ответив. Татарин развернул коня и, не оглядываясь, поехал вперёд. Обоз потянулся следом.

Первые дни дорога тянулась ровная, степная. Поля сменялись перелесками, перелески — редкими деревеньками, где люди при виде конвоя прятались в домах. Татары держались отдельно, не смешиваясь с русскими, ели свою еду, говорили на своём языке. Иногда они перебрасывались короткими фразами с конвоируемыми, но те были односложными и холодными.

— Куда путь держите? — спросил однажды один из молодых татар, поравнявшись с Петром.

— В Сарай. Дань везём.

— Дань? — молодой татарин усмехнулся. — Вы, русские, всё возите и возите. А когда перестанете?

— Когда хан перестанет требовать, — ответил Пётр. — Или когда мы перестанем бояться.

Татарин хмыкнул, но не обиделся. Он был молод, лет двадцати, с живыми, чуть раскосыми глазами, с тонкими усиками и быстрой улыбкой. Звали его Тимур. Он оказался сыном какого-то мелкого мурзы и служил в конвое, чтобы заработать себе имя.

— Ты смелый, — сказал он Петру. — Обычно все молчат и боятся.

— Я не боюсь тебя, — ответил Пётр.

Тимур засмеялся.

— Хорошо сказал. Выпьешь кумыс?

Он протянул Петру кожаную флягу. Пётр колебался — пить с погаными, да ещё и кумыс, кислое кобылье молоко, — но потом решился. Отхлебнул. Вкус был странным — кислым, солоноватым, но не противным.

— Ну как? — спросил Тимур.

— Не брага, — сказал Пётр. — Но пить можно.

Тимур снова засмеялся и перевел его слова своим. Татары заулыбались. Старший конвоя неодобрительно покосился, но ничего не сказал.

Через несколько дней Тимур и Пётр уже ехали рядом. Они обменивались словами, жестами, иногда просто молчали, глядя на степь. Тимур рассказывал о своей семье, о жене, о сыне, которого не видел уже полгода. Пётр — об отце, о Мологе, о том, как учился военной науке.

— У нас говорят: настоящий мужчина должен уметь всё, — сказал Тимур. — И драться, и стадо пасти, и детей растить. А вы, русичи, что умеете?

— Кто как, — ответил Пётр. — У нас стадами не выпасают животных. А драться — учусь.

— Научишься, — сказал Тимур. — В степи быстро учатся. Там или ты, или тебя.

Он помолчал, потом добавил:

— Слушай, Пётр. Ты не такой, как другие русские. Ты не презираешь нас.

— А должен?

— Должен. Вы же нас ненавидите. За города, за дань, за смерть.

Пётр посмотрел в степь — бескрайнюю, жёлтую, выжженную солнцем.

— Я не знаю, что такое ненависть, — сказал он.

Тимур не ответил. Он только кивнул, как будто понял что-то важное.

Однажды на ночлеге, когда костры догорали, а степь затихала, Тимур подошёл к Петру, сел рядом.

— Пётр, ты веришь в Бога?

— Верю, — сказал Пётр. — А ты?

— Мы, татары, верим в Тенгри. В Вечное Синее Небо. Оно над всеми. И надо мной, и над тобой. Значит, мы друзья, да?

Пётр посмотрел на звёзды. Они висели низко, огромные, яркие.

— Наверное, — сказал он. — А чем отличаются друзья от простых знакомых?

— Закомые просто живут рядом, помогают иногда друг другу, могут твоих овец выпасти вместе со своими. А если ты назвал человека другом, то поможешь ему в любом деле, даже если надо похитить невесту, — засмеялся Тимур

Петр был очарован такой простотой Тимура. И немного испуган обычаями орды, где похищение девицы было обычным делом.

Тимур улыбнулся, достал из-за пазухи маленький кожаный мешочек, вынул оттуда серебряную монету с отверстием, протянул Петру.

— Это тебе. На счастье. Мой отец дал, когда я в первый раз в поход пошёл. Говорил: «Носи, и Тенгри сохранит». Я сохраню. А ты носи. Может, и твой Бог поможет.

