
Полная версия:
Сон Безликой
— И что же потом случилось?
— В наших летопися говорится, что зеркало из-за чего-то обиделось на князя и перестало с ним говорить. А у нас с тех пор поверие: закрывать зеркала тканью, чтобы никто злобный не подсматривал — добавил Пётр.
— Как интересно! А может в будущем у всех будут такие зеркала! И все смогут видеть друг друга через расстояние! — предположила Анна.
Этим предположением Анна очень увидила всех. Ведь никто не воспрнимал эту легенду в серьез. Скорее как эпос, как сказку. Да и слыхано ли, чтобы через зеркала люди общались?! Бог покарает за такую ересь. Но молодым людям хотелось мечтать, и они мечтали.
— Через пятьсот лет, когда наши потомки будут абсолютно свободны от всего! И от татар, и от вражды князей, тогда у каждого будет такое зеркало! — поддержал Анну Пётр, — И все смогут друг с другом общаться: Кострома, Ярославль, Царьград.
Все дружно посмеялись над фантазией Петра.
Они въехали на невысокий холм, и перед ними открылась небольшая бухта. У самой воды, на мысу, белели стены — невысокие, сложенные из грубого камня, с зубцами и узкими бойницами. Над воротами развевался флаг: красный крест на белом поле. У причала покачивались две рыбацкие лодки и одна большая ладья с косым парусом.
— Генуэзцы, — сказал Пётр. — Ну, вот мы и на месте.
— А как мы с ними говорить будем? — спросил Борис. — Мы по-ихнему ни бельмеса.
— Они по-нашему — тоже, — добавил Андрей.
— А татары? — спросил Александр. — Здесь же наверняка и татары живут. Или турки.
— Думаешь, татарский они знают? — усомнился Борис.
— В Сарае купцы разные бывали, — сказал Пётр. — Генуэзцы тоже приезжали. Наверняка кто-то из них язык выучил.
— А если нет?
— Тогда будем пальцами показывать. Золото — оно везде золото.
— Ох, не надёжно, — вздохнул Андрей.
— А можно попробовать на татарском, — вдруг сказала Анна.
Все повернулись к ней.
— Ты знаешь татарский? — удивился Александр.
— Шесть месяцев в плену, — ответила она негромко. — Поначалу не понимала, а потом… поневоле научишься. Хозяева-то со мной говорили, другие невольницы — тоже. Язык — он как ключ. Если надо открыть, откроешь.
— И что, ты можешь объясниться? — спросил Пётр.
— Могу, — уверенно кивнула Анна. — Не как учёный книжник, но спросить дорогу, назвать имена, сказать, что мы мирные — смогу.
— Ну, Анна, — Борис покачал головой, — ты у нас еще и толмач.
— А что делать? Мужики у нас храбрые, но языков не знают, — усмехнулась она.
— Не все, — обиделся Александр. — Я, например, по-гречески умею читать.
— А по-гречески здесь кто говорит?
— Никто, — признал он. — Ладно, веди, боярышня. Твой выход.
Они спустились к воротам. Стражник — коренастый, смуглый, в кожаной куртке и железной шапке — вышел навстречу, поигрывая копьём. За ним маячил второй, с арбалетом наперевес.
— Chi siete? Che volete? — окликнул их первый.
— Чего он сказал? — прошептал Борис.
— Не знаю, — так же тихо ответил Пётр.
Анна выехала вперёд, подняла пустую руку в знак мира и заговорила. Пётр не понимал ни слова, но слушал её голос — спокойный, твёрдый, даже какой-то величавый. Она произносила гортанные, непривычные звуки, и стражник, сначала хмурый, начал кивать.
— Русские ратники, — перевела Анна шёпотом. — И я — русская княгиня. Нам нужно поговорить с руководителем колонии.
— Откуда ты знаешь это слово на татарском? — удивился Александр.
— По-татарски оно звучит примерно как «ханым-бике». Они поняли.
Стражники переглянулись, заговорили между собой. Потом первый махнул рукой, показывая, что нужно сойти с коней.
— Ладно, — сказал он на татарском. — Ждите. Сейчас начальник придёт.
— Спасибо, — ответила Анна по-татарски и облегчённо выдохнула.
— Молодец, — тихо сказал Пётр.
