
Полная версия:
Сон Безликой
— Что там? — спросил Борис, положив руку на меч.
— Не бойтесь, — сказал Хабиб. — Это ханский зверинец. Хан любит диковинных животных. Собирает их со всего света.
Он отворил ворота, и ратники вошли внутрь.
Первая клетка — огромная, из толстых прутьев — была пуста. Только на земле валялись обглоданные кости.
— Здесь был лев, — сказал Хабиб. — Но он умер месяц назад. Старый был.
— Лев? — переспросил Андрей. — Это который царь зверей?
— Да. Они живут в Африке и в Индии. Хану прислали двух, но один заболел.
Во второй клетке сидело странное животное — длинноногое, с пятнистой шкурой, огромными глазами и тонкой шеей.
— Жираф, — сказал Хабиб. — Его везли из Африки полгода. По дороге умерло трое, этот выжил.
Пётр смотрел на жирафа, который жевал листья с высокой ветки, и не мог поверить, что такое существует на свете. Шея у него была длиннее, чем рост человека.
— А это что? — спросил Александр, указывая на клетку, из которой доносилось шипение.
— Крокодил, — ответил Хабиб. — Из Египта. Он в воде живёт, а на берег выползает греться.
Крокодил лежал неподвижно, похожий на бревно с зубами. Только глаза — жёлтые, с узкими зрачками — двигались, следя за посетителями.
— Страшная тварь, — сказал Борис. — Лучше мечом не брать.
— Его и мечом не возьмёшь, — заметил Хабиб. — Кожа толста как кольчуга, меч не пробьёт.
Пётр отошёл к следующей клетке. Там, на деревянной жерди, сидела птица с ярким оперением — красным, синим, зелёным.
— Попугай, — сказал Хабиб. — Из далёких островов. Он умеет говорить по-человечески. Но только на своём языке.
Попугай склонил голову набок, уставился на Петра и вдруг выдал: «Кош-кош-кош».
— Что он сказал? — спросил Андрей.
— Не знаю, — ответил Хабиб. — Может, «здравствуй». А может, «пошёл вон». Я не знаю попугайского.
Ратники засмеялись. Пётр тоже улыбнулся, но внутри у него всё ещё было тревожно. Зверинец напоминал ему клетки с пленными, которых он видел на родине. Только здесь сидели не люди, а звери. Но им было так же тесно и страшно.
— А люди здесь сидят? — спросил он.
Хабиб посмотрел на него долгим взглядом.
— На рынке есть невольничьи ряды. Туда я вас не поведу. Не надо вам этого видеть.
Пётр не настаивал.
Выйдя из зверинца, они пошли обратно к центру города. Хабиб показывал им лавки с тканями, с посудой, с оружием. Александр долго стоял у витрины, рассматривая кривые персидские сабли.
— Хорошее оружие, — сказал он. — У нас таких нет.
— Купить можно, — заметил Хабиб. — Но не сегодня. Сегодня — только смотреть.
Борис приценивался к коврам — мягким, ворсистым, с узорами, от которых кружилась голова. Андрей вертел в руках медный подсвечник, искусно украшенный чеканкой.
— У нас такого не сделают, — сказал он.
— Сделают, — возразил Пётр. — Наши мастера не хуже. Просто у нас нет таких материалов. И времени на украшения.
— Война мешает, — добавил Александр. — Война отвлекает.
Хабиб молчал. Он вёл их дальше, к реке.
Река была широкой, спокойной. На другом берегу виднелись юрты — белые, войлочные, с чёрными полосами дыма над ними.
— Там кочуют, — сказал Хабиб. — Летом на берегу, зимой в городе. Степняки не любят каменных стен.
— А вы? — спросил Андрей. — Вы любите?
— Я люблю деньги, — ответил Хабиб. — А где деньги, там и я.
Они постояли у реки, глядя на закатное небо. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая воду в красный цвет. Где-то далеко запел муэдзин — протяжно, печально, красиво.
— Пора, — сказал Хабиб. — Ваш князь уже вернулся. Пойдёмте.
