Читать книгу Сон Безликой (Павел Иванович Жигалов) онлайн бесплатно на Bookz (18-ая страница книги)
Сон Безликой
Сон Безликой
Оценить:

4

Полная версия:

Сон Безликой

— Их митрополит - это Папа Римский. Он себя считает отцом христианской церкви. Он благославил этот поход и заранее отпустил грехи всем участникам за все, что они сделают. За убийства, за грабежи, за насилие. Всё было прощено ещё до того, как они подняли мечи.

— А куда мы едем, в Лангедок, там тоже крестовый поход? Мы там будем считаться крестоносцами?

— Абсолютно верно, — ответил Семен, — и о ваших грехах заранее позаботились тоже.

— А нас вообще спросили, за что нам отпускать грехи? — возмутился Борис

— Зачем спрашивать наёмников? — пожал плечами Семён. — Вы — оружие святого престола, вам можно делать все пока это не противоречит интересам Папы Римского.

Корабль покачивался на волнах, и где-то впереди уже виднелись стены Царьграда — высокие, золотые, величественные.

Глава 47

Царьград

Путники стояли у правого борта, вцепившись в поручни, и молчали. Потому что слова были бессильны перед тем, что открылось их глазам.

Константинополь поднимался из утренней дымки, как видение из книг, которые Пётр читал в княжеской библиотеке, не веря до конца, что такое возможно на земле. Город раскинулся на холмистом полуострове, омываемом с трёх сторон морем, и его стены — мощные, тройные, зубчатые — опоясывали его, как каменная змея, охраняющая сокровище. За стенами, на семи холмах, теснились дворцы и храмы, и над всем этим, как огромный золотой шлем, возвышался купол Святой Софии. Он не был похож на купола русских церквей — он парил над городом, словно небесный свод, спустившийся на землю.

— Господи, — выдохнул Борис. — Это же Царьград. Настоящий.

— Он и есть, — тихо ответил Семён. — Царьград. Второй Рим. Столица мира.

Корабль медленно входил в бухту Золотой Рог — узкий, изогнутый залив, который делил город на две части. Вода здесь была спокойной, зеленоватой, и в ней отражались дома, причалы, корабли всех размеров и мастей. Галеры, дромоны, торговые суда с грузом амфор и тюков — всё это теснилось у пристаней, и шум стоял такой, что перекрывал даже крики чаек.

— Сколько же тут народу, — сказал Александр.

— Все народы мира, — ответил Семён. — Греки, армяне, иудеи, венецианцы, генуэзцы, арабы, болгары, русы… Здесь каждый найдёт свой язык и свою веру.

— И все говорят на разных языках? — спросил Борис.

— Да, — кивнул Семён. — Но главный язык здесь — греческий. На нём говорят в судах, в церквях, в императорском дворце.

Корабль причалил к одной из каменных пристаней, и, как только сходни коснулись берега, путников накрыла волна — не морская, а человеческая. Крики носильщиков, звон монет, ржание лошадей, гомон толпы на двадцати языках. Пахло рыбой, смолой, специями, вином, конским потом и ещё чем-то сладким, неуловимым — может, ладаном, а может, цветами из императорских садов.

— Предлагаю прогуляться и попробовать местной пищи, — сказал Александр, перекрикивая шум.

— И вина — добавил Борис.

Пётр кивнул, но мысли его были далеко. Он смотрел на город, на его купола и башни, на толпы людей, на корабли, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Этот город был не просто большим. Он был другим — старше, мудрее, богаче всего, что он видел в своей жизни.

— Сначала — осмотрим город, — сказал он. — А потом — всё остальное.

Они двинулись вглубь города, и улицы с каждым шагом становились всё уже, но не теснее — они просто менялись. Широкие магистрали с колоннадами уступали место узким переулкам, где дома стояли вплотную, почти касаясь друг друга балконами. Над головой, на верёвках, сушилось бельё, и оно, разноцветное, хлопало на ветру, как флаги неведомых государств.

— Глядите, — сказал Борис, указывая вверх. — Там птицы.