— Я же говорила, — она улыбнулась, но в глазах её ещё стоял страх — первый настоящий разговор на чужом языке, да ещё с вооружёнными людьми.
— Спешивайтесь, — сказал начальник колонии, и голос его, привыкший к коротким командам, не терпел возражений. — Кони останутся у ворот. За ними присмотрят. А вы идите за мной.
Они переглянулись. Пётр первым слез с коня, помог спуститься Анне. Александр, Борис и Андрей последовали примеру. Стражники молча приняли поводья, и отряд двинулся вперёд — пятеро путников за широкой спиной генуэзца, который шагал так, будто был здесь полновластным хозяином.
Ворота скрипнули, пропуская их внутрь, и Пётр невольно остановился.
Городок был маленьким, но удивительно ладным. Узкие мощеные улочки вились между домами из тёсанного камня, крытыми красной черепицей. Стены домов кое-где обросли плющом, и яркие зелёные листья контрастировали с выбеленной известью. Над крышами возвышалась колокольня церкви с узкими стрельчатыми окнами — не русской, не византийской, а какой-то другой, вытянутой вверх, как свеча. С неё доносился редкий, печальный звон — колокол звал к вечерней молитве.
— Глядите, — прошептала Анна, касаясь рукава Петра. — Вот это жизнь.
Действительно, жизнь здесь кипела. Не та, к которой они привыкли — с криками торговок и мычанием скота, — а какая-то иная, средиземноморская. В лавках сидели ремесленники, ковавшие железо, месившие глину, раскрашивавшие керамику. Из открытых окон пахло жареным луком, чесноком, розмарином — такими травами, каких в Ярославле не водилось. А ещё — вином. Сладким, густым, тягучим, как смола.
— У них даже улицы пахнут по-другому, — заметил Борис.
— Это море, — ответил начальник, не оборачиваясь. — Оно приносит запахи со всего света. Сегодня — из Генуи, завтра — из Александрии. А вы, часом, не голодны?
— Голодны, — честно признался Андрей.
— Тогда поторопитесь. В гостевом доме накроют стол.
Они прошли мимо небольшого фонтана — камня, выточенного в виде львиной головы. Из раскрытой пасти била тонкая струя воды, и та, падая в каменную чашу, звенела, как хрусталь. Пётр задержался на миг, зачерпнул ладонью, отпил. Вода была холодной, чистой, с лёгким привкусом извести.
— Откуда здесь вода? — спросил он.
— Акведук, — сказал начальник. — С гор.
— Акведук? — переспросил Пётр, оглядываясь на каменную львиную голову, из которой всё ещё бежала вода. — А что это за чудо такое?
— Чудо? — усмехнулся Паоло. — Нет, не чудо. Инженерное искусство, друг мой. Римляне строили такие штуки ещё при Христе. Мы лишь переняли. Вот смотри.
Он остановился, указал рукой на запад, где за крышами домов виднелась каменная аркада, поднимавшаяся всё выше и выше по склону холма.
— Там, на горе, бьёт ключ. Вода холодная, чистая — не то что в колодцах. Мы сложили канал из камня, обмазали известью, укрыли от солнца. Вода течёт сама, без ворота, без бадьи. Сила тяжести.
— Сила чего? — не понял Андрей.
— Тяжести, — пояснил Паоло. — Вода всегда течёт вниз. Если источник выше города — она сама придёт к тебе в дом. Или к твоему фонтану. Никаких колодцев, никаких вёдер. Открыл кран — и пей.
— Кран? — удивился Борис.
— Задвижку, — перевёл Александр. — Они придумали, чтобы воду закрывать.
— Вот это чудо! — восхитился Андрей.
— Не чудо, а знание, — поправил Паоло. — Римляне так делали еще 1000 лет назад.
Они свернули на площадь — небольшой пятачок, вымощенный плитняком, где стояли кованые скамьи и сушились на верёвках разноцветные рыбацкие сети. Посреди площади, на постаменте, возвышалась бронзовая фигура женщины с расправленными крыльями — не ангела, не птицы, а кого-то древнего, языческого. В руках она держала венок, и ветер шевелил её одеяние.
— Это кто? — спросила Анна.
— Наша покровительница, Санта-Марина, — ответил начальник. — Она приносит удачу морякам. Мы поставили её, когда строили колонию.
— У нас так не ставят, — заметил Андрей. — У нас — иконы.