Глава 26
Лицом к лицу с ханом
Зал, куда ввели князя Василия Всеволодовича, был огромен. Высокие своды уходили в полумрак, стены покрывали золотые узоры, а пол — разноцветные персидские ковры, в которых утопала нога. Вдоль стен, на подушках и низких скамьях, сидели мурзы — вельможи в парчовых халатах, с тяжелыми цепями на шеях и саблями на бедрах. Над ними, в глубине зала, на возвышении, укрытом шкурами белых барсов, восседал хан.
Батый был невысоким, коренастым, с широким лицом и редкой бородой. Глаза его — тёмные, прищуренные — смотрели из-под тяжёлых век спокойно и насмешливо. На голове — высокая войлочная шапка, расшитая жемчугом. Правая рука лежала на рукояти меча, левая — на подлокотнике, украшенном бирюзой.
Василий Всеволодович остановился в трёх шагах от возвышения. Прошка замер за спиной князя, держа руку на мече — не для угрозы, для успокоения. Рядом с ханом стоял толмач — старец с чёрной, как уголь, бородой и быстрыми птичьими глазами.
— Великий хан Бату, повелитель Золотой Орды, — начал толмач, — приветствует князя Ярославского. Наш хан спрашивает: как чувствует себя князь на чужбине?
— Чувствую себя гостем, — ответил Василий, слегка склоняя голову. — А гость должен уважать хозяина.
Батый кивнул, выслушав перевод. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Ты дань привёз, — сказал хан, не тратя времени на любезности. — Мы пересчитали. Серебро, меха, воск — всё правильно. Твоё княжество платит исправно. Но этого мало.
— Чего же ещё хочет хан? — спросил Василий, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Батый откинулся на подушки, задумчиво погладил бороду.
— Хан хочет знать, что у него за спиной тихо. А на Руси сейчас — не тихо. Князья ссорятся. Одни на Ганзу смотрят, другие — на немцев, третьи — на Рим. Это плохо. Когда соседи шумят, хан не спит.
— Я не шумлю, — сказал князь. — Я привёз дань. Я молюсь своему Богу. Я княжу на своей земле и ни на чужую не зарюсь.
— Это хорошо, — кивнул Батый. — Но мало.
Он подался вперёд, и голос его стал тише, но от этого — страшнее.
— Ты знаешь, что германцы и Папа римский хотят? Они хотят отобрать у нас ваши земли. Они говорят: мы поставим своих попов, вместо ваших. Мы научим вас молиться по-нашему. А кто не захочет — того в огонь.
— Я слышал такие речи, — сказал Василий. — Но я не собираюсь менять веру. И мой народ — тоже.
— Твой народ, — усмехнулся Батый, — сделает, что ты скажешь. А ты сделаешь, что скажу я. Потому что я — хан. А ты — князь. И сидишь на своей земле только потому, что я тебе разрешил.
Василий побледнел, но промолчал. Прошка за его спиной сжал рукоять меча до хруста костяшек.
— Не злись, князь, — продолжал Батый. — Я говорю правду. Ты умный человек, ты понимаешь: если бы мы захотели, от твоего Ярославля остался бы пепел. Но мы не хотим. Мы хотим, чтобы вы платили дань и не доставляли хлопот. А те, кто доставляют хлопот, — их города мы превратили в пепел. Рязань, Владимир, Торжок, Козельск... Ты помнишь Козельск?
— Помню, — глухо сказал князь.
— Семь недель держались. Храбрые люди. Но глупые. Умные люди сдаются. Умные люди платят. Умные люди живут.
Батый замолчал, давая князю время переварить услышанное.
— Чего ты хочешь от меня сейчас? — спросил Василий.
— Я хочу, чтобы ты не заключал договоров с германцами. Не слушал Папу римского. Никаких союзов против Орды. Понял?
— А если германцы сами нападут на меня? — спросил князь. — Я должен сидеть и ждать, пока они придут?
— Нет, — ответил Батый. — Ты должен бить их, если они нападут. Бить за себя, за своих людей. Но и на нашу помощь можешь рассчитывать. Но если ты заключишь союз с нашими врагами — извини. Я приду к тебе сам. И приведу не чиновников, а войско.
Он усмехнулся, и мурзы за его спиной засмеялись — тихо, подобострастно.
— Я не заключу союза с врагами Орды, — сказал Василий. — Я помню 1238 год. И не хочу повторения.
