
Полная версия:
Сон Безликой
— А если Литва объединится с Ордой? — подал голос Гаврила Олексич.
— Не объединится, — сказал Александр. — У Миндовга с ханом свои счёты. Орда для него — тот же враг, что и мы. Он ищет союза с немцами, с поляками, даже с папой римским. Но не с ордынцами. Поэтому нам и надо ударить первыми.
Бояре зашумели. Кто-то одобрял, кто-то сомневался.
— Витень, — позвал князь. — Выйди на середину.
Витень шагнул вперёд, остановился перед столом. Бояре смотрели на него кто с любопытством, кто с неприязнью.
— Ты литовец. Ты знаешь их обычаи, их силу, их слабость. Расскажи нам.
Витень поднял голову, вздохнул.
— Литва не едина, княже. Миндовг — самый сильный из князей, но он не единственный. Есть Товтивил, есть Довмонт, есть другие. Они враждуют между собой. Миндовг боится своих родичей больше, чем русичей. Если ударить быстро и сильно, он не сможет собрать большую рать — его союзники испугаются сами за себя и не придут на помощь.
— Чем воюют литвины? — спросил Домаш.
— Конница, — ответил Витень. — Лёгкая, быстрая, без доспехов. Луки, копья, топоры. В лобовую атаку они не идут, предпочитают набеги — напали, сожгли, ушли. В поле с ними трудно справиться. Но если зажать в лесу или у реки — они теряют своё преимущество.
— А дух? — спросил Гаврила. — Упорство в бою?
— Упорства им не занимать, — сказал Витень. — Но если видят, что перевес не в их сторону — бегут. У них нет строгого строя, как у немцев, нет их дисциплины.
— И как их победить? — спросил князь.
— Внезапностью, — ответил Витень. — Ударить, когда они не ждут. Разорить их земли, сжечь их засеки. Заставить их драться по нашим правилам. А ещё — знаю я тайные тропы через леса и болота. Я проведу дружину так, что Миндовг узнает о нас только тогда, когда мы будем у ворот его собственного града.
Бояре переглянулись.
— Ты уверен? — спросил Мишинич. — Твои тропы не заведут нас в засаду?
— Я не предатель, — твёрдо сказал Витень. — На литовских землях князья не ценят мою семью. А князь Александр дал мне новую жизнь.
— Но покажи на карте, как ты предлагаешь идти. — сказал князь
Витень подошёл к столу, склонился над картой.
— Здесь, — провёл он пальцем по изгибу реки. — Мы пойдём в обход основных дорог. Через топи, через осиновые леса. Литвины думают, что там нет прохода. Но я помню, как мы с братом в детстве ходили в обход пограничных застав. Там есть броды, есть тропы, которые не отмечены на картах.
— Сколько времени займёт путь? — спросил Домаш.
— Дней десять, если идти быстро, — ответил Витень. — На одиннадцатый мы выйдем в тыл Миндовгу. Он будет ждать нападения с востока, с Новгородской земли. А мы придём с юга, откуда он не ждёт.
Александр задумался. Пальцы его барабанили по столу.
— Десять дней по болотам и лесам. Люди устанут. Кони падут.
— Кони нужны только для боя, — возразил Витень. — А идти лучше пешими. Кони пойдут налегке, люди — налегке. Оружие, припасы — на санях, которые рабочие лошади волокут. В лесу мы не встретим противника, так что спешиваться не придётся.
— А если встретим?
— Не встретим, — уверенно сказал Витень. — Я знаю эти места. Я родился в тех лесах. Каждый куст, каждый овраг — помню.
Князь посмотрел на воевод.
— Что скажете?
Домаш кивнул:
— Рискованно, но если литвин говорит правду, то у нас есть шанс на внезапный удар.
— Я тоже «за», — сказал Гаврила Олексич. — Литву нужно бить быстро, иначе они нас замордуют набегами.
Мишинич поморщился, но промолчал. Онцифорович поддержал:
— Веди, княже. Мы за тобой.
— Тогда решено, — сказал Александр. — Выступаем через три дня. Витень — проводник. Готовь карты.
— Слушаюсь, — ответил Витень, поклонился и отошёл к стене.