На крыше одного из домов, на каменном парапете, стояли три павлина. Их хвосты, распущенные веером, переливались изумрудом, золотом и синевой, и на солнце каждый перо казался драгоценным камнем. Один из павлинов издал крик — резкий, пронзительный, похожий на скрип несмазанной телеги, но в этом крике было что-то величественное.

— Вот это зверь, — сказал Александр. — Как у вас говорят? Царская птица?

— Да, — ответил Семён. — Их держат в садах императорского дворца. Но некоторые горожане тоже заводят. Это признак богатства.

— Богатства, — повторил Пётр. — Здесь, кажется, всё дышит богатством.

Они прошли мимо небольшой церкви — не Святой Софии, а обычной, уличной, но и та была украшена мозаикой: золотые и синие кубики складывались в лики святых, в кресты, в виноградные лозы. Стены храма, сложенные из красного кирпича и белого камня, казались узорчатыми, словно их выткали на ткацком станке.

— Это церковь святых Сергия и Вакха, — сказал Семён. — Её построили ещё при Юстиниане. Говорят, она была образцом для Святой Софии.

— Все церкви здесь такие? — спросил Борис.

— Почти все. В Царьграде больше тысячи храмов.

— Тысяча? — переспросил Борис. — И как они все помещаются?

— Они не помещаются, — улыбнулся Семён. — Они стоят. Один за другим, бок о бок. Как воины в строю.

Они вышли на небольшую площадь, где бил фонтан. Вода струилась из мраморной чаши, и её журчание заглушало городской шум. Рядом с фонтаном стоял торговец цветами — его лоток был завален розами, лилиями, гвоздиками и какими-то алыми, незнакомыми цветами, от которых исходил такой сильный аромат, что кружилась голова.

— Лепешки, мясо в горшочке, — сказал другой торговец на ломаном русском.

— Откуда ты знаешь наш язык? — удивился Александр.

— Я торгую с русами, — ответил торговец. — Они часто тут бывают. Хорошая прибыль.

— Прибыль, — усмехнулся Пётр. — Здесь всё — прибыль.

— А что ты хотел? — сказал Семён. — Это Царьград. Здесь всё продаётся и покупается. Даже душа, если ты неосторожен.

Они купили несколько лепешек с мясом и овощами и пошли дальше.

Город открывался им медленно, слой за слоем. Сначала — шум и суета порта. Потом — торговые улицы, где пахло пряностями, кожей и мёдом. Потом — кварталы ремесленников, где звенело железо, шипела медь и пахло горячим воском. И наконец — центр: площадь Августеон, где возвышалась Святая София.

Пётр остановился, задрав голову. Храм был огромным — таким огромным, что, казалось, он может вместить в себя весь Ярославль. Его купол, поддерживаемый полукуполами, казался парящим в воздухе, и солнечные лучи, проходя сквозь окна, окрашивали внутреннее пространство в золотистый, синий и багряный цвета. Стены были покрыты мрамором — белым, зелёным, розовым, — и в этом мраморе, как в зеркале, отражался свет.

— Вот это храм, — выдохнул Борис.

— Величественно, — сказал Александр.

— Раз мы все осмотрели, теперь можем выпить вина, — предложил Семён.

— А где подают вино? — спросил Пётр.

— Вон там, — Семён указал на узкую улицу, уходящую в сторону от площади. — Там есть хороший постоялый двор. Хозяин — грек, он говорит по-русски.

— Веди, — сказал Пётр.

Они пошли за Семёном, но Пётр ещё раз оглянулся на Святую Софию. Он чувствовал, что этот город — не просто остановка на пути. Он был чем-то большим. Местом, где время останавливается, где прошлое и будущее встречаются.

Когда они зашли в местый трактир, хозяин — толстый, улыбчивый грек с чёрными усами — радушно встретил их, заговорил на ломаном русском, предложил вино и еду. Пётр сел за стол, отпил глоток и, глядя в окно, увидел павлина, который расхаживал по крыше соседнего дома. Птица повернула голову, и в её чёрном глазе отразился закат — багряный, золотой, бесконечный.

— Что ты задумался? — спросил Александр, садясь рядом.

— О будущем, — ответил Пётр. — О том, что будет, когда мы вернёмся домой.