— У вас — другая вера, — пожал плечами генуэзец. — Но море оно одно. И покровительница — одна. Как её ни назови.
Пётр запомнил эти слова. Они вдруг заставили его вспомнить о волхвах, о камне в лесу, о зелёном огне. Один Бог, — сказали они.
— Вон ваш дом, — прервал его мысли начальник.
Дом для гостей стоял в конце площади — двухэтажный, из грубого камня, с узкими окнами и массивной дубовой дверью.
— Но сначала вас ждет наш консул.
И они прошли во дворец.
Глава 37
Палаты генуэзского консула
— Консул ждёт вас к ужину. Прошу следовать за мной.
— Консул? — переспросил Александр. — Это тот, кто главный над всей колонией?
— Да, — ответил начальник охраны. — Лоренцо Медичи. Он правит здесь уже десять лет.
— Красивое имя, — заметила Анна. — Лоренцо… Почти как у святого Лаврентия.
— Он не святой, — серьёзно сказал начальник охраны. — Он купец. Но добрый купец.
— Добрых купцов не бывает, — пробормотал Борис. — Бывают те, кто не обдирает до костей. И это уже редкость.
Охранник усмехнулся, но промолчал, только махнул рукой, приглашая следовать за ним.
Дворец консула стоял на самой высокой точке мыса — там, где ветер с моря был особенно сильным и солёным, а стены казались выбеленными самой солью за долгие годы. Сначала путники увидели только массивные ворота из дуба, обитые железными полосами, с кованым гербом: щит, разделённый на четыре части, с крестом и какими-то полосатыми фигурами, которые напоминали то ли волны, то ли горы. Над воротами, в нише, стояла каменная статуя Богородицы с младенцем — не такая, как на русских иконах, а более земная, с живыми чертами лица, в длинном плаще, с кроткой улыбкой.
— Тут всё по-ихнему, — тихо сказал Андрей.
— Зато красиво, — заметила Анна.
Начальник охраны постучал в ворота. С той стороны лязгнул засов, и створки медленно разошлись, открывая внутренний двор.
Пётр, переступив порог, замер.
Это был не просто двор — это был маленький сад, заключённый в каменные стены. В центре бил фонтан, сложенный из мраморных плит с голубыми прожилками, и вода, стекая по чашам, звенела так чисто, что казалось, будто кто-то невидимый перебирает струны арфы. Вдоль стен вился виноград, его длинные лозы свисали с кованых решёток, и сквозь листву пробивался тёплый, золотистый свет масляных ламп, зажжённых в нишах. Пахло жасмином — не тем, северным, а южным, густым и сладким, как мёд. Где-то в глубине пели птицы — не привычные воробьи, а какие-то звонкие, с долгими, переливчатыми трелями.
— Вот это жизнь, — выдохнул Борис. — Я бы здесь остался.
— Ты бы здесь и дня не прожил без браги, — усмехнулся Александр.
— А вино здесь не хуже браги, — парировал Борис.
Начальник охраны повёл их дальше — через арку, украшенную резьбой по камню, в которой угадывались виноградные гроздья и морские волны. Ступени, ведущие на второй этаж, были выложены разноцветной мозаикой — голубой, золотой, красной, — и на каждой ступени был свой узор: то рыба, то дельфин, то раковина. Анна наступила на одну из плит, и Пётр заметил, как её лицо озарилось детской радостью.
— Красиво, — прошептала она.
— Очень, — согласился Пётр.
Они вошли в главный зал — и снова остановились.
Потолок был высоким, сводчатым, и его пересекали деревянные балки, покрытые позолотой. Стены, выбеленные известью, были расписаны фресками: библейские сцены, морские пейзажи, портреты людей в богатых одеждах — все они смотрели с высоты, словно наблюдали за входящими. В центре зала, под огромной люстрой из кованого железа и стекла, стоял длинный дубовый стол, накрытый белой скатертью. На нём — серебряные кубки, канделябры с восковыми свечами, глиняные кувшины с вином, тарелки с фруктами — гранаты, апельсины, виноград, дыни. Аромат, смешанный из запахов пряностей, воска и цветов, кружил голову. У стен — сундуки, обитые кожей, с коваными замками, и несколько высоких кресел с резными подлокотниками, в которых, казалось, сидели сами призраки минувших эпох.
