Читать книгу Сон Безликой (Павел Иванович Жигалов) онлайн бесплатно на Bookz (16-ая страница книги)
Сон Безликой
Сон Безликой
Оценить:

4

Полная версия:

Сон Безликой

Пётр почувствовал странный холодок от его слов. Будто консул знал что-то, чего не знали они. Но расспрашивать было не время.

— Идёмте, — сказал Лоренцо. — Обряд не терпит отлагательств.

Они вышли из зала. Пётр шёл следом, перебирая пальцами золотую пчёлку, которая всё ещё грела его ладонь. Ему казалось, что она живёт своей жизнью — и что она только что изменила всё. Но он не мог понять, как и зачем.

Глава 43

Обручение в капелле Лоренцо

Капелла консула находилась в самом сердце дворца — небольшое, но удивительно светлое помещение, сложенное из белого камня с тонкими прожилками слюды, которые пропускали солнечный свет, окрашивая его в тёплый, медовый цвет. Своды были расписаны фресками: ангелы в развевающихся одеждах парили над облаками, а в центре, над алтарём, сияла Богоматерь с младенцем — не строгая, как на русских иконах, а живая, почти земная, с мягкой улыбкой.

Свечи горели в высоких серебряных канделябрах, и их пламя дрожало от сквозняка, словно само небо дышало в такт с молитвами. Пол был устлан алыми коврами — такими плотными, что шаги тонули в них беззвучно. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, покрытые вышитыми подушками, и на них уже сидели несколько человек — слуги консула, старшие купцы, их жёны в шёлковых платьях. Все они смотрели на вход с любопытством и лёгкой улыбкой.

Лоренцо стоял у алтаря, облачённый в длинную тёмную мантию, расшитую золотом. На его груди висела массивная цепь с медальоном, где был изображён крест и волны. Казалось, он был не просто консулом — он был хозяином этого торжества.

Рядом с ним стоял капеллан — пожилой священник с седой бородой и добрыми, усталыми глазами. Он уже держал раскрытую книгу в кожаных переплётах, и пальцы его мягко перебирали страницы.

Анну вели под руки две пожилые женщины — жёны генуэзских купцов. Они одели её в платье, которое Пётр увидел только сейчас: белое, с длинным шлейфом, расшитое жемчугом и бледными голубыми цветами. Волосы её были распущены, и в них блестела тонкая серебряная диадема — Петру даже показалось, что он ее видел где-то раньше, но это конечно было невозможно. Анна шла медленно, с опущенными глазами, и выглядела как принцесса из чужих сказок.

Пётр стоял у входа, и когда увидел её, дыхание перехватило.

— Господи, — прошептал он. — Какая же она…

— Мы же говорили, что Лоренцо устроит всё с размахом, — тихо сказал Борис, стоящий позади. — Он прямо как принц. Он любит, когда всё красиво.

— Это не просто красиво, — ответил Александр. — Это неописуемо. Он хочет показать нам свою силу, роскошь, богатство.

— А мне всё равно, — сказал Пётр. — Главное, что Анна здесь.

Анна подошла к нему, и её глаза встретились с его глазами. В них было что-то новое — не страх, не надежда, а уверенность. Как будто она знала, что всё будет хорошо.

— Ты прекрасна, — прошептал он.

— А ты помятый, — умехнулась она. — Но я все-равно выхожу за тебя замуж.

Пётр усмехнулся, и напряжение на миг отпустило.

Капеллан поднял руку, и тишина воцарилась в капелле. Только свечи потрескивали, и где-то за окнами шумело море.

— Возлюбленные во Христе, — начал он на латыни, стараясь, чтобы слова дошли до сердца каждого. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать святой союз между Петром и Анной. Союз, который освящён не только людьми, но и Господом нашим. Через каждые несколько предложений капеллан делал паузу, чтобы Лоренцо мог все перевести для ярославичей.

Капеллан говорил долго, но Пётр не слушал. Он смотрел на Анну. Её губы чуть шевелились, повторяя молитву, и в этом движении ему чудилась вся вечность. Он взял её за руку — её пальцы были холодными, но он сжал их, стараясь передать своё тепло.

Обмен кольцами прошёл почти незаметно. Лоренцо подал два кольца — простые золотые обручи, без камней.