Совещание продолжалось ещё около часа — обсуждали припасы, количество воинов, маршрут, запасной план на случай, если внезапность не удастся. Витень больше не подходил к столу, но слушал внимательно. Он видел, как бояре спорят, как князь решает, как воеводы кивают. И впервые за долгое время он чувствовал себя не лишним. Он — часть этого войска, этого замысла, этой земли, которая стала ему родной.
Когда совет кончился, бояре разошлись. Витень задержался у двери.
— Ты ещё здесь? — спросил князь.
— Хотел спросить, княже. Вы верите мне?
Александр усмехнулся.
— А у меня есть выбор? Верить не верю — но ты сейчас единственный, кто знает дорогу. Если предашь — убью. А если нет — в награду дам землю, жену найду. Живи себе.
Глава 31
Пир у Александра Невского
Слух о том, что князь Александр собирает малый совет в своих покоях, разнёсся по Новгороду быстрее, чем пожар по сухому лесу. Приглашены были только избранные — те, кто, по словам князя, «разумеют государственные дела и могут дать дельный совет о будущем Новгорода». В списке оказались оба подозреваемых — Нередич и Захарьин, а также несколько бояр средней руки, которые всегда поддерживали князя, и те, чья лояльность была под сомнением, но выказать недоверие открыто было бы неосмотрительно.
Витень ждал в маленькой боковой комнате, смежной с гридницей. Дверь была приоткрыта на ладонь, и сквозь щель он видел стол, за которым должны были сесть бояре, и кресло князя у окна. Рядом с Витенем, в углу, притаился писарь — молодой монах из Юрьева монастыря, которого Александр лично попросил записывать всё, что будет сказано. Писарь держал перо наготове, и пальцы его слегка подрагивали.
— Тише, — прошептал Витень. — Дыши ровнее, услышат.
— Не услышат, — ответил монах, но голос его всё равно дрожал.
В гридницу начали собираться. Первым пришёл старый Мишинич — он всегда приходил раньше всех, чтобы занять место поближе к образу. За ним, шумно переговариваясь, явились Онцифоровичи. Потом, поодиночке, потянулись другие. Нередич задержался — вошёл, когда все уже расселись, поправил пояс, поправил бороду и устроился на лавке напротив князя. Захарьин появился последним, бесшумно, скользнул к столу, сел в тени, откуда его лицо почти не было видно.
Александр поднялся, перекрестился на образа.
— Братья, — начал он. — Я позвал вас, чтобы посоветоваться о судьбе Новгорода. Время тяжёлое. С востока — орда, с запада — немцы, с юга — Литва. Мы одни. И нужно решить, с кем идти, а против кого стоять.
Он обвёл взглядом собравшихся.
— Я хочу, чтобы вы высказались откровенно. Без лести, без страха. Что думаете о союзе с немцами? Многие шепчутся, что Ганза — наше спасение. Что под крылом немецких городов Новгород расцветёт. Так ли это?
Бояре зашевелились. Первым заговорил Онцифорович, прямой, как дубовая доска.
— Княже, немцы — враги. Они захватили Псков, они жгли сёла, они убивали наших людей. Какой союз с убийцами?
— А торговля? — подал голос Нередич, и голос его, скрипучий, дребезжащий, заставил Витеня за дверью замереть. — Торговля не воюет, княже. С теми, кто торгует, мы не воюем. А немцы — купцы. Они хотят продавать, а не воевать. Если мы дадим им место на торгу, не нужно будет воевать вообще.
Витень узнал этот голос. Именно он, в ночь пира, говорил: «Переговоры идут. Ганза даст нам место, если мы откроем ворота». Он сжал кулаки, но не шевельнулся.
— А веру? — спросил князь. — Немцы хотят не только торговать, но и крестить нас по-своему. Папа римский уже прислал своих легатов. Что скажешь, Нередич?
Нередич помялся, но ответил:
— Вера — дело личное, княже. Можно торговать и с иноверцами. Греки, помнится, с басурманами торговали, а веры своей не теряли.
— Теряли, — сказал Александр. — Синоп пал, потому что греки забыли Бога ради денег. Повторим их судьбу?
— Не повторим, — возразил Нередич. — Мы — новгородцы. Мы сильнее.
— А ты, Захарьин? — обратился князь к тому, кто сидел в тени. — Что думаешь?