— Хорошо, — кивнул Батый. — Верю. Но помни: слова — это ветер. А договор с ханом — это железо. Если ты поклянёшься, а потом нарушишь клятву, ты умрёшь. И не только ты — умрут твои дети, твоя жена, твои бояре, твоя дружина. Я не люблю нарушителей клятв.
— Я не нарушу, — сказал князь.
— Ты знаешь, что князь Ростовский и князь Белозерский уже поклялись мне в верности. А ты?
— Я тоже поклянусь, — сказал Василий. — Если хан потребует.
— Не потребую, — ответил Батый. — Слово князя мне не нужно. Я знаю, что ты не враг. Но если враг появится — я узнаю первым. У меня везде глаза и уши.
Он замолчал, и вдруг лицо его смягчилось.
— Слушай, князь. Я не зверь. Я воин. Я понимаю, что значит защищать свою землю. Твоя земля — это твоя земля. Мы не хотим её забирать. Мы хотим, чтобы она была спокойной. Потому что спокойная земля — это богатая земля. А богатая земля — это хорошая дань. Всё просто.
— Всё просто, — повторил Василий.
— Ты не бойся, — сказал Батый. — Ты нам нужен живой. Мёртвые князья не платят дань. Живые — платят. А ты платишь исправно. За это я тебя уважаю.
Он хлопнул в ладоши. Слуга поднёс две серебряные чаши с кумысом.
— Пей, князь, — сказал хан, беря одну из них. — Это не вино, не кровь. Это молоко нашей степи. Пей — и будь другом. Или не другом, но хотя бы не врагом.
Василий взял чашу, отхлебнул. Кислый, холодный напиток обжёг горло.
— Я не враг, хан, — сказал он. — Я данник. И пока жив — буду платить.
— Этого достаточно, — сказал Батый. — Ступай. Отдыхай. Завтра можешь ехать домой. И помни наш разговор.
Василий поклонился. Не в пояс — так было бы слишком унизительно, — но достаточно низко, чтобы хан остался доволен.
Прием был окончен. Но толмач им сообщил, что через 2 дня состоится торжественный пир по поводу побед Орды в Великом Западном походе. Князь обязан был присутсвовать как наместник хана.
— Ну, княже? — спросил Прошка, когда они сели на коней.
— Жить будем, — ответил Василий. — И платить. И ждать.
— Чего ждать?
— Когда пройдет время. Время лечит.
Они поехали к постоялому двору, где ждали свои — ратники, которые ничего не знали о том, что решилось сегодня в ханском шатре. И, наверное, не узнают никогда. Но что-то в лице князя изменилось — стало жёстче, взрослее. Или просто усталее.
Ночью князю не спалось.
Он вышел на улицу один. Прошка остался в сенях — сказал, что проверит коней, но князь знал: воевода даёт ему время побыть наедине с собой. Звёзды горели над Сараем. Не такие, как над Ярославлем, не такие, как над Владимиром. Здесь они казались ближе — и одновременно бесконечно дальше. Будто кто-то протянул руку и зажёг эти огни на расстоянии вытянутой руки, но стоило поднять ладонь — и пальцы упирались в пустоту.
Князь сел на лавку у колодца, поднял голову. Ночь была тёплой, почти душной, и ветер, долетавший из степи, пах полынью и сухой землёй. Где-то далеко выла собака — не волк, нет, здесь, в городе, волки не воют, их пугают люди, — но князю почудилось, что это голос степи. Голос тех, кто был здесь до городов, до ханских дворцов, до самого времени.
Он подумал о том, что звёзды — это единственная вещь, которую человек не может изменить. Их нельзя ни сжечь, ни разрушить, ни заплатить за них дань. Они висели над Рязанью, когда Батый сжёг город до тла. Они висели над Владимиром, когда тараны били в Золотые ворота. Они висели над Сити, когда его отец упал, пронзённый татарской стрелой. И они висели сейчас — холодные, спокойные, равнодушные.
«Они видели всё, — подумал князь. — Видели, как мы убивали друг друга за клочки земли. Видели, как приходили сюда кочевники и уходили. Видели, как строились города и превращались в пепел. Им нет дела ни до кого».
Он провёл рукой по лицу — усталому, измождённому. Разговор с ханом вытянул из него больше сил, чем любой бой. Потому что в бою есть ярость, есть кровь, есть мгновение, когда решается всё. А здесь — только слова. Тонкие, скользкие, как змеи. Слова, за которые можно продать душу — и не заметить, как она улетела.