Пётр взял монету, повертел в пальцах. На одной стороне была выбита странная звериная голова, на другой — непонятные письмена.

— Спасибо, — сказал он. — Я тоже хочу тебе кое-что дать.

Он снял с пояса маленький нож, подарок отца, и протянул Тимуру.

— Это мой отец мне дал. Говорил: «С ним ты всегда найдёшь и дрова, и еду, и друга». Носи.

Тимур взял нож, покрутил, попробовал лезвие пальцем.

— Хороший нож, — сказал он. — Спасибо, брат.

Они сидели у костра, и звёзды над ними горели одинаково — над русским и татарином, над врагами, которые на час стали друзьями.

Утром старший конвоя, заметив, что Тимур и Пётр снова едут рядом, нахмурился, но промолчал. Конвой доедет до Сарая, сдаст русских ханским чиновникам, и на том их дело кончится. А дружба — это не дело. Дружба — это лишняя забота.

Но Тимур, когда расставались, обнял Петра по-своему — коснулся лбом его лба.

— Будь жив, брат, — сказал он. — Может, ещё встретимся.

— Будь жив, — ответил Пётр. — А встретимся — выпьем кумыса.

Они рассмеялись, и татары засмеялись, и даже русские улыбнулись, глядя на эту странную дружбу.

Конвой ушёл в степь, оставив ярославцев у ворот Сарая. Пётр долго смотрел вслед, сжимая в пальцах серебряную монету с отверстием.

— Что это? — спросил Андрей.

— Друг, — ответил Пётр. — Которого я, может, никогда больше не увижу.

Он спрятал монету за пазуху, рядом с золотой пчёлкой. Две вещицы — одна из Владимира, другая из из Сарая — лежали теперь вместе, и в их молчаливом соседстве Петру чудился какой-то знак. Может, о том, что вражды нет. Может, о том, что время умеет мирить. А может, просто о том, что даже в степи, среди чужих, можно найти друга.

Глава 24

Ворота Сарая

Ворота Сарая показались из-за холма не сразу. Сначала потянулись окраины — глиняные мазанки, войлочные юрты, загоны для скота. Везде был народ: бородатые мужчины в стёганых халатах, женщины в ярких платьях, дети, бегающие между юртами. Пахло дымом, навозом, жареным мясом и ещё чем-то незнакомым — пряным, чужим.

— Гляди, — сказал Андрей, указывая на верблюда, который важно прошагал мимо обоза. — Это что за зверь?

— Верблюд, — ответил Прошка. — Корабль пустыни. В степи без него — как без лошади.

Верблюд посмотрел на ярославцев длинным, презрительным взглядом и отвернулся.

У ворот их уже ждали. Трое всадников в богатых доспехах — чешуйчатых бронях, с саблями на поясах и луками за спиной. Старший, с седой бородой и хитрыми глазами, подъехал к князю, что-то сказал по-татарски. Толмач — тощий человек в грязном халате — перевёл:

— Мурза Бекбулат приветствует князя Ярославского. Велено проводить вас к месту постоя. Завтра — приём у хана.

Василий Всеволодович кивнул, не ответив. Мурза развернул коня и поехал вперёд, показывая дорогу.

Сарай оказался огромным. Гораздо больше, чем Пётр мог себе представить. Улицы — широкие, мощёные камнем или просто утрамбованная земля. Дома — из глины, из дерева, из камня. Двухэтажные, с плоскими крышами, на которых сушились ковры и шкуры. Вдоль улиц — лавки, мастерские, харчевни. Крики торговцев, звон монет, ржание лошадей, ругань на десятке языков.

— Как в Новгороде, — сказал Александр, вертя головой.

— Грязнее, — заметил Борис. — И пахнет по-другому.

— Но богаче, — сказал Александр. — Гляди, золото даже на воротах.

Действительно, ворота домов были украшены резьбой и металлическими пластинами, а кое-где виднелись изразцы — синие, зелёные, жёлтые — такие яркие, что глазам больно.

Мурза привёл их к большому каменному зданию, обнесённому высокой стеной. Внутри — двор, конюшни, амбары, несколько чистых комнат.

