
Полная версия:
Сон Безликой
— Но у меня нет денег
— А зачем деньги ратнику, когда у него есть меч и верные друзья? — хохотнул Тимур, — небось старый Узбек не обеднеет от одной девки.
Петр сначала был удивлен такой постановкой вопроса, но потом вспомнил, как Тимур ему говорил о краже невест, как о норме поведения. А чем кража невесты у родителей отличается от кражи невесты с невольничьего рынка? Разве что масштабом мероприятия. Но с другой стороны он человек князя, и князя могут заставить отвечать за поступок Петра. Но Петр же не делает ничего преступного против Орды, он просто крадет девку. И крадет не у самого хана, и даже не из гарема какого-нибудь мурзы. А просто крадет невольницу у обычного торгаша. Так что вряд ли князю сделают плохо за это.
Пётр понял, что не сможет забыть Анну. Не сможет уехать, оставив её здесь. Но и выкупить не сможет. Поэтому у него был только Тимур.
Вечером, когда жара спала и город затих, Пётр собрал друзей в дальней комнате постоялого двора. За окнами кричали муэдзины, созывая правоверных на молитву, и эти протяжные, чужие голоса казались Петру предвестниками чего-то важного. Он молчал долго, собираясь с мыслями. Александр, Борис и Андрей сидели на циновках, глядя на него с недоумением — таким они его ещё не видели.
— Я должен забрать Анну, — сказал наконец Пётр. — Я не могу уехать отсюда, зная, что она остаётся здесь. Что завтра её купят и увезут в Багдад или в Египет, и я никогда её больше не увижу.
— Ты говоришь о невольнице? — спросил Александр.
— О ней.
— Ты знаешь её несколько часов, и ты увеерен, что она тебе нужна?
— Да. Уверен с первой секунды, как ее увидел, — ответил Петр
— У тебя нет денег на выкуп, — заметил Борис. — Это было бы проще всего.
— Нет, — согласился Пётр. — Но у меня есть меч, есть вы. И есть Тимур.
— Тимур? — переспросил Андрей. — Тот самый татарин, с который нас сопровождал
— Он самый. Он сказал мне сегодня на рынке: «Зачем ратнику деньги, когда у него есть меч и верные друзья?» Он намекал. Он готов помочь.
— Помочь украсть невольницу? — Александр покачал головой. — Пётр, ты в своём уме? Мы — люди князя Ярославского. Если нас поймают на воровстве, князю придётся отвечать. А может, и не только отвечать — головой заплатить.
— Мы не воруем, — возразил Пётр. — Мы возвращаем человеку свободу. А если и крадём, то не у хана, не у мурзы. У простого торгаша, который купил её у её же отца-должника. Старый Узбек не обеднеет от одной девки.
— А если поймают? — спросил Борис.
— Не поймают, — сказал Пётр. — Тимур знает город, знает, когда меняется стража, знает, где нет патрулей. Он обещал отвлечь охрану. Нам останется только зайти, освободить Анну и уйти. Быстро и тихо.
— А если его поймают? — вставил Андрей.
— Тимур — сын мурзы. Его не тронут. Он скажет, что проверял охрану, что это была его прихоть. А мы — мы просто гости, которые ничего не знали.
— Ты хорошо придумал, — сказал Александр. — Но одно дело придумать, другое — сделать.
Он встал, прошёлся по комнате. Потом остановился, посмотрел Петру в глаза.
— Ты уверен, что она тебе нужна? Не просто жалко, не просто хочется совершить подвиг, а нужна? Как жена?
Пётр задумался. Он вспомнил её глаза — зеленые и живые. Вспомнил, как она сказала: «Я — товар. И в Костроме, и здесь». Вспомнил, как она смотрела в степь, туда, где свобода.
— Я сделаю её своей женой, — сказал он.
Александр вздохнул. Потом усмехнулся.
— А если князь узнает?
— Князь узнает только тогда, когда мы будем уже далеко, и я сразу отправлю её в Мологу, к отцу.
Борис хлопнул ладонью по колену.
— Ах, была не была! — воскликнул он. — Я с тобой. В конце концов, кража невесты — это веселее чем жевать эту постную лепешку! И он кинул кусок теста в дальний угол.