«Я поклонился, — подумал он. — Я пил их кумыс. Я слушал их речи. Я стал меньше, чем был утром. Но стал ли я мудрее?»
Мудрость — это когда знаешь, как поступить. А он не знал. Он знал только, что надо вернуться домой, надо собрать дань, надо смотреть в глаза своим людям и не отводить взгляд. И каждый раз, когда он будет смотреть на звёзды, он будет вспоминать эту ночь. Эту унизительную, страшную ночь, когда он понял: власть не дает полную свободу воли властителю, власть — это большая ответственность за тысячи чужих жизней. Власть — это усмирение собственной гордыни, собственных желаний ради общего блага его народа. И что отныне ему придется жертвовать личным, ради интересов княжества.
Князь подумал о своих детях. О маленьком сыне, которого он оставил в Ярославле. Что он скажет ему, когда вернётся? «Я договорился с ханом? Я сохранил тебе княжество? Я откупился серебром и мехами?» Или он скажет: «Я выжил. А это главное. Потому что мёртвый князь не может защитить землю. А живой — может. Даже если он кланяется. Даже если он пьёт кумыс. Даже если он называет врага ханом и повелителем».
Звезда упала. Короткая, яркая черта прочертила небо и погасла. Князь перекрестился — не потому, что верил в приметы, а потому, что так делал его отец. И дед. И прадед. Много лет этого движения — рукой от лба к груди, от плеча к плечу — и вот уже ты не просто человек, ты звено в цепи, которая тянется из прошлого в будущее, и если ты выпадешь, цепь разорвётся.
«Моя дань — не только серебро, — подумал он. — Моя дань — это я сам. Моя гордость. Моя воля. Моя вера. Я отдаю их хану, чтобы сохранить землю. А земля — это я. И ты. И все, кто остался дома. Мы — земля. И пока мы дышим, земля жива».
В степи завыли волки — или снова почудилось. Князь встал, потянулся. Тело болело, суставы ныли — не от старости, от напряжения. Каждый мускул был сжат, как перед прыжком. Но прыжка не будет. Будет долгая дорога домой. Будет новое утро. Будет новая дань. Будет новая ночь, и снова звёзды, и снова мысли, которые не выскажешь вслух, потому что слова слишком малы.
Он подумал о том, что звёзды — это единственное, что не обманывает. Они не обещают, не угрожают, не требуют. Они просто есть. И когда человек поднимает голову и видит их, он перестаёт быть маленьким. Потому что маленькие люди смотрят в землю. А большие — в небо.
«Я ещё не большой, — подумал князь. — Но я учусь. Я учусь смотреть вверх, когда хочется смотреть вниз. Я учусь верить, когда сил нет. Я учусь жить, когда хочется умереть».
Он пошёл к дому, но на пороге остановился. Оглянулся.
Звёзды всё так же горели над Сараем. Тысячи, миллионы — как песок в степи. Бесконечные, равнодушные, прекрасные. И в их свете князь вдруг увидел — на мгновение, на одно короткое мгновение — как будто бы отражение себя самого. Но это наваждение быстро прошло.
Он переступил порог, и тьма поглотила его. Но звёзды остались.
Глава 27
Невольничий рынок
На второй день пребывания в Сарае ратники проснулись с одной мыслью: они не могут больше сидеть взаперти. Вчерашняя прогулка с Хабибом была похожа на прогулку под присмотром тюремщика — толмач водил их только туда, куда было позволено, показывал то, что не могло вызвать нареканий, и ни разу не свернул в переулок, где воздух пах по-другому.
— Я хочу увидеть настоящий Сарай, — сказал Борис за завтраком. — Не парадные улицы, не мечети, не фонтаны. А тот, про который молчат.
— Хабиб не покажет, — заметил Александр. — Ему приказано следить, чтобы мы не натворили глупостей. А там, куда мы хотим, как раз глупости и случаются.
— Нам нужны глупости, — вдруг сказал Пётр.
— Глупости не всегда хороши, — сказал Андрей.
— Глупости не могут быть плохими, — оживился Борис.
Он отложил кусок лепёшки, которую жевал без всякого аппетита.