— Объявляю вас мужем и женой, — произнёс капеллан, и голос его прозвучал громко, торжественно.

И в этот момент Лоренцо шагнул вперёд и положил руки на плечи новобрачных.

— Я, Лоренцо Медичи, консул этой колонии, свидетельствую этот брак. Я даю вам своё благословение и обещаю, что отныне вы всегда будете под моей защитой. В моём доме, на моей земле, у моего сердца — вы теперь мои почетные гости.

Он говорил это громко, и слова его звучали как клятва.

Пётр понял, что это очень важные слова, но до сих пор не понимал, почему консул вдруг проникся к нему добрыми чувствами.

Анна взяла Петра за руку, и они вместе повернулись к гостям. Капелла взорвалась аплодисментами и радостными криками. Кто-то запел на незнакомом языке, и голоса слились в единую мелодию, похожую на морской прибой.

Когда они вышли из капеллы, перед ними открылся сад — ещё более пышный, чем вечером. Вдоль дорожек горели сотни свечей в стеклянных фонарях, и на столах, накрытых белыми скатертями, стояли кубки с вином, фрукты, сыр, засахаренные орехи и маленькие пирожки с мёдом.

— Это всё для нас? — спросил Андрей, глядя на пиршество.

— Для вас, — улыбнулся Лоренцо, подходя к ним. — Для моих дорогих гостей.

Он поднял кубок.

— За Петра и Анну! За их будущее! За то, чтобы море принесло им только удачу!

— За удачу! — закричали гости.

Пир в саду был великолепен. Столы ломились от яств, которые Пётр никогда не видел: жареные перепела в виноградных листьях, огромные креветки, запечённые в соли, фрукты, политые мёдом и посыпанные корицей, сыры с плесенью, которые пахли так резко, что Андрей сначала поморщился, а потом съел три куска. Вино лилось рекой — терпкое, сладкое, густое, от которого в голове шумело, а сердце билось чаще.

Когда наступил момент, когда все уже были сыты и немного пьяны, Лоренцо поднялся и, не говоря ни слова, взял свою лютню. Кто-то из гостей зааплодировал, но Лоренцо только улыбнулся и приложил палец к губам. Тишина наступила быстро — уважение к хозяину было велико.

Лоренцо сел на резной стул, положил лютню на колени и закрыл глаза. Его пальцы коснулись струн — и по саду полилась музыка.

Это было нечто невероятное. Мелодия начиналась тихо, как утренний бриз, как шёпот моря вдалеке. Она была простой и сложной одновременно, в ней слышались и слёзы, и смех, и надежда, и прощание. Пальцы Лоренцо бегали по струнам с такой лёгкостью, будто он не касался инструмента, а дышал вместе с ним, и сама лютня становилась частью его тела. Он играл без слов, и в этом не было нужды.

Пётр смотрел на него, и ему казалось, что он видит то, что не выразить словами. Эта музыка была как море — она могла быть спокойной, а могла вздыбиться волной, чтобы затем снова упасть на берег, оставляя за собой лишь легкую пену. Она была как звёзды — вечная, но изменчивая. И в ней была вся красота мира: и цветущие сады, и далёкие города, и люди, которых он любил.

Анна прильнула к нему, и он чувствовал, как её пальцы сжимают его руку. Глаза её были закрыты, и на лице застыло выражение такой умиротворённости, что Пётр невольно затаил дыхание.

Когда последний аккорд замер в воздухе, никто не шевелился. Казалось, даже ветер перестал дуть. А потом — аплодисменты, смех, крики «Браво!». Лоренцо поставил лютню, поклонился и подошёл к Петру.

— Это — моя песня о любви. Я написал её много лет назад, когда был молод, и думал, что знаю, что такое любовь.

— Это самая красивая музыка, которую я слышал, — сказал Пётр. — Спасибо.

Когда пиршество было окончено, и гости разошлись, Пётр обнял Анну, он чувствовал себя счастливым. Он не знал, что ждёт их впереди — война, путь, смерть. Но сегодня, в этом саду, под южным небом, он был женат на женщине, с которой знаком не больше недели. И он знал, что это — начало.