— Мы вернёмся, — сказал Александр. — Ты увидишь. Мы вернёмся и будем жить долго и счастливо.

— Как в сказке? — усмехнулся Пётр.

— Если мы сами её такой сделаем.

Пётр улыбнулся и поднял кружку.

— За Царьград, — сказал он. — За то, чтобы мы когда-нибудь вернулись сюда. Не как воины, а как паломники.

— За Царьград! — поддержали его друзья.

И вино, тёплое и сладкое, разлилось по их жилам, как обещание новой жизни. Впереди были долгие дороги, чужие земли и неизвестность. Но в этот вечер, в этом городе, они чувствовали себя частью чего-то великого — того, что звалось Византией, царством, которое видело и Рим, и Константина, и переживет еще многие поколения.

Глава 48

Дорога Анны

Торговый караван Узбека вошёл в колонию Лоренцо к вечеру, когда солнце уже начинало опускаться за море, и тени от домов вытянулись длинными пальцами вдоль улочек. Семь гружёных повозок, несколько верблюдов, десяток вооружённых охранников — и в двух клетках позади обоза, накрытых тканью, чувствовалось движение. Оттуда доносились тихие голоса, иногда — плач, иногда — песня.

Узбек восседал на коне, важный, как бог на облаке, и за его спиной, на отдельной лошади, ехал его главный помощник, глядя на всё с презрительным прищуром.

Лоренцо, стоявший на крыльце своего дворца, приветствовал гостя с той особенной улыбкой, которую он приберегал для важных, но неприятных визитов.

— Господин Узбек! — воскликнул он, разводя руками. — Какая честь видеть вас в моей скромной колонии. Я слышал, что ваш караван... впечатляет.

— Барыш, Лоренцо, — Узбек тяжело слез с коня, отряхнул одежды. — Везде барыш. Я везу товар, который никого не оставит равнодушным.

— Не сомневаюсь, — кивнул консул. — Вы наверняка устали с дороги. Разделите со мной ужин. Отдых и хорошая беседа — лучшие спутники торговли.

— Я не откажусь от вина, — Узбек усмехнулся, потирая руки. — Ваше вино, Лоренцо, я помню. Оно почти такое же сладкое, как удачные сделки.

— Вы мне льстите, — рассмеялся Лоренцо, жестом приглашая гостя в дом. — Но я люблю, когда моих гостей радуют.

Узбек вошёл, и в этот момент в зале, где уже накрывали стол, появились Анна и Андрей. Узбек остановился как вкопанный.

Глаза его, маленькие и маслянистые, расширились. Он вытянул шею, словно гусак, и вдруг на его лице появилась та жадная, хищная улыбка, от которой Анне стало не по себе.

— Это же... — начал он, прищурившись. — Это же моя беглая девка! Ну надо же! Какая встреча, Лоренцо! Ты нашёл мою пропажу!

Андрей сделал шаг вперёд, положив руку на меч. Анна молчала, глядя на Узбека с холодным достоинством.

Лоренцо положил руку на плечо Узбека, мягко, почти ласково.

— Господин Узбек, — начал он, и голос его зазвучал с той бархатистой вежливостью, которую знали все, кто имел с ним дело. — Боюсь, что в вашем уважаемом возрасте зрение иногда начинает играть с нами злые шутки. Эта женщина — Анна, жена моего близкого друга. Вы, должно быть, ошиблись.

— Я никогда не ошибаюсь! — воскликнул Узбек, тряся головой. — Я запоминаю лица! Это она! Я узнаю её глаза, походку, даже запах! У меня нюх на товар!

— Господин Узбек, — повторил Лоренцо, всё так же ласково, — я уважаю ваши деловые качества. Я много слышал о вашем чутье, о вашем таланте приобретать прекрасное. Но я должен огорчить вас: вы ошиблись. Эта женщина не товар.

— Как это не товар? — вспылил Узбек. — У меня есть документы! Я купил её за хорошие деньги!

— Документы, — Лоренцо притворно огорчился. — Документы, друг мой, вещь изменчивая. Особенно если у них нет свидетелей. У вас есть свидетели продажи? Заверения торгового синдика? Нотариальная подпись?