Пётр провёл рукой по стене — она была прохладной, гладкой, покрытой тонким слоем штукатурки, под которой угадывался камень. Он подумал о том, что в Ярославле такие дома не строят. Там — дерево, тёплое, живое, дышащее. А здесь — камень. Мёртвый, но вечный. И в этой вечности было что-то одновременно восхитительное и пугающее.
Из боковой двери вышел Лоренцо Медичи. На вид ему было 50-55 лет. Он был высок, но слегка сутулился, будто носил на плечах невидимую тяжесть. Не смотря на внешнюю усталость в силу возраста, взгляд его был быстрыми, цепкими, привыкшими считать. Он был одет просто, по-домашнему — в тёмный шерстяной камзол, без украшений, только на мизинце правой руки тускло блеснул массивный серебряный перстень с тёмным камнем. Движения его были медленными, даже вялыми.
— Добро пожаловать, — сказал он по-русски с лёгким акцентом. — Рад видеть вас в моём доме. Садитесь, не стесняйтесь.
Они сели. Пётр чувствовал, как под ним скрипит кожаное сиденье кресла. Свечи горели ровным, тёплым светом, и тени от них плясали по фрескам, оживляя нарисованных святых и морских чудовищ. За окном шумело море. И в этом шуме, в запахе воска и пряностей, в звуке шагов слуг, разносящих еду, Пётр вдруг почувствовал, что находится на перекрёстке миров. И что этот вечер, возможно, изменит всё.
— Вы знаете наш язык? — спросил Александр
— Татары нам привозят много русских рабов, часто слушал их речь, потихоньку научился их понимать, а потом и говорить. А каким образом сюда занесло свободных русичей? С какой вы земли?
— Ярославичи мы, люди князя Василия Всеволодовича. А сюда попали совершенно случайно, ехали в Рязань, да дорогу перепутали и заблудились, — отвечал Александр как самый старший.
— Давайте тогда знакомиться, гости дорогие, -— предложил Лоренцо, — я консул этой колонии Лоренцо Медичи
Молодые люди по очереди представились консулу. Только Анне пришлось соврать о своем происхождении.
После знакомства консул приглал гостей за стол.
Глава 38
Ужин у консула
Стол ломился от яств, которые Пётр не только никогда не пробовал, но и не видел. Глубокие глиняные миски с оливками, чёрными и маслянистыми, пахнущими розмарином и чесноком; сыры, твёрдые и рассыпчатые, с острым, пряным привкусом; вяленое мясо, нарезанное тончайшими ломтями, почти прозрачными, и влажные фиги в мёду, липкие и сладкие, как сон о юге. В центре стола возвышалось блюдо с запечённой рыбой, посыпанной сушёными травами, от которой исходил такой аромат, что у Андрея перехватило дыхание, а Борис забыл, как его зовут.
— Пробуйте, не стесняйтесь, — сказал Лоренцо, пододвигая к ним корзину с хлебом, ещё тёплым, с хрустящей корочкой и мягким, как облако, нутром. — Это наш хлеб. На закваске, на оливковом масле. Ваши русские печи такого не знают.
— Знают, — не сдавался Борис, но, откусив, зажмурился от удовольствия. — Но не такого.
— Конечно не такого, — улыбнулся консул. — И вино у нас другое. Пейте, оно сладкое и крепкое. Поднимает дух и расслабляет тело.
Анна отпила из серебряного кубка и, ощутив на языке терпкую горечь, сменяющуюся медовой сладостью, удивлённо подняла бровь.
— Это не просто вино, — сказал Лоренцо. — Это настойка из горных трав и мёда. Секретный рецепт из самого Монтепульчано. Его делают мои люди, когда скучают по дому.
— Вы по дому скучаете? — спросил Александр.
— Иногда, — вздохнул Лоренцо, наливая себе ещё. — Но долг и честь зовут в далёкие края. К тому же здесь я нужнее. Море нужно охранять, торговать, договариваться с ханами, с греками, с русскими купцами. А Флоренция… Флоренция — это поэзия. Её нельзя удержать в руках, можно только носить в сердце.