Андрей молчал дольше всех. Он был старше Петра, опытнее, осторожнее. Он помнил, что жена и дети ждут его в Мологе, что отец Петра обещал о них позаботиться. И если что-то пойдёт не так, кто защитит его семью?
— Андрей, — обратился к нему Пётр. — Ты не обязан идти. Я пойду один, если надо. Или с Тимуром. Вы останетесь здесь и будете делать вид, что ничего не знаете.
— Глупости, — сказал Андрей. — Куда ты один, туда и мы. Только уговор: без крови. Если что пойдёт не так — уходим. Не подставляем князя.
— Договорились, — ответил Пётр.
— И ещё, — добавил Александр. — Если мы это делаем, делаем до конца. Ты должен забрать её не просто с рынка, но и из города. Как мы её вывезем? У нас есть кони, но нет лишней лошади.
— Лошадь я куплю, — сказал Борис, у меня есть немного серебра с собой.
— Спасибо, — сказал Пётр. — Вы — настоящие друзья.
Поздно ночью, когда все легли спать, Тимур приехал к Петру. Он скинул 4 комплекта татарской военной формы.
— Завтра вечером пир у хана, — сказал, Тимур. — На время пира я буду заведовать охраной города, а вы будете моими воинами. Двоих я поставлю на городские ворота. Тебя, Петр поставлю охранять невольничий рынок. Старик Узбек сам уйдет на пир к хану, но своих девок оставит охранять своего человека. Я подъеду к нему и заставлю его выпить моего кумыса, и он после этого уснет.
— Ты мне как-то дашь сигнал, что можно действовать?
— Я тебя проведу в помещение, где держат невольниц. Но мое лицо они не должны видеть, поэтому свою Анну ты должен будешь найти сам.
— Спасибо, Тимур! Я никогда не забуду твоей помощи! В моих краях ты всегда будешь желанным гостем!
— А теперь слушай самое важное: когда кражу обнаружат, то меня отправят преследовать воров. И скорее всего отпрят на рязанскую дорогу, т.к. заподозрят кого-то из русичей.
— Мы должны прятаться в лесах?
— До леса вы не успеете доехать, тут сполшные степи. Поэтому вы поедете в сторону другого моря(сейчас его называют Черным).
Глава 28
Голоса из темноты
Новгород жил своей жизнью, шумной, суетливой, равнодушной к тому, что происходит за стенами детинца. Весть о победе на Чудском озере уже перестала быть главной темой на торгу. Купцы снова спорили о ценах, рыбаки тянули невода, дети гоняли голубей по крышам. Только в княжеском дворце ещё не спала тревога.
Витень ждал уже третий день.
Он приходил с утра, уходил к вечеру, но его не пускали. Сначала стража говорила: князь на совете. Потом: князь в бане. Потом: князь отдыхает, не велит беспокоить. Витень не верил ни одному слову. Он знал, что Александр Ярославич — человек, который не отдыхает, когда в городе неспокойно. Значит, кто-то мешал ему встретиться с князем.
— Скажи, что дело жизни и смерти, — говорил он десятнику, который охранял вход в детинцы.
— Все говорят, что их дело — жизни и смерти, — отвечал десятник. — Нельзя. Князь занят.
— А когда освободится?
— Не знаю. Приходи завтра.
На второй день Витень попытался пройти через задний ход, у церкви Святой Софии. Но и там стояла стража. Кто-то успел предупредить.
— Тебя, литвин, не любят, — сказал ему один из дружинников, тот, что помоложе. — Ходят слухи, что ты шпионишь для немцев.
— Кто распускает слухи? — спросил Витень.
— Не знаю. Бояре. Кому же ещё?
На третий день Витень потерял терпение. Он отбросил всякую осторожность, отодвинул стражника с дороги и ворвался в сени, где князь обычно принимал послов.
— Пусти, говорят тебе! — крикнул он, но дверь в княжеские покои была заперта.
Из-за двери раздался голос Александра, спокойный, чуть усталый:
— Войди.
Витень вошёл. Князь сидел у стола, разложив карты и списки. Рядом стоял воевода Домаш Твердиславич, старый, седой, с перевязанной головой.
— Ты что, с ног сбился, литвин? — спросил князь. — Говорят, ты уже три дня не даёшь прохода моей страже.