— Я предлагаю пойти без толмача. Сами. Как будет возможность.
— А если поймают? — спросил Андрей.
— За что? Мы не воры, не разбойники. Просто гости, которые хотят посмотреть город.
— Скажут — нарушили приказ.
— Какой приказ? Нам не говорили, что нельзя ходить одним. Сказали: гуляйте, но со мной. А мы не гуляем. Мы просто идём осматривать достопримечательности. Без сопровождения.
Спор длился ещё с полчаса. Андрей опасался стражи, Александру было все-рано, Борис — горел желанием творить глупости по совету Петра, Петр собственно и был инициатором.
— В конце концов, — сказал он, — мы воины. Не прятаться же за спиной толмача, как дети за юбкой матери.
— У матери нет юбки, — заметил Андрей.
— Тогда за подолом.
Они засмеялись, и напряжение спало. Решили: выйдут сразу после полудня, когда стража меняется, а толмач обычно отдыхает.
Так и сделали. Хабиб, утомлённый утренней жарой, дремал в тени навеса, когда четверо ратников бесшумно выскользнули со двора и смешались с толпой.
Сарай без провожатого оказался другим. Узкие улочки вились между глинобитными стенами, воздух был густым от запахов — пряностей, пота, навоза, жареного мяса. Торговцы выкрикивали товары на десятке языков, и ни один из них не походил на русскую речь. Пётр чувствовал себя слепым и глухим: он не понимал, что говорят, не мог прочитать вывески, не знал, куда идти.
— Заблудимся, — сказал Андрей.
— Не заблудимся, — ответил Александр. — Надо найти реку. Вдоль реки всегда можно выйти к центру.
Они двинулись в ту сторону, где солнце сверкало на воде. Чем ближе к реке, тем беднее становились кварталы. Дома из самана лепились друг к другу, улицы сужались, и вонь стояла такая, что хотелось зажать нос.
— Не ходил бы я сюда один, — признался Борис.
— А ты не один, — сказал Пётр.
И тут из-за угла вынырнул знакомый силуэт. Невысокий, крепкий, в стёганом халате и островерхой шапке. Тимур.
— Пётр? — удивился татарин. — Ты почему один? Где твой толмач?
— Мы решили погулять сами, — ответил Пётр. — Хотим увидеть настоящий Сарай.
— Настоящий? — Тимур усмехнулся, оглядывая его спутников. — Вы уверены? Настоящий Сарай может укусить.
— Мы не боимся, — сказал Александр.
— Это правильно. Бояться здесь нельзя. Показывают страх — съедят.
Тимур подошёл ближе, положил руку на плечо Петру.
— Что ты хочешь увидеть?
— Всё, — ответил Пётр. — Но Хабиб отказался вести нас на невольничий рынок. Сказал: не надо вам туда.
— Хабиб — трус, — презрительно бросил Тимур. — Он боится всего, что выше его понимания. А я не боюсь. Пойдёмте. Я покажу вам рынок.
— А стражники? — спросил Борис.
— Я — сын мурзы. — Тимур гордо выпрямился. — Меня никто не тронет. А вы — мои гости. Тоже никто не тронет. Идёмте.
Невольничий рынок находился в низине, у самого берега. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, и Пётр сразу понял почему: рядом с рядами, где торговали рабами, стояли бойни. Кровь текла в реку, и вода у берега была мутной, красноватой. Пахло железом и страхом.
Ряды тянулись вдоль деревянных помостов. Здесь были рабы — мужчины, женщины, дети. В цепях, в рваной одежде, с клеймами на руках или шеях. Некоторые смотрели в землю, другие — в небо, третьи — на прохожих с надеждой или ненавистью. Продавцы выкрикивали достоинства товара — сила, молодость, умение работать, послушание, красота.
Пётр шёл и сжимал кулаки. Он видел лица рязанцев, владимирцев, костромичей и ростовцев — много. В основном женщины и дети. Мужчины попадались реже — их, наверное, убивали на войне, а здесь продавали только тех, кто сдался или был взят в набегах.
— Ты побледнел, — заметил Тимур. — Хочешь уйти?
— Нет, — ответил Пётр. — Я должен это увидеть.
— Зачем?
— Чтобы помнить.
Тимур кивнул, ничего не сказал.