Он откинулся на спинку кресла и, глядя на пламя свечей, заговорил о своём родном городе — о красных куполах собора Санта-Мария-дель-Фьоре, о мраморных статуях, которые, казалось, дышали, о мастеровых, которые могли создать из куска камня такое, что ангелы завидуют, о свете, льющемся с холмов Тосканы, о золотистом масле, которое делают в его родных местах, и о том, как пахнет воздух после дождя — оливками, виноградом и мокрой глиной.
— Нет ничего прекраснее искусства, — сказал он, не скрывая гордости. — Если не считать моря. Море — это тоже искусство. Только написанное не красками, а волнами.
— Вы много плавали? — спросил Пётр, слушая с интересом.
— Половину жизни, — кивнул Лоренцо. — В Александрию, в Константинополь, в Геную. Я видел китов, грозы, звёздные ночи над проливами. Моря — они как люди. Каждое — со своим характером. Каспийское — ворчливое, Средиземное — величественное, Чёрное — задумчивое, как старый философ.
— А наше русское море? — спросил Андрей.
— У вас нет моря, — улыбнулся консул. — У вас есть океан лесов. И это, поверьте, не хуже.
Пётр слушал, но потом, когда пауза затянулась, решил поделиться тем, что сам считал важным.
— Консул, — сказал он, отодвигая пустую тарелку, — а у нас на Руси тоже есть свои чудеса. Не такие, как ваши статуи, но не менее удивительные. Я вот, например, узнал от нашего митрополита, что Бога можно славить не только молитвой, но и делом. Помогать ближнему — и это будет настоящая вера. Не словами, а руками. У нас это называют деятельным православием.
— Деятельным православием? — переспросил Лоренцо, с интересом приподняв бровь. — Не слышал такого. Расскажите.
— Ну, например, когда человек не просто молится, а берёт топор и чинит вдове крышу. Или кормит сирот. Или строит мост через реку. И в этом он не меньше славит Бога, чем тот, кто стоит на коленях сутки напролёт, но проходит мимо голодного.
— А что же ваш митрополит? Он благословляет такое?
— Он сам так учит. Он говорит: если я беру у людей деньги за службу, я становлюсь купцом, а не служителем Бога. А служитель Бога — тот, кто помогает, не требуя платы. И вера тогда становится не книжной, а живой.
— Мудрый у вас митрополит, — заметил Лоренцо. — Многие священники в нашем мире думают иначе. Но ваша идея мне близка. Только у нас говорят: деяния важнее слов. Наверное, мы с вами понимаем друг друга.
— А ещё у нас есть легенда, — оживился Пётр, — про волшебное зеркало Ярослава Мудрого. Оно могло говорить с князем, показывать ему лик и петь по ночам.
— Зеркало? — Лоренцо усмехнулся, но глаза его зажглись любопытством. — И что же оно показывало?
— Лик человеческий, — ответил Пётр. — Кто-то считал, что это сам Христос, кто-то — апостол. Но лик говорил с князем на равных, и советовал ему, как управлять землёй. Говорят, Ярославль был построен по его подсказке.
Лоренцо помолчал, потом вдруг рассмеялся — но не зло, а скорее удивлённо и добродушно.
— Дорогие мои русские друзья! — воскликнул он. — Вы верите, что кусок стекла может вести беседы и предсказывать судьбы городов? Даже я, купец, знающий цену чудесам, не могу в это поверить. Стекло — это песок и огонь. У него нет души. Нет памяти. Нет голоса.
— А вдруг есть? — возразил Пётр. — Может, мы просто не умеем с ним говорить?
— Тогда и я могу поверить, что рыба умеет сочинять стихи, а камни — танцевать, — развёл руками Лоренцо. — Но я бы сказал так: есть вещи, которые мы объясняем сказками, пока не появляется знание. На вашем зеркале, скорее всего, играл свет от свечей, а уставший князь видел в нём то, что хотел видеть. Видения от усталости — тоже ведь чудо, правда?
— Но в летописях написано, — настаивал Пётр.
— В летописях много чего написано, — улыбнулся Лоренцо. — Я читал разные летописи. Там и драконы водятся, и змеи с тремя головами. Но я не требую, чтобы вы верили в мои рассказы, а вы не требуйте, чтобы я верил в ваши зеркала. Давайте лучше выпьем за то, что у каждого народа есть свои чудеса. Даже если они не всегда правдивы.
Он поднял кубок, и все последовали его примеру.
— За чудеса, — сказал Лоренцо.