— Княже, — сказал Витень, опускаясь на одно колено. — Выслушай. Я не пришёл бы, если б не было важно.
— Встань. Говори.
Витень поднялся, оглянулся на Домаша.
— Говори при нём, — сказал Александр. — Воеводе я верю как себе.
— В ночь пира, — начал Витень, — я сидел у стены Святой Софии. Ночь была темна, я хотел побыть один. И услышал разговор. Двое мужчин. Говорили тихо, но я разобрал.
— О чём? — спросил князь, и голос его стал жёстче.
— О том, что вы глупы, княже. О том, что война не кончена. И что они готовы открыть ворота немцам, когда те вернутся. В обмен на место в Ганзе.
— Кто они? — спросил Домаш.
— Не знаю. Было темно, они стояли ко мне спиной. Я не видел лиц.
— А голоса? — спросил князь. — Голоса ты запомнил?
— Один — низкий, другой — скрипучий, как несмазанная телега.
— Низких и скрипучих в Новгороде много, — усмехнулся Домаш.
— Я знаю, — сказал Витень. — Но я запомнил эти голоса. Если бы услышал ещё раз, узнал бы.
Князь встал, прошёлся по комнате.
— Значит, заговор есть. Заговорщики есть. Мы не знаем, кто они. Но ты можешь их опознать по голосу.
— Могу, — твёрдо сказал Витень.
— Тогда сделаем так, — сказал Александр. — Я соберу всех бояр. Скажу, что хочу обсудить поход на Литву. Каждый должен будет высказаться. А ты будешь слушать из-за двери. Или из-за ширмы.
— А если они не скажут ничего такого? — спросил Домаш. — Они же не будут прилюдно признаваться в измене.
— А мы и не будем ждать признаний, — ответил князь. — Мы будем слушать голоса. Витень узнает заговорщиков. А мы будем судить.
Он хлопнул в ладоши, позвал писаря.
— Пиши. Разослать приглашения всем боярам. Всем, кто в городе. Завтра в полдень — совет о походе.
— А если кто-то не придёт? — спросил Домаш.
— Придут все, — усмехнулся Александр. — Поход на Литву — это добыча. Кто ж откажется от добычи?
На следующий день в Грановитой палате было тесно. Бояре сидели на лавках вдоль стен, ворчали, перешёптывались. Явились все — и Мишиничи, и Нередичи, и Захарьины, и Онцифоровичи, и мелкие, те, кто только мечтал о большом весе в вече.
Князь вошёл последним, сел в кресло у окна.
— Бояре, — сказал он. — Литва грабит наши рубежи. Пока мы бились с немцами, литовский князь Миндовг не дремал. Я решил — наказать его. Хватит терпеть.
Палата загудела. Одни кричали: «Поход!», другие: «А кто платить будет?», третьи: «А что немцы?»
— Тихо, — сказал князь. — Я буду слушать каждого отдельно. Прошу по одному выходить на середину и высказывать своё мнение. Начнём с Плотницкого конца.
Бояре начали подниматься, выходить в центр, говорить. Кто-то хвалил поход, кто-то ругал, кто-то предлагал подождать до осени, кто-то требовал идти немедленно. Голоса звучали разные — высокие, низкие, спокойные, нервные. Витень стоял за плотной шерстяной ширмой в углу, затаив дыхание. Рядом сидел служка князя, знавший всех бояр в лицо, и готовый записать имена, как только Витень узнает голоса.
Первый голос — низкий, грудной, уверенный. «Нет, не тот, — подумал Витень. — У того была хрипотца».
Второй — скрипучий, дребезжащий, похожий на скрип несмазанной телеги. Сердце Витеня забилось быстрее. Он узнал этот голос. Тот, скрипучий, говорил в ночь пира: «Переговоры идут. Ганза даст нам место, если мы откроем ворота».
— Кто это? — прошептал Витень.
Это был Нередич. Старший Нередич, тот, что считал чужие деньги, ходил в тёмном кафтане и любил повторять, что Новгород стоит на торговле, а не на вере.
— Понял, — прошептал Витень.
Дальше выступали другие. Низкий голос — тот, второй, — появился не сразу. Он прозвучал в середине, когда очередь дошла до Загородского конца. Это был Захарьин, тот самый, что всегда молчал в спорах, но тишина его была опаснее любых слов.