Глава 44

Дорога князя Ярославского

Князь снова лёг на лавку, но сон не шёл. Он лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как за стенами шумит чужой город. Город, который мог стать его могилой. И думал о том, что самое страшное — не татары. Самое страшное — предательство. Когда свои люди, которым доверял как себе, предают, исчезают или умирают. А ты остаешься наедине с врагом.

И тут его накрыло. Как тогда. Словно он снова стоял на снегу, сжимая в руке отцовскую шапку, которую ему отдал один из дружинников. А вокруг — тишина. Та самая тишина, которая бывает только после боя, когда крики стихли, и только ветер гуляет над полем, да кое-где стонут раненые.

1242 год. Или уже 1238? Он не мог понять. Время сошлось в узле. Князь прикрыл глаза, и картина встала перед ним с пугающей чёткостью.

Река Сить. Серое, низкое небо. Снег, измазанный кровью, черный, как сажа. И отец — Всеволод Константинович — стоит на коне, вытянувшись во весь рост, уже не молодой, но прямой, как сосна. И говорит ему, Василию:

— Ты остаёшься. Если я не вернусь — ты займёшь Ярославль. Береги людей. Не дай им уйти в леса, как зверью. Собери дружину. И не вздумай бежать.

— Но я могу биться вместе с тобой, — сказал тогда Василий.

— Можешь. Но не будешь. Ты — наследник. Если мы все погибнем, кто сохранит княжество? — Отец посмотрел на него в упор. — Будь князем. Живи по совести, береги людей, береги веру наших предков.

Тогда он не понял слов отца. Он хотел доказать, что он не трус, что он достоин стоять рядом с отцом. Но отец был твёрд. Он ушёл в бой, а Василий остался ждать. Долго. Целую вечность. И когда вернулись гонцы с вестью, что Всеволод Константинович погиб вместе с великим князем Юрием, Василий не заплакал. Он сжал зубы и ушёл в шатёр, где и осознал, что теперь нет того старшего и мудрого человека, который учил его всему, который в случае чего мог исправить его ошибки, защитить. Теперь он сам по себе, и только от него самого будет зависеть его судьба, и судьбы ярославцев.

Вот тогда он и понял, что такое «быть князем».

А теперь — снова. Пропали люди. Он не знает, живы они или нет. Может, уже убиты. Может, бежали. Может, предали. Он здесь — один, с Прошкой и несколькими ратниками, в центре Орды, которая может раздавить его в любой момент. Ждать их или уехать?

Князь сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он почувствовал, как в груди закипает знакомая тяжесть. Тяжесть, с которой он жил уже четыре года. С тех пор, как встал во главе княжества, один, без отца. С тех пор, как понял, что ответ на вопросы «быть или не быть?» для князя всегда один — быть, даже если это означает потерять всё, что дорого.

Он тихо, почти беззвучно, выдохнул в темноту:

Прошка вдруг негромко сказал в темноту:

— Прошка?

— Княже?..

— Собирай людей, едем домой.

Прошка вышел, и тишина снова заполнила комнату. За окнами шумел чужой, враждебный город. И князь понял, что не ошибся: он уже был в этой ситуации. И он знал, как из неё выйти. Не потому, что был храбрым или сильным. А потому, что он был князем. И земля ждала его.

Встреча в степи

Они выехали из Сарая на рассвете, когда город ещё спал, и только редкие дозорные провожали их тяжёлыми, ничего не выражающими взглядами. Князь Василий Всеволодович сидел в седле прямо, стараясь не показывать усталости. Прошка ехал рядом, воевода молчал, поглядывая на дорогу.

Позади остались ворота Орды. Впереди — долгая дорога, через степи, через земли Рязанские, через леса и реки, к дому. Князь думал о том, что четверо его лучших ратников остались неизвестно где, и тяжесть этого груза не давала покоя.

Прошка, будто чувствуя его настроение, негромко сказал:

— Доберёмся, княже. Кони свежие, люди бодры. А те четверо… они, если живы, тоже доберутся. Я в них верю.

— Интересно только одно: натворили или что-то в Сарае или стали чьими-то жертвами? Но знаю только то, что нас не тронули.

— Может, потому, что они не виноваты ни в чем, — предположил Прошка.

— Или их схватили и уже наказали, просто нам никто ничего не сказал.

Князь вздохнул и пришпорил коня, не желая больше обсуждать эту тему.