— Здесь жить, — сказал толмач. — Князю — отдельные покои. Ратникам — общая зала. Еда — утром и вечером. Вода — во дворе, колодец. Никуда без спроса не ходить.

— А если захотим город посмотреть? — спросил Пётр.

— Спросить у мурзы. Он разрешит. Или нет.

Мурза уехал, оставив ярославцев одних.

Ратники разбрелись по двору, осматривая новое место. Кони были довольны — тёплые стойла, свежий овёс, чистая вода. Люди — меньше. Комнаты оказались тесными, с маленькими окнами, забранными решётками. Пахло известкой и ещё чем-то кислым.

— Тюрьма, а не жильё, — проворчал Борис.

— Зато безопасно, — сказал Прошка. — Здесь нас никто не тронет. Хану невыгодно, чтобы с послами что-то случилось.

Князь ушёл в свои покои, велев не беспокоить до вечера. Пётр, Александр, Борис и Андрей остались во дворе, сели на лавку у колодца.

— Ну, что скажете? — спросил Александр.

— Город как город, — сказал Андрей. — Людей много, шумно. Только непонятно, кто здесь кто. Все одинаково одеты, говорят непонятно. Ни крестов, ни церквей.

— Есть и церкви, — возразил Пётр. — Я видел на въезде — маленькую, деревянную. Для русских пленников, наверное.

— Для пленников не строят, — сказал Борис. — Для купцов. Русские купцы здесь бывают часто. Торгуют мехами, мёдом, воском.

— А рабы? — спросил Пётр.

Борис помолчал.

— Рабы есть. Их продают на рынке. Я слышал, что русских тоже. Пленных, которых не выкупили.

Пётр сжал кулаки.

— Не заводись, — сказал Александр, положив руку ему на плечо. — Мы здесь не для того, чтобы освобождать рабов. Мы здесь, чтобы отвезти дань и вернуться домой живыми.

— А если увидят, что кто-то из наших в рабстве? — спросил Пётр.

— Тогда будем думать, — ответил Александр. — Но сейчас — не думай. Сейчас — смотри и запоминай. Это другая земля, другие люди. Мы у них в гостях. Хорошие гости не судят хозяев.

Вечером, когда стемнело, Пётр вышел на крышу — плоскую, как стол, — и уставился на город. Огни горели повсюду: свечи, масляные лампы, костры. Где-то играла музыка — странная, тягучая, не похожая на русские напевы. Где-то пели — на непонятном языке, высоко и печально.

— Не спится? — раздался голос князя.

Пётр обернулся. Василий Всеволодович стоял на лестнице, опираясь на перила.

— Не спится, княже.

— И мне. Сарай не отпускает. Давит, хотя и просторно.

— Вы бывали здесь раньше?

— Нет. Но отец бывал. Рассказывал, что город как паук — заманивает, а потом опутывает. Торговлей, золотом, обещаниями. А потом ты уже не можешь уехать. Хочется остаться. Понюхать их пряности, поносить их халаты, помолиться их богам.

— Вы боитесь этого?

— Боюсь, — сказал князь. — Потому что слаб до соблазнов.

Он ушёл, оставив Петра одного.

Пётр смотрел на огни Сарая и думал о том, что этот город похож на зверя — большого, сытого, опасного. Он не рычит, не скалит зубы, он просто лежит, свернувшись клубком, и ждёт. Когда ты подойдёшь ближе — он проглотит тебя, не заметив.

— Меня не проглотит этот город, — прошептал Петр. — Я ему не сдамся.

Огоньки внизу мерцали, и Петру показалось, что они подмигивают ему. Или смеются. Он не понял, но почувствовал: завтра начнётся самое главное. То, ради чего они ехали так долго. И он должен быть готов. Не только мечом — душой.

Глава 25

Прогулка по Сараю

Утро выдалось ясным и тёплым. Солнце поднялось над Сараем, и город заискрился тысячами бликов — золото на воротах, цветные изразцы на стенах, блестящие купола мечетей. Пётр проснулся от крика петухов — странных, горластых, не похожих на домашних.