Витень узнал его сразу. Тот самый бас, с лёгкой гнусавинкой, произносил слова медленно, веско: «Поход — дело хорошее. Но не сейчас. Надо закрепить то, что есть. С немцами уже договорились, не хватало ещё с Литвой ссориться».
— Договорились? — переспросил князь. — С кем договорились?
— Я образно, княже, — усмехнулся Захарьин. — Я за то, чтобы торговать, а не воевать.
Витень выглянул ещё раз. Захарьин стоял, сложив руки на груди, и улыбался. Но глаза у него были холодными, как зимняя вода.
Когда совет кончился, князь ушёл во внутренние покои. Витень ждал там, сидя на скамье.
— Ну? — спросил Александр. — Кто?
— Двое, — сказал княжеский служка. — Нередич и Захарьин.
— Ты уверен? — князь обратился к Витеню
— Уверен. Их голоса я никогда не забуду.
Князь молчал долго. Потом кивнул.
Глава 29
Ночное бдение
Александр не лёг спать. Он сидел у окна в своей опочивальне, глядя на чёрную воду Волхова, на огни противоположного берега, на звёзды, которые, казалось, замерли в ожидании. Свеча догорала, оплывая воском, но князь не зажигал новую — ему нравился полумрак, в котором мысли становились острее, а сомнения — тяжелее.
Нередич и Захарьин. Два боярина. Два столпа новгородской знати. Один — богатство, другой — хитрость. Вдвоём они могли перекупить половину веча, подкупить стражу, открыть ворота врагу. И никто бы не узнал, пока не стало бы поздно.
«Но как доказать? — думал Александр. — Голоса Витеня — не доказательство. Литвин — чужак. Ему не поверят. Скажут: подослан немцами, чтобы посеять раздор между князем и боярами».
Он вспомнил, как отец, великий князь Ярослав, учил его: «В политике, сын, важно не только знать правду, но и уметь её предъявить. Если ты выступишь с обвинением без улик, ты не только не накажешь виновных, но и сам станешь виноватым. Тебя обвинят в клевете, и ты потеряешь власть».
«А власть — это возможность защищать землю, — думал Александр. — Если меня прогонят из Новгорода, бояре посадят другого князя. Слабого, послушного, который подпишет всё, что ему дадут. И тогда Ганза войдёт в город с черного хода, а немецкие попы — в Софийский собор».
Он провёл рукой по лицу. Усталость навалилась, но сна не было. Слишком многое висело на волоске.
«Нужно, чтобы они сами себя выдали. Чтобы Нередич и Захарьин произнесли свои крамольные речи не в ночной темноте, а при свидетелях. Но как их заставить говорить? Прямо спросить? Рыба не клюнет. Надо наживку. Надо, чтобы кто-то из них подумал, что разговор идёт с союзником, и проговорился».
Александр встал, прошёлся по комнате. Половицы скрипели под ногами, и этот скрип напоминал ему скрип голоса Нередича — тот самый, скрипучий, дребезжащий.
«Кого из них легче расколоть? Нередич — жаден. Жадность — слабость. Ему можно предложить сделку: часть будущих привилегий, монополию на торговлю с Ганзой. Он клюнет, если подойти с правильной стороны. Но кто подойдёт? Я сам? Нет. Нельзя. Нужен посредник — кто-то, кому Нередич верит, но кто на самом деле будет работать на меня».
Он перебирал в уме имена. Бояре средней руки, которые всегда ищут выгоды, но не рискуют идти против князя. Дружинники, преданные лично ему. Торговцы, которым надоели поборы Нередичей.
«А Захарьин? Этот умнее. Он не клюнет на деньги. Он верит в свою правоту. Он искренне считает, что Новгороду лучше быть под крылом Ганзы, чем под рукой орды. С ним сложнее. Его нужно переубеждать — словом, доказательством. Но у меня нет доказательств, только подозрения. Значит, с ним — другая тактика».
Он остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу.
«Пусть он думает, что я ему доверяю. Пусть думает, что я советуюсь с ним как с самым мудрым боярином. А сам тем временем... надо устроить так, чтобы он сам заговорил о Ганзе. Завести разговор о будущем Новгорода, о выборе пути, о том, что орда не вечна, а запад — рядом. И пусть он раскроется. Но для этого нужен повод. И нужен свидетель».