К вечеру второго дня они заметили впереди небольшой отряд — человек десять, не больше. Всадники двигались навстречу, неторопливо, с той лёгкой расслабленностью, что бывает у людей, выполнивших дело и теперь возвращающихся домой. Князь придержал коня, готовясь к любой встрече.

Когда отряд приблизился, он узнал Тимура — молодого татарина, который был одним из его проводников из Рязани в Сарай. Тот ехал впереди, чуть покачиваясь в седле, и на лице его играла довольная, даже слегка пьяная улыбка.

— Князь Ярославский? — узнал его Тимур, притормаживая. — Какая встреча! Вы уже возвращаетесь?

— В Рязань, — коротко ответил Василий. — А ты?

— А я — из Рязани, — усмехнулся Тимур. — Вернее, из одной деревни под Рязанью. Знаете, там такой мёд варят — пальчики оближешь. Мы заехали на день, и, признаться, не сразу собрались обратно. Но дела есть дела, я нужен отцу в Сарае.

Он хитро прищурился, и князь заметил, что щёки его раскраснелись, а речь была чуть медленнее обычного.

— Ты искал ту беглянку? — спросил Прошка, вспомнив коменданта и его расспросы.

— Искал, — легко подтвердил Тимур. — Но не нашёл. Видно, ушла далеко. Может, в лесах схоронилась, может, к своим пробралась. У нас такие дела: если беглянка хочет скрыться, она скроется. Мы не боги.

— Ты говорил, она была русской? — осторожно спросил Прошка.

— Была, — кивнул Тимур, и в его голосе вдруг мелькнула странная нота — то ли сожаления, то ли одобрения. — Но Бог с ней. Может, и к лучшему, что она сбежала.

— А хороша ли была та девка? — спросил князь

— Если бы я не был женат, я бы сам ее украл у старого мошенника Узбека и увез бы к южному морю, и жил бы там с ней лучшую жизнь, наслаждаясь солнцем, фруктами и прекрасными винами.

Он усмехнулся, похлопал по бурдюку, висящему у седла.

— Счастливой дороги, князь. Может, ещё встретимся.

Он махнул рукой, давая знак отряду двигаться дальше.

И отряд, весёлый и беззаботный, потянулся мимо них, оставляя за собой запах мёда и дорожной пыли.

Князь провожал их взглядом, чувствуя, как в груди закипает что-то похожее на облегчение. Он не понимал почему, но слова Тимура, хоть и сказанные с лёгкой насмешкой, не оставили в душе тревоги. Будто тот знал что-то, чего не знали они. И будто что-то в этом знании была спратяна его личная гордость, как будто этим знанием он возвышал себя над князем.

— Странный человек, — заметил Прошка.

— Он выглядел слишком довольным для того, кто не нашёл беглянки, — сказал князь. — Но, может, я просто устал.

Он тронул коня, и они продолжили путь.

Ветер нёс запах степи, и в его дыхании чудилось что-то умиротворяющее. Князь не знал, что произошло с его людьми. Не знал, куда они ушли и зачем. Но Тимур, этот странный татарин, сказал: «Счастливой дороги». И в этих словах было что-то похожее на надежду.

Деревня мёда

Князь не знал, почему он решил свернуть с дороги. Может, слова Тимура о том, что в одной из деревень под Рязанью варят мёд, от которого «пальчики оближешь», запали в душу. А может, просто усталость от бесконечной степи и чужой земли требовала передышки. Так или иначе, когда впереди показались дымки и крыши, он сказал Прошке:

— Заедем. Посмотрим, чем люди живут.

Прошка хотел возразить — до Рязани ещё день пути, да и нечего князю в крестьянских дворах делать, — но, взглянув на осунувшееся лицо князя, промолчал. Только кивнул.

Деревня встретила их не сразу. Сначала — околица с покосившимися заборами, брошенными телегами и редкими курами, копошащимися в дорожной пыли. Потом — первые избы. И чем дальше они въезжали, тем отчётливее становилась картина, заставившая князя натянуть поводья.