Захарьин не спешил с ответом. Помолчал, потом заговорил низким, вкрадчивым голосом — тем самым, который Витень тоже запомнил.
— Я думаю, княже, что не время рубить сплеча. Немцы предлагают мир. Предлагают торговать. Почему бы не взять их деньги, а потом — как повернётся? Мы их обхитрим, они нас. Война — она глупа, когда можно договориться.
— Договориться? — переспросил Александр. — А как же те, кто погиб на Чудском озере? Их кровь — тоже товар?
— Кровь — это прошлое, княже, — сказал Захарьин. — Будущее — за серебром и сукном.
Витень узнал этот голос окончательно. Теперь он не сомневался.
— И ты готов открыть ворота немцам? — спросил князь, и голос его стал жёстким, как сталь.
— Я готов к переговорам, — уклончиво ответил Захарьин. — А ворота — это когда будет нужда.
— Нужда уже есть, — сказал князь. — Вчера ко мне пришли люди и донесли, что некоторые бояре ведут тайные переговоры с немецкими купцами. Обещают им за деньги и торговые привилегии открыть ворота, едва немецкое войско подойдёт к Новгороду.
В гриднице повисла тишина. Слышно было, как за окном кричит ворона, как где-то далеко звенит колокол.
— Клевета, — сказал Нередич, но голос его дрогнул.
— Я тоже так думал, — продолжал Александр. — Но у меня есть свидетель.
Он хлопнул в ладоши.
— Войди, Витень.
Витень толкнул дверь, шагнул в гридницу. Бояре обернулись к нему. Нередич побледнел, а Захарьин, напротив, потемнел лицом, сжал губы.
— Ты, литвин? — усмехнулся Нередич. — Ты и есть свидетель? Собака брешет на ветер.
— Моя собака ещё не кусала, — сказал Витень. — Но укусит, если надо.
— Тихо, — сказал князь. — Витень, говори при всех, что ты слышал в ночь пира.
Витень рассказал. Как сидел у стены Святой Софии, как услышал тихий разговор, как запомнил голоса. Не назвал имён — только описал.
— Один — скрипучий, как несмазанная телега, — сказал он, глядя на Нередича. — Другой — низкий, вкрадчивый, с лёгкой гнусавинкой. — Он повернулся к Захарьину.
— Бред, — сказал Нередич. — Литвин врёт. Ему немцы заплатили, чтобы очернить бояр.
— А зачем мне это? — спросил Витень. — Я немцев убивал. На Чудском озере. Я командору нож в горло воткнул. Спросите любого, кто был в бою.
— Он не врёт, — сказал Онцифорович. — Я видел его там. И плащ командорский на княжеском дворе висит.
— Но голоса — не доказательство, — заметил Мишинич. — У нас в Новгороде много людей и с теми, и с другими голосами.
— Я знаю, — сказал князь. — Поэтому я пригласил вас всех на совет. Чтобы вы сами сказали то, что сказали. И чтобы Витень услышал вас.
— Это ловушка, — вдруг прошептал Захарьин, и лицо его перекосилось.
— Нет, — ответил князь. — Это правосудие. Вы сами себя выдали. Своими голосами. Своими словами. Своей жадностью.
Он встал.
— Нередич, ты говорил о том, что Ганза даст место, если мы откроем ворота. Захарьин, ты говорил, что кровь — это прошлое, а будущее — за серебром. Я не слепой. Я слышал. И Витень слышал.
— Ты не докажешь, — сказал Нередич, но голос его уже не дрожал — он затихал, как умирающий огонь.
— Докажу, — сказал князь. — Потому что ваш разговор записан писарем. И потому что за дверью стояли мои дружинники. И потому что я — князь. А вы — изменники.
Он хлопнул в ладоши. Дверь распахнулась, и в гридницу вошли вооружённые дружинники.
— Взять их.
Нередич вскочил, опрокинул лавку, попытался выхватить нож, но был схвачен. Захарьин не сопротивлялся. Он сидел, опустив голову, и молчал.
— Увести в поруб, — приказал князь. — Обыскать дома. Конфисковать всё, что нажито неправедным путём. А вы, — обратился он к остальным боярам, — будете свидетелями. Чтобы никто потом не говорил, что князь казнит без суда.