Александр отошёл от окна, сел на лавку, поджав ноги. Вспомнил, как в детстве отец учил его играть в шахматы — не просто передвигать фигуры, а видеть на несколько ходов вперёд, думать не о том, что перед тобой, а о том, что будет через десяток ходов.
«Сейчас у меня фигуры: я, Витень, Домаш, несколько верных дружинников, писарь, которому я верю как себе. У них: Нередич, Захарьин, их люди, их деньги. На доске — Новгород. Ставка — жизнь и свобода. Ошибиться нельзя».
Он начал придумывать план.
«Сначала надо проверить Нередича. Пусть кто-нибудь из моих людей под видом ганзейского купца встретится с ним, предложит сделку. Нередич не удержится — он торгаш в душе. Если согласится, пусть говорит. Запишем его слова. А потом — Захарьин. Его нужно брать не деньгами, а идеей. Поговорить с ним как с равным, как с мудрецом. Узнать, что он на самом деле думает о Новгороде, о князьях, о вере. Может, он и не предатель, а просто человек, который видит будущее иначе? Но измена есть измена. Открыть ворота врагу — это не спор, это преступление».
Князь подумал о Витене. Литвин, которого он взял под свою защиту, оказался вернее многих новгородцев. Он рисковал жизнью, чтобы предупредить о заговоре. И теперь ему самому, князю, нужно оправдать это доверие.
«Если я не разоблачу заговорщиков, Витень поймёт, что я слаб. И другие поймут. А если меня сочтут слабым — прощай, Новгород. Меня сотрут, как стирают с доски ненужную надпись».
Он подошёл к столу, взял перо, обмакнул в чернила. Написал несколько слов: «Доверенное лицо. Подход к Нередичу. Предложение о торговле. Запись разговора». Потом зачеркнул, написал снова: «Встреча с Захарьиным. Разговор о судьбе Новгорода. Свидетель — Домаш».
Подумал, добавил: «Опознание голосов. Витень за ширмой. Сам не должен видеть, только слушать».
«А что, если они узнают о засаде? Что, если кто-то из их людей проболтается? Тогда — всё. Они поймут, что я подозреваю, и нанесут удар первыми. Могут подкупить стражу, могут натравить вече, могут даже покушение устроить».
Он положил перо, откинулся на спинку стула.
«Значит, надо действовать быстро. И одновременно. И незаметно. Пусть Нередич думает, что я занят походом на Литву. Пусть Захарьин думает, что я ищу у него совета. Пусть они не чувствуют угрозы. А я тем временем...»
Он взял чистый лист, начал писать план. Чётко, по пунктам.
Первый пункт: «Человек для Нередича. Взять из дружины, того, кто бывал в немецких землях, знает язык, умеет держать себя. Снабдить его грамотой от несуществующего купца. Назначить встречу в тайном месте. Записать разговор тайно».
Второй пункт: «Разговор с Захарьиным. Пригласить его в покои, якобы для совета о походе. Завести разговор о будущем Новгорода. Пусть Витень слушает за дверью. Не дай Бог, если Захарьин проговорится — тогда и доказательство, и свидетель».
Третий пункт: «Если оба подтвердят свою вину — арестовать. Если только один — действовать по обстоятельствам. Но скрывать от второго нельзя, потому что они могут быть связаны».
Александр перечитал написанное, поморщился. Слишком прямолинейно. Слишком рискованно.
«А если устроить очную ставку? Пригласить их обоих на совет, и пусть Витень выступит свидетелем? Нет, Витеня они уболтают, назовут лжецом. Надо чтобы они сами себя выдали».
Он вспомнил, как его отец ловил изменников в Суздале. Тот не спешил, не хватал, не кричал. Он приглашал подозреваемых на пир, сажал рядом, подливал вина, а потом, когда язык развязывался, задавал один-единственный вопрос. И изменники, не ожидая подвоха, отвечали правду. А за дверью стоял писарь, записывающий каждое слово.
«Вот что нужно: пир. Небольшой, только для самых доверенных бояр. На пиру разговор о будущем, о Ганзе, о немцах, о выборе пути. Пусть сами заговорят. А за дверью — Витень и писарь».
Он кивнул сам себе, довольный.