Узбек побагровел.

— Я покупал её в Сарае! У меня контракт с её бывшим хозяином!

— Ах, Сарай, — Лоренцо мечтательно закатил глаза. — Прекрасный Сарай. Там, говорят, дураки верят бумажкам, а еще большие — клятвам. А я, как вы знаете, умный.

Он перевёл взгляд на Анну, затем — на Узбека.

— Эта женщина — супруга моего друга. И пока я жив, — он мягко, но твёрдо сжал плечо купца, — никто не посмеет назвать её вещью. Вы поняли меня, Узбек? Я надеюсь, что вы поняли.

Узбек засопел, но промолчал. Он был не глуп.

— Но довольно об этом, — Лоренцо улыбнулся, беря Узбека под руку и ведя к столу. — Зачем нам портить вечер пустыми спорами? Я приготовил для вас осетрину, которую доставили прямо из Понта Эвксинского. Говорят, такая рыба лечит даже самые суровые обиды, о которых предпочитают молчать. Садитесь, прошу вас.

Он усадил Узбека на самое почётное место. Анна и Андрей сели напротив. Узбек не сводил с Анны глаз, но её спокойный взгляд и присутствие Лоренцо, который теперь смотрел на него с той же мягкой улыбкой, но уже с холодным стальным отблеском в глазах, заставили его промолчать.

Лоренцо приподнял крышку с блюдом, и по залу поплыл густой, маслянистый аромат. Слуги бесшумно разлили вино.

— Прошу вас, господин Узбек, — сказал Лоренцо. — Отведайте. Это рыба, которую ловят только в самых глубоких водах. Она настолько редкая, что даже в Константинополе её подают только к столу императора.

Узбек, всё ещё побагровевший, взял вилку, но есть не спешил. Он смотрел на Анну, и в его взгляде читалась тяжёлая, злая обида.

Анна почувствовала, что Лоренцо полностью на её стороне, и решила сыграть свою партию. Она взяла кубок, отпила глоток и, глядя на Узбека с лёгкой насмешкой, заговорила:

— Господин Узбек, говорят, у вас в Сарае самый лучший базар. А говорят ещё, что вы умеете отличить настоящий товар от подделки за три шага, даже в темноте. Как же вы тогда так ошиблись, приняв меня за ту бедную девушку? Может быть, у вас всё-таки есть слабое место?

Узбек сжал кубок так, что побелели костяшки.

— Её глаза, — процедил он, — я бы узнал их везде.

— О, так вы ещё и поэт! — засмеялась Анна. — Лоренцо, вы слышали? Господин Узбек слагает стихи и песни про глаза своих невольниц, дайте ему мандалину, пусть он исполнит нам.

Андрей тихо хмыкнул, прикрыв рот рукой. Лоренцо негромко рассмеялся, одобрительно покачав головой.

— Господин Узбек, — сказал он, поднимая кубок, — не обращайте внимания на её слова. Это всё осетрина. Она заставляет смеяться всех, кто её ест. И вино, — он подмигнул, — тоже играет свою роль.

Узбек вздохнул, медленно отпил из кубка. Но взгляд его, направленный на Анну, остался тяжёлым и злым.

— Странная встреча, господин Лоренцо, — сказал он, глядя в кружку. — Я много ездил по свету, но никогда не встречал людей, которые так искусно превращают потерю в угощение.

— Вы же знаете, господин Узбек, — Лоренцо улыбнулся, обнажая зубы, — в мире, где убытки забываются, а ужины запоминаются, важнее всего — не кто прав, а кто остается за столом. А вы, мой дорогой гость, сегодня остаетесь с нами.

Он отломил кусок хлеба, обмакнул в соус и отправил в рот, демонстративно наслаждаясь.

— Пейте, ешьте, — сказал он. — Слушайте море. Завтра вы уедете с моей дружбой и с хорошим ветром. Чего ещё желать человеку в наше время?

Узбек вздохнул, посмотрел на осетрину, на вино, потом перевёл взгляд на Анну, но та лишь улыбнулась ему с той же лёгкой, почти ласковой насмешкой.