Бояре молчали. Кто-то крестился, кто-то смотрел в пол, кто-то — на князя с уважением.
— Вот и всё, — сказал Александр, садясь обратно в кресло. — Заговор раскрыт.
Александр поднялся из кресла, прошёлся по гриднице. Свет лампад дрожал на иконах, и тени плясали по стенам. Бояре, потрясённые случившимся, не расходились — они сидели, переглядываясь, и ждали, что князь скажет ещё.
— Вы ждёте, что я скажу: «Идите по домам»? — усмехнулся Александр. — Нет, бояре. Сегодня мы не разойдёмся. Сегодня мы будем пировать.
— Пир? — переспросил Онцифорович. — Сейчас, после всего?
— Именно сейчас, — ответил князь. — Мы раскрыли заговор, спасли Новгород, схватили изменников. За это надо пить. Не поминально — а с радостью.
Он хлопнул в ладоши, и слуги, стоявшие за дверью, вбежали в гридницу.
— Накрывайте столы. Мёду, пива, жареного гуся, рыбы, пирогов. Всё, что есть. Сегодня гуляем.
Бояре оживились. Кто-то всё ещё хмурился, вспоминая только что уведённых Нередича и Захарьина, но большинство с облегчением выдохнули — напряжение последних дней требовало выхода.
Столы накрыли быстро. В центре поставили огромное блюдо с запечённым поросёнком, вокруг — миски с соленьями, варёной репой, пареной брюквой. Гусь, фаршированный яблоками, дымился на отдельном подносе. Подали и рыбу — свежую, только что из Волхова, ещё трепещущую на льду. Мёд лился рекой.
Князь сел во главе стола, по правую руку от него — Домаш Твердиславич, по левую — Гаврила Олексич. Ниже — бояре. Витень стоял в нерешительности у двери.
— А ты чего ждёшь? — крикнул ему князь. — Садись рядом. Ты сегодня герой.
— Я? — удивился Витень.
— Ты. Если бы не ты, изменники продолжали бы плести свои заговоры. Садись.
Витень сел на лавку, рядом с молодыми дружинниками. Ему налили мёду, положили кусок гуся. Он откусил и чуть не зажмурился от удовольствия — такого мяса он не пробовал с тех пор, как немецкие рыцари сожгли его деревню.
Князь поднял кубок.
— Братья, за Новгород! За землю русскую! За то, чтобы никогда больше предательство не пряталось в тени!
— Новгород! — закричали бояре.
— Воля! — добавил кто-то.
— Правда! — крикнул Витень.
Кубки зазвенели, мёд полился по бородам, и гридница наполнилась говором, смехом, звоном ложек. Кто-то затянул песню — недолгую, разудалую, про то, как новгородцы бьют немецкую свинью. Тут же подхватили другие.
В углу, у икон, затеплили свечи. Писарь, молодой монах, тоже выпил за общим столом и теперь сидел раскрасневшийся, улыбаясь беззубой улыбкой.
— А что с Нередичем? — спросил кто-то из бояр.
— А что с Захарьиным? — подхватил другой.
— С ними будет суд, — ответил князь. — Справедливый. Без торга. Но сегодня — не о них. Сегодня — о нас. О победе. О том, что Новгород устоял.
Он осушил кубок и повернулся к Витеню.
— Я обещал тебе землю и дом. Получишь. А ещё — возьми в жёны какую-нибудь новгородскую девку. Ты теперь свой человек. Женишься — совсем своим станешь.
— Дом я уже выменял на цепь командора, — ответил Витень.
Бояре засмеялись.
— И в каком же углу твой дом? — спросил Мишинич.
— Я пока не разбираюсь в этом. Не знаю, где чей угол.
Пир продолжался до полуночи. Кто-то уснул прямо за столом, уткнувшись лицом в пирог. Кто-то вылез на крыльцо дышать свежим воздухом. Кто-то подрался из-за горшка с солью — и тут же помирился, выпив за братство.
Князь не пил — он только пригубливал, делая вид, что участвует. Он смотрел на своих людей — весёлых, шумных, живых — и думал о том, сколько ещё испытаний ждёт их впереди. Литва, орда, возможно, новая война с немцами. Но сегодня они были вместе. Пили, пели, обнимались. Сегодня они были едины.