В центре деревни, у широкого колодца, кипела жизнь. Там стояли несколько добротных домов — рубленых, с новыми крышами, с резными наличниками и крепкими воротами. Во дворах суетились мужики в чистой одежде, слышался звон монет, громкий смех и запах сытного хлеба. Торговля шла бойко. Тут же, под навесом, стояли бочки с мёдом, и покупатели — в основном татарские всадники, — нахваливали товар, отсчитывали серебро, грузили мёд на повозки.

Князь осадил коня, глядя на это оживление. Но взгляд его уже скользнул дальше — туда, где за этой картиной довольства и сытости открывалось совсем другое.

Там, на задворках, в тени деревьев, стояли избы. Страшные избы. Обгоревшие, с провалившимися крышами, с чёрными провалами окон, глядящими на мир пустыми глазницами. У некоторых не было дверей, и ветер свободно гулял внутри, поднимая золу с остывших пепелищ. И в этих избах жили люди. Князь видел их — они выходили из руин, как призраки, неся на плечах немыслимую тяжесть жизни. Женщины в рваных платках, с лицами, серыми от горя и усталости. Старики, согнутые, с палками в руках. Дети — худые, с огромными глазами, в которых застыла тоска. Они сидели у порогов, и никто не обращал на них внимания.

Князь въехал глубже. Сердце его сжалось. Он вспомнил свой Ярославль, свою Мологу, свои леса и пашни. Там тоже было не всё гладко, но такой нищеты, такого отчаяния он не видел нигде. Даже в самых глухих деревнях его княжества люди держались вместе — делились хлебом, помогали друг другу.

А здесь — мир, разделённый на две части. Богатые, которые нажились на войне, на мёде, на торгашах из Сарая. И нищие, которым война оставила только пепел.

Князь спешился. Прошка последовал за ним, держа руку на мече.

— Княже, не надо, — тихо сказал воевода. — Это не твоя земля.

— А чья? — глухо спросил князь.

— Божья!

— Бога тут давно нет, — глухо констатировал князь

Он подошёл к одной из обгоревших изб. У порога сидела женщина — молодая, но лицо её выглядело старым. В руках она держала пустую миску. Князь остановился, не зная, что сказать.

Женщина подняла на него глаза. Они были пустыми.

— Татары проходили. Два года назад. Сожгли всё. Муж погиб. Дети умерли зимой. Осталась я одна.

— А ты не ушла?

— Куда, княже? Везде татары. А свои - хуже татар. Богатые не берут к себе бедных, им невыгодно. А к соседям идти стыдно — самим есть нечего.

Князь хотел дать ей денег, но она покачала головой.

— Не надо, княже. Серебро сгорает быстрее дерева. Здесь не помогут деньги. Здесь нужна земля, которая родит, и руки, которые будут пахать. А их нет.

Князь отошёл. Он прошёл ещё несколько дворов, останавливаясь то у одного обгоревшего дома, то у другого покосившего от старости. Картина везде была одна: жизнь еле теплилась, и только богатые варщики мёда на другом конце деревни процветали.

Он увидел детей-сирот, которые жадно грызли корки, подобранные у ворот богатых домов. Увидел старика, который лежал у своего порога и, казалось, уже не ждал ничего, кроме смерти. Увидел женщину, которая стирала пелёнки в ледяной воде, а рядом стоял годовалый малыш — худой, с голодным взглядом.

Князь шёл между этих изб, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Он остановился у колодца, опершись рукой о холодный, шершавый камень. Голова его кружилась, но не от усталости — от мыслей, которые роились в ней, как те самые пчёлы, что давали варщикам мёда их богатство.

«Вот она, Русь, — подумал он. — Одни торгуют, другие сгорают. И никто не перейдёт улицу, чтобы подать миску похлёбки соседу. Богатые варщики мёда смотрят на бедных как на чужих, как на лишнюю обузу. И это не только здесь. Это везде. В моём Ярославле, в Рязани, в Новгороде. И я сам — разве я не такой? Я собираю дань, строю дружину, воюю за свои земли. А что остаётся тем, кто пашет землю, кто рожает детей, кто умирает от голода?»

Он посмотрел на небо. Оно было серым, низким, словно тоже давило на эту землю. Князь закрыл глаза, и в темноте перед ним встали лица — те, кого он видел сегодня: женщины с пустыми глазами, дети с корками хлеба в руках, старики, которые уже не ждали ничего, кроме смерти.