— Вставайте, — сказал Андрей, уже умывшийся из колодца. — Мурза приехал.

Мурза Бекбулат, вчерашний провожатый, стоял во дворе в окружении нескольких стражников. Он был в богатом халате из синей парчи, с серебряной саблей на поясе. Толмач — тот же тощий человек в грязном халате — переводил.

— Мурза говорит: сегодня можете гулять по городу. Весь день. Но смотреть, а не трогать. Ничего не брать. Ни с кем не ссориться. Если что — сразу позвать стражу.

— А кто с нами пойдёт? — спросил Александр.

— Я, — сказал толмач. — Меня зовут Хабиб. Я буду показывать и объяснять. И следить, чтобы вы не натворили глупостей.

Борис хмыкнул:

— Мы не дети.

— В Сарае дети ведут себя тише, чем вы, — ответил Хабиб без улыбки. — Пойдёмте.

Князь Василий Всеволодович вышел из своих покоев, одетый в парадный кафтан, с золотой цепью на шее. Рядом с ним — Прошка, при мече, в чистой кольчуге.

— Мы к хану, — сказал князь. — Вы гуляйте, но будьте осторожны. Сарай любит чужие деньги, но не любит чужих глаз.

— Слушаемся, княже, — ответил Пётр.

Князь с Прошкой сели на коней и уехали в сопровождении мурзы. А четверо ратников — Пётр, Александр, Борис и Андрей — двинулись за Хабибом в город.

Сарай днём оказался ещё более шумным, чем вечером. Улицы были заполнены народом: купцы выкрикивали товары, носильщики пробирались сквозь толпу с тюками на спинах, женщины в ярких шароварах торговались у лавок. Пахло пряностями — корицей, гвоздикой, шафраном — и ещё чем-то сладким, похожим на мёд, но не мёд.

— Что это за запах? — спросил Андрей, принюхиваясь.

— Баурсаки, — ответил Хабиб. — Жареное тесто с мёдом. Хотите попробовать?

— У нас денег нет, — сказал Борис.

— Мурза распорядился угощать вас всем чем можно, — сказал Хабиб и купил у уличного торговца горсть золотистых шариков. — На, ешь.

Баурсаки оказались мягкими, сладкими, тающими во рту. Ратники жевали с наслаждением, оглядываясь по сторонам.

— Гляди, — сказал Александр, указывая на высокое здание с голубым куполом. — Что это?

— Мечеть, — ответил Хабиб. — Дом Аллаха. Мы молимся там пять раз в день.

— А можно войти? — спросил Пётр.

— Можно, — сказал Хабиб. — Но снимите обувь и наденьте вот это. — Он протянул им четыре халата из тонкой шерсти. — Голову покрыть.

Они вошли внутрь. Пётр никогда не видел такого — полы из разноцветных ковров, стены, расписанные причудливыми узорами без единого святого лика, высокий потолок, уходящий вверх, и тишина. Тишина, в которой слышны были только шаги и чьё-то далёкое пение.

— Красиво, — прошептал Андрей.

— У нас тоже красиво, — сказал Борис. — По-другому, но красиво.

Они вышли на главную площадь. Здесь было просторно, солнечно и многолюдно. В центре площади, окружённый мраморными плитами, бил фонтан. Вода взлетала вверх и падала вниз, разбиваясь на тысячи капель, которые сверкали на солнце, как маленькие драгоценности.

— Никогда такого не видел, — сказал Андрей, заворожённый.

— Это подарок хану от персидского шаха, — объяснил Хабиб. — Вода течёт из земляных труб, по ним — из реки.

Пётр протянул руку, поймал несколько капель. Вода была холодной, чистой, приятной на вкус.

Ратники были в полном восхищении от диковинки.

— Такие только в Сарае, — гордо сказал Хабиб. — И в Багдаде. Но Багдад далеко.

Они пошли дальше. Хабиб привёл их к большому каменному зданию с железными воротами. Изнутри доносились странные звуки — рычание, шипение, пронзительный крик.

bannerbanner