— За чудеса, — ответили ярославцы.
И в наступившей тишине слышен был только звон кубков и шум моря за окном, словно само оно присоединялось к этому тосту.
Глава 39
Песнь Солнца
Ужин подходил к концу. Свечи оплыли, и их свет стал мягче, золотистее, словно сами они устали от долгого горения. Слуги бесшумно убрали пустые блюда, оставив на столе лишь кувшины с вином, миндальные лепёшки и засахаренные фрукты — янтарные кусочки, которые, казалось, впитали в себя всё южное солнце.
Лоренцо откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу, устало и довольно улыбнулся. Потом, будто вспомнив о чём-то важном, поднялся, подошёл к резному сундуку у стены и извлёк оттуда инструмент. Лютня — тёмного дерева, с перламутровой розеткой на корпусе и длинным, изогнутым грифом, на котором тускло поблёскивали серебряные лады.
— Вы позволите? — спросил он, возвращаясь на место. — Иногда, после хорошего ужина, душа просит не только вина, но и музыки. Это успокаивает и напоминает, что мир не состоит из одних сделок.
— Играйте, консул, — сказал Александр. — Мы с радостью послушаем.
Лоренцо устроил лютню на коленях, провёл пальцами по струнам — и те откликнулись негромким, переливчатым звуком, похожим на капли, падающие в воду. Он тронул струны снова, и из-под его пальцев полилась мелодия — негромкая, чуть печальная, но в ней было столько света, что Пётр на миг прикрыл глаза.
«Она не похожа на наши песни, — подумал он. — У нас — про раздолье, про битву, про тоску. А здесь — про что-то другое…»
Лоренцо открыл рот, и голос его, низкий, чуть хриплый с оттенком усталости, но удивительно чистый, наполнил зал. Слова были чужими — ни татарскими, ни греческими, ни русскими. Они лились, как вода, переливались на неизвестном языке, и Пётр не понимал их смысла, но чувствовал каждую ноту, каждое дыхание, каждую паузу.
Это была «Песнь о солнце» — старый гимн, сложенный святым Франциском в те годы, когда он шёл по дорогам Италии и славил Господа в каждой твари, в каждом листе, в каждом луче. В ней были слова о брате Солнце, о сестре Луне, о матери Земле и о смерти, которая приходит ко всем, но не страшна тому, кто живёт в любви.
Лоренцо пел, и его пальцы легко бегали по струнам, то перебирая их нежно, почти невесомо, то ударяя с силой, так что комната наполнялась звуками, похожими на шум прибоя и шелест ветра в оливковых рощах. Струны звенели, пели, вибрировали, и Пётр чувствовал, как по коже бегут мурашки. Анна замерла, положив руки на стол, и глаза её, отражая пламя свечей, казались влажными. Борис, всегда любивший пошутить, сидел неподвижно, забыв о вине. Андрей смотрел на лютню, словно видел её впервые, — на корпус, отполированный до блеска, на струны, на руки музыканта, которые так ловко управлялись с этой чужой, невиданной красотой. Александр закрыл глаза — он не хотел видеть, он хотел только слышать.
Голос Лоренцо взлетал к сводам, и казалось, что сами фрески на стенах внимают ему, а нарисованные святые склоняют головы в молчаливом восхищении. В этом голосе была и сила моря, и нежность утреннего света, и печаль о том, что рано или поздно всё уходит, но остаётся в памяти, в звуке, в любви, которую мы дарим друг другу.
Пётр не знал слов, но он понимал, о чём поют. О том, что мир прекрасен, несмотря на всё. О том, что мы все — братья и сёстры, хотя говорим на разных языках. О том, что жизнь коротка, но в ней есть место и радости, и слёзам, и чтобы прожить её достойно, надо помнить о свете внутри себя. И, глядя на Лоренцо, на его сутулые плечи и руки, которые когда-то поднимали паруса и сжимали клинок, Пётр чувствовал — этот человек тоже носит в себе тот самый свет. Несмотря на усталость, несмотря на седину, на морщины, на годы, проведённые вдали от родной Флоренции.
Когда последний аккорд замер в воздухе, наступила тишина. Не неловкая, не пустая, а та, что бывает после настоящей музыки, когда каждый боится нарушить её дыхание. Слышно было только, как трещит свеча да где-то за окном плещется море.