Александр и Борис молчали. Андрей перекрестился, но руку опустил быстро — здесь не принято было креститься, могли ударить.
— Вон там, — Тимур указал плетью на возвышение в центре ряда, — самые дорогие. Девушки. Красивые, молодые, обученные. Их покупают для гаремов или в жёны. Кто богаче — тот и хозяин.
Пётр посмотрел туда, куда указывал Тимур. На возвышении, связанные по двое, стояли женщины. Персиянки, черкешенки, русские. Их одежды были чище, лица — ухоженнее. Продавец — толстый человек в шёлковом халате — расхваливал товар, гладил девушек по щекам, показывал зубы, поворачивал их то влево, то вправо.
Одна из них привлекла внимание Петра. Высокая, стройная, светловолосая. Одета в белую рубаху, простую, без украшений, но чистую. Лицо её было спокойным — слишком спокойным для того, кто стоит на торгу. Она не плакала, не просила, не смотрела на покупателей. Она смотрела в одну точку — туда, где на горизонте синела полоска степи.
— Кто она? — спросил Пётр у Тимура.
— Не знаю. Но могу узнать.
Тимур подошёл к продавцу, заговорил с ним по-татарски. Толстяк оживился, закивал, указал на девушку, назвал цену. Тимур поморщился, отмахнулся — дорого. Потом, делая вид, что торгуется, кивнул Петру: подходи.
— Не торгуйся слишком усердно, — сказал Пётр, подходя. — Все-равно у нас нет денег.
— Он этого не знает, — ответил Тимур. — Она слишком дорогая для местных, а ты выглядишь как сын боярский. Другие знатные гости приезжают только завтра. У тебя есть время.
— Время на что?
— Поговорить с ней.
Пётр подошёл ближе. Девушка подняла глаза — серые, большие, с красными прожилками от слёз, которые она, видимо, выплакала ночью.
— Ты с Руси? — спросил он шёпотом.
Она не ответила. Посмотрела подозрительно, потом, разглядев его одежду, поняла — свой.
— Костромская, — сказала она.
— Я из-под Ярославля, — ответил Пётр. — Из Мологи.
— Близко, — сказала девушка.
— Как тебя зовут?
— Анна.
— Как ты здесь оказалась, Анна?
Она перевела дух, сжала губы. Пётр подумал, что заплачет, но она сдержалась.
— Отец задолжал татарам.
— Сколько ты здесь?
— Третью неделю. Мурза сказал: если за три месяца никто не выкупит, продадут. На юг. В гарем.
— Куда — на юг?
— В Багдад. Или в Египет. Это далеко отсюда. Я не вернусь.
— Не говори так.
— Бог не слышит меня. Бог меня предал — заключила девушка.
Пётр молчал. Он смотрел на её руки — тонкие, белые, с длинными пальцами. Такими руками надо иконы протирать, детей качать, хлеб месить. А не стоять на помосте, в цепях, под взглядами чужих людей, которые рассматривают тебя как скотину.
— Сколько за тебя просят? — спросил он.
— Много, — сказала Анна. — Ты не сможешь. Даже князь твой не сможет. Здесь всё решают мурзы.
— А ты хочешь домой?
Она усмехнулась — горько, со слезами на глазах.
— Если я вернусь, отец выдаст меня замуж за того, кому должен денег. Я — товар. И в Костроме, и здесь.
— Ты не товар.
— Товар, — сказала она. — Я научилась это понимать. Здесь быстро учишься, кто ты есть. Женщина везде товар.
Пётр отошёл от помоста. Тимур закончил торговаться, отошёл следом.
— Ну что? — спросил он.
— Ничего, — ответил Пётр. — Ей нужна свобода. Я не могу её дать.
— Ты не можешь. А князь твой может. Или его деньги. Это не так много, как ты думаешь.
— Сколько?
Тимур назвал цифру. Пётр покачал головой.
— У нас нет таких денег. Мы привезли дань. Всё, что было, — отдали хану.
— Тогда не думай, — сказал Тимур. — Забудь. Это легче.
— Не могу, — сказал Пётр. — Я видел её глаза.
— Тебе она действительно нужна? — вдруг спросил Тимур
— Я бы мог сделать ее своей женой — сазал Петр
— Сделай — просто сказал Тимур