— Княже, — подошёл к нему Витень, — можно задать вопрос?
— Задавай.
— А если бы я ошибся? Если бы это были не те голоса?
— Не ошибся бы, — ответил Александр. — А если бы ошибся — я бы извинился. И заплатил боярам за бесчестье. Но ты не ошибся.
Витень помолчал.
— Я боялся, — признался он. — Всю эту неделю. Боялся, что мне не поверят.
— Я тебе поверил, — сказал князь. — Потому что ты рисковал. Потому что ты чужак, которому нечего делить с новгородскими боярами. Потому что у тебя не было причины врать.
— Спасибо, княже.
— Не благодари. Лучше скажи: устал?
— Немного.
— Тогда пей, ешь и отсыпайся.
Они стукнулись кубками, и каждый выпил — князь на этот раз до дна. В углу Гаврила Олексич затянул былину о том, как воевал Святослав с печенегами. Ему подпевали. А за окном уже занималась заря — холодная, бледная, но обещающая новый день. День без заговорщиков. День, когда Новгород мог спать спокойно.
Глава 32
Пир у Батыя
I
Пир начался с заходом солнца. Жилище хана было расшито изнутри парчой и бархатом, пол устилали персидские ковры, в которых тонула нога. Сотни свечей горели в серебряных подсвечниках, воздух дрожал от жара и запаха жареного мяса, пряностей и сладкого кумыса.
Князь Василий Всеволодович сидел по правую руку от Батыя — место почётное, но опасное. Слева от хана расположился его старший сын, юный Сартак, с лицом, ещё не тронутым морщинами, но уже жёстким, как у отца. Дальше — мурзы, военачальники, послы из разных земель. Прошка сидел рядом с князем.
— Пей, князь, — сказал Батый, протягивая золотую чашу. — Вино из Шираза. Само солнце в нём.
Василий отхлебнул. Вино было сладким, терпким, ударило в голову. Он поставил чашу, поблагодарил кивком.
— Твой человек? — спросил хан, кивнув на Прошку. — Верный?
— Вернее не бывает, — ответил князь.
— Хорошо, — сказал Батый. — Верные люди — большая редкость. Их надо беречь. И награждать.
— Он не за наградой служит, — ответил Василий.
— Тогда он дурак, — усмехнулся хан. — Рано или поздно все служат за награду. Даже ты, князь. Сидишь здесь, пьёшь моё вино, потому что я дал тебе княжество.
Василий промолчал. Он чувствовал, как пот течёт по спине под тяжёлым кафтаном.
II
В то же время, когда князь сжимал в руке чашу, на другом конце Сарая, у невольничьего рынка, Пётр ждал сигнала. Тимур поставил его друзей на городские ворота — Александра и Андрея, переодетых в татарскую форму, чтобы никто не заподозрил неладного.
— Ты, Пётр, идёшь со мной, — сказал Тимур. — Остальные — на своих местах.
Борис остался с Александром и Андреем охранять лошадей.
— Смотрите в оба, — сказал он. — И не вздумайте ничего предпринимать без моей команды. Наше дело — тишина.
III
— А что там, на севере? — спросил Батый, наливая себе кумыса. — Ваш Александр князь Новгородский побил немцев. Это хорошо. Но он бьёт их не для нас, а для себя.
— Он бьёт за всю землю русскую, — ответил Василий.
— Земля русская? Что это вообще такое? Нет такой земли! Есть Новгородские земли, Ярославские, Владимирские, Киевские— и все это часть моей земли, — сказал хан.
— Вы мои данники. Значит, и он мой данник. Хотя и не платит пока.
— Он князь Новгородский. У него своя земля.
— Нет у него земли, и у тебя нет земли без моей воли, — отрезал Батый. — Есть Орда. И есть данники. Запомни это.
Князь поклонился, не ответив.
— Но я не жалуюсь, — продолжал хан, смягчая голос. — Пусть бьёт немцев. Мне от этого только легче. Одним врагом меньше.
Он подал знак, и слуги внесли новое блюдо — барана, зажаренного целиком, с золотистой корочкой.
— Ешь, князь. Набирайся сил. Завтра поедешь домой.