«Может, это наша суть? — спросил он себя. — Может, мы, русичи, такие и есть — жадные, алчные, равнодушные к чужой беде? Может, это не татары нас сломали, а мы сами себя сломали? Это наше безразличие к чужому горю и страданию, эта бесконечная жажда наживы. Мы умеем только брать. И когда у нас есть сила, мы берём у слабых. А когда у нас нет силы — тогда у нас забирают всё те, кто сильнее. И так до бесконечности».

«У нас каждый сам за себя. Князья воюют друг с другом, бояре грызутся за землю, купцы обманывают друг друга, а простой народ — он просто выживает. И если мы не изменимся, если мы не научимся быть вместе, поддерживать бедных, воспитывать сирот, то мы погибнем. Не от татар, не от немцев — от самих себя».

Он отнял руку от колодца, и холод, который остался на пальцах, казался символом того, что он чувствовал. Холодом веяло от этой деревни, от её жителей, от их разобщённости.

«Может, наша свобода — это не свобода, а одиночество? — подумал он. — Мы гордимся тем, что мы не рабы, что мы вольные люди. Но мы рабы своей жадности. Мы рабы своего страха. Мы боимся, что сосед отнимет наш кусок, и поэтому мы готовы отнять у него всё, даже жизнь, даже если нам это не нужно. Разве это и есть христианство?».

Прошка подошёл к нему, но князь поднял руку, останавливая его. Он ещё не закончил.

«А что, если это и есть наша судьба? — продолжал он думать. — Что, если Русь никогда не будет единой, потому что в каждом из нас сидит этот чёрный корень — желание жить лучше соседа, даже если для этого нужно убить соседа? Мы говорим о христианской любви, о братстве, о том, что мы все — одна семья. Но на деле мы — стая волков, которые готовы разорвать друг друга за кусок мяса».

Он услышал, как за его спиной кто-то засмеялся. Это были варщики мёда — они сидели у своих ворот, обсуждали выгодную сделку с татарами. Их смех был сытым, довольным, и в нём не было ни капли того, что чувствовал князь.

«А может, — подумал он, — это не Русь такая. Может, это я такой. Я князь, я должен объединять, а я сижу в своём Ярославле и думаю только о том, как сохранить свою власть. Я беру дань с крестьян, чтобы кормить дружину, а что я даю им взамен? Только обещание защиты, которой нет. Потому что когда приходят татары, я не могу защитить подданых. Я могу только откупиться. Или уйти в леса. Или погибнуть».

В его голове зазвучали слова отца, сказанные много лет назад: «Береги людей». И он понял, что отец был прав. Только он, Василий, пока никого не смог уберечь. Даже его личные ратники бесследно исчезали.

— Прошка, — сказал он, не оборачиваясь. — Неужели мы все такие? Неужели это вшито в характер нашего народа?

— Ты о чем, княже?

— Обогощаемся на чужом горе, незамечаем страданий ближних, думаем только о себе, — грустно и не громко сказал князь.

— Отнюдь, княже! Твой митрополит давно уже проповедует действенное православие. Всех увлек этой идеей. Ты когда последний раз видел покосившуюся избу в Ярославле?

Князь призадумался

— То-то же! Все твои ратники ходят в церковь по воскресеньям утром, а вечером они с митрополитом чинят дома сирот, вдов и стариков. А для нищих вообще избы возводят. Так что не греши, княже, не говори за всех.

По лицу князя пробедала легкая улыбка.

— И не впадай в уныние, князь, это грех. Лучше прикажи избу возвести тут. Нас тут 18 человек вместе с оставшимися ратниками. Да и сам поработай топором, глядишь и мысли дурные отстанут.

Глава 45

Дорога князя новгородского

Утро выдалось хмурым, с низкими тучами, которые, казалось, висели прямо над макушками сосен. Новгород просыпался медленно, но на Ярославовом дворище уже кипела жизнь. Дружинники готовились к походу на Литву, и воздух звенел от лязга металла, ржания коней и отрывистых команд.

Александр Невский стоял у крыльца княжеского терема, глядя на то, как его войско собирается в единый кулак. Он чувствовал холодок ответственности и тяжесть предстоящего пути. Но с ним были надёжные люди, и вера в успех не покидала его.

bannerbanner