«Нередич не удержится от похвальбы. Он захочет показать свою значимость, рассказать, как он умен, как далеко видит. И проговорится. Захарьин будет осторожнее, но если Нередич начнёт говорить, Захарьину придётся его поддержать или поправить. В любом случае — скажет что-то, чего не должен был говорить».
Князь подошёл к карте, висевшей на стене. Новгород, Псков, Чудское озеро, Дерпт, Рига. Ганзейские города. Немецкие земли. «Вот откуда они ждут помощи, — подумал он. — Оттуда, где крест, но нет Христа. Оттуда, где торговля идёт под звон мечей. Они думают, что Ганза спасёт Новгород. А Ганза просто съест Новгород, как волк съедает овцу».
Он вернулся к столу, сел, начал писать новый документ — перечень тем для разговора на предстоящем пиру.
«Угрозы Новгороду: с востока — Орда, с запада — немцы. Что опаснее? Можно ли договориться с немцами на выгодных для Новгорода условиях? Стоит ли менять веру ради торговли? Что важнее: свобода или благополучие?»
Над последним пунктом он задумался. Свобода или благополучие? Немцы предлагали благополучие — торговые привилегии, доступ к морю, защиту от Орды. Но ценой — утратой веры, подчинением папе, потерей своей воли. А что предлагал он, Александр, князь новгородский? Он предлагал свободу. Свободу, которая не кормит хлебом, не согревает в стужу, не защищает от ордынской сабли. Свободу, которую надо отстаивать кровью.
«Но свобода и есть наше благополучие, — подумал он. — Без неё мы превратимся в рабов. А рабство бывает не только телесным, но и духовным. Если мы примем их веру, их законы, их власть — мы перестанем быть русичами, новгородцами. И Новгород станет просто еще одним ганзейским городом, без памяти о былой славе».
Он отложил перо, подошёл к иконе Спасителя, висевшей в углу. Затеплил лампаду, перекрестился.
«Господи, дай мне мудрости. Я не хочу казнить невиновных. Но и предателей должен покарать. Укажи мне путь, как отличить овнов от козлищ».
Лампада горела ровно, не мигая. И в её свете Александру почудился ответ — не словами, а чувством: будь твёрд, не бойся, правда на твоей стороне.
Он постоял ещё немного, потом вернулся к столу, свернул листы, спрятал в шкатулку. Позвал слугу — принести ужин. Пора было подкрепиться, силы нужны.
Но перед тем как сесть за стол, он ещё раз посмотрел в окно. Звёзды уже гасли, на востоке серело — скоро утро. Новый день, новая битва. Не на льду, не на поле — в душах людей.
«Начнём, — сказал он сам себе. — Бог в помощь».
И принялся за хлеб.
Глава 30
Военный совет
Собрались в гриднице, просторной палате, где вдоль стен тянулись дубовые лавки, а в центре стоял массивный стол, покрытый вышитой скатертью. На столе — карты, берестяные грамоты, несколько мечей, положенных крест-накрест — для напоминания, ради чего всё это затевается. За окнами хмурилось осеннее небо, и редкие капли дождя стучали по стеклянным вставкам, вставленным в слюдяные оконницы.
Александр Ярославич сидел во главе стола, под образами Спаса и Богородицы. Справа от него — воевода Домаш Твердиславич. Слева — молодой воевода Гаврила Олексич, тот, что прославился ещё в Невской битве. Дальше — бояре: Мишинич, Онцифорович, несколько других, чьи имена мало что говорят летописям, но чьи дружины решают исход сражений.
Витень стоял в стороне, у стены, опустив глаза. Князь велел ему быть на совете, но сидеть среди бояр не позволил — не дорос ещё. Да и не все бояре хотели видеть литвина среди себя.
— Начнём, — сказал Александр, окидывая взглядом собравшихся. — Литва грабит наши рубежи. Псковщина стонет, Смоленщина в огне. Миндовг, литовский князь, набрался сил, пока мы бились с немцами. Пора ответить.
— А как же немцы? — спросил старый Мишинич. — Уйдут на запад — вернутся. Зачем нам две войны?
— Немцы притихли после Ледового побоища, — ответил князь. — У них своих забот хватит. А литовцам нужно показать, что новгородский меч остр не только против крестоносцев.