IV
Тимур отвёл Петра к заднему входу в шатёр, где держали невольниц. Стражник — толстый, сонный — сидел на бревне и жевал лепёшку. Увидев сына мурзы, он вскочил, заулыбался, залопотал.
— Отдыхай, — сказал Тимур, протягивая бурдюк с кумысом. — Сегодня пир, вот и я тебе угощение принес.
Стражник взял бурдюк, отхлебнул, крякнул. Глаза его затуманились уже через минуту.
— Эй, — сказал он заплетающимся языком, — крепкий кумыс.
— Самый лучший, — ответил Тимур и подхватил падающего.
Пётр скользнул внутрь.
V
— А правду говорят, — спросил Батый, — что твои люди, князь, тихие, смирные? Не шумят, не буянят, хорошо тебя слушают?
Князь напрягся, но лицо его осталось спокойным.
— Мои люди — люди чести, хан. Они знают, что здесь — твоя земля, твои законы.
— Хорошо, — кивнул Батый. — Я люблю таких гостей. Тихих, скромных. Не то что некоторые… — он махнул рукой в сторону мурз, которые громко спорили о чём-то. — Эти шумят, как сороки, могут и драку в городе устроить, но других у меня нет. А твои — правильные, послушные. Мне это нравится.
Он поднял чашу.
— За тихих гостей, князь. За то, чтобы они и дальше оставались тихими.
Василий поднял свою чашу. Рука не дрожала.
VI
Внутри шатра пахло соломой и потом. Пять женщин сидели на корточках, связанные по рукам. Пётр узнал Анну — во второй от входа. Белая рубаха, светлые волосы, заплетённые в косу. Она подняла голову, узнала его, глаза расширились.
— Бог не предал тебя, и не забыл о тебе, — прошептал Пётр.
Он перерезал верёвки, помог подняться. Ноги её затекли, она пошатнулась. Пётр подхватил.
— Идти можешь?
— Смогу, — выдохнула она.
— За мной.
Они вышли из шатра. Тимур ждал, спрятав тело стражника в тени.
— Быстрее, — сказал он. — Скоро смена. Кони у ворот. По дороге они чуть не наткнулись на пеший патруль. Но им повезло.
VII
У ворот их уже ждали. Александр и Андрей стояли, опершись на копья, и делали вид, что охраняют проезд. Увидев Петра с Анной, они посторонились, пропуская.
— С Богом, — сказал Александр.
— Мы догоним, — добавил Андрей.
Борис ждал в стороне с тремя конями — для Петра, Анны и для себя.
— Садись, — сказал Пётр Анне.
Она вскочила в седло.
Тимур подошёл, положил руку на плечо Петра.
— Езжайте к южному морю. Не останавливайтесь до рассвета. Там торговцы из Генуи помогут вам.
— Спасибо, брат, — сказал Пётр. — Я никогда не забуду этого. В моей земле ты всегда будешь желанным гостем.
— Живи, брат. И береги её. Чтобы я не зря старого Узбека разорил, — хохотнул Тимур
Они ударили коней. Анна прижалась к холке коня, и конь чувствовал, как бьётся её сердце, и скакал будто бы в ритм.
VIII
— Ну что, князь, — Батый поднял чашу. — Пей до дна. Завтра в дорогу. Долгая дорога.
Василий выпил. Вино обожгло горло, но он не поморщился.
— Ты мне нравишься, — сказал хан. — Ты спокойный, умный. Не лезешь, где не надо. Такие князья мне нужны.
— Я рад, хан, что ты доволен.
— Доволен? — Батый усмехнулся. — Я не доволен, я спокоен. А спокойствие — это то, что я ценю больше всего.
Он хлопнул в ладоши, и вошли танцовщицы. Музыка заиграла громче.
— Отдыхай, князь. Ты свой.
Василий облегчённо выдохнул. Пир продолжался.
IX
В степи, под звёздами, маленький отряд уносился вдаль очень быстро, ветер свистел в ушах, и далёкие огни Сарая гасли за спиной.
— Мы свободны, — прокричал Петр.
— Пока нет, — крикнул в ответ Алекссандр. — Только когда будем далеко.
— Будем.
Анна держалась в седле более уверенно, и смотрела в основном на Петра.
А кони уносили их в темноту, от прошлого, от страха.