— Я вернусь к этому разговору, Лоренцо, — тихо сказал он, но уже без прежней уверенности. — В другой раз. В другом месте.

— Буду ждать, — ответил Лоренцо. — Но в моём доме, господин Узбек, у моих гостей не пропадают ни вещи, ни люди. И особенно улыбки прекрасных дам. Вы меня понимаете?

Узбек промолчал, но в его взгляде читалась глухая злоба.

Лоренцо отпил ещё глоток вина и, поставив кубок, вдруг хлопнул себя по лбу с видом человека, который только что вспомнил о чём-то чрезвычайно важном.

— Ах, господин Узбек, пока я не забыл! У меня к вам предложение, от которого вы, как человек честный и благородный, наверняка не откажетесь.

Узбек насторожился. Он уже знал, что за мягкими словами Лоренцо всегда скрывается острая игла.

— Я снаряжаю торговый караван в Ярославль, — продолжал консул. — Везу товары, хочу наладить связи с местными купцами. И конечно же, сопровождать нашу дорогую Анну в её родные края. Вы же знаете, как я ценю жену моего друга.

Он улыбнулся Анне, и та ответила ему лёгким кивком.

— Путь долгий, расходы немалые. Я подумал: вы, человек, который прекрасно знает толк в торговле, который, к тому же, стремится загладить свою досадную ошибку, не должны оставаться в стороне. Я предлагаю вам разделить со мной расходы на это предприятие.

Узбек поперхнулся вином.

— Я? Разделить расходы? Лоренцо, вы сошли с ума! Это моя потеря! Я потерял деньги на этой девке! А вы предлагаете мне ещё и платить за её спасение?

— Господин Узбек, — Лоренцо притворно огорчился, — как вы можете так говорить? Я же вижу, что вы честный человек. Настоящий купец, который держит слово. А честные люди, я слышал, никогда не бросают женщин в беде. Даже если они их нечаянно обидели.

Он вздохнул, глядя на Узбека с сочувствием.

— Подумайте о своей репутации. По всей степи разнесётся слух, что Узбек отказался помочь бедной женщине, которую случайно принял за невольницу. Разве это красит торговца? А если я ещё и нечаянно расскажу хану, с каким усердием вы пытались превратить честную благородную женщину, жену крестоносца, который в данный момент проливает свою кровь во славу Папы Римского, в свой товар, прямо в моем доме...эта мрачная история не скрасит ваше будущее.

Узбек побледнел.

Лоренцо, не обращая внимания на его состояние, продолжал с той же мягкой улыбкой:

— Но я не хочу, чтобы на вас пала такая тень. Поэтому я даю вам шанс. Вы вложите небольшую долю в мой караван. Скажем... треть расходов. Я вам обещаю, что когда Анна благополучно доберётся до Ярославля, её муж и вся его дружина будут знать, что вы — человек чести. А вы знаете, как это ценится на Руси. Вам откроются все двери, господин Узбек. Вы получите доступ к мехам, мёду, воску — всему, что так любят ваши покупатели в Сарае. Но это уже зависит не от меня конечно.

Узбек заскрежетал зубами. Он знал, что отказ будет означать не только публичный позор, но и потерю выгодного партнёра. Лоренцо был слишком влиятельным, чтобы ссориться с ним. А ещё у него сейчас на причале стоял товар, который Лоренцо мог как купить по хорошей цене, так и найти причину задержать, сославшись на таможню.

Он молчал долго. Потом взял кубок, выпил залпом и глухо, сдавливая горло, произнёс:

— Я согласен, Лоренцо. Я принимаю твоё... щедрое предложение. Треть расходов. И пусть эта женщина — Анна, — он произнёс её имя с таким усилием, словно оно жгло ему язык, — уедет в Ярославль с миром.

Лоренцо кивнул, приподнимая кубок.

— Вот видите, господин Узбек! Я знал, что вы — человек честный и благородный. Мы выпьем за ваше великодушие и за успех нашего предприятия. А завтра я пришлю к вам человека, который обсудит детали.

Узбек не ответил. Он сидел, глядя в свою тарелку, и, казалось, считал узоры на скатерти. Анна смотрела на него с лёгкой улыбкой, чувствуя, как победный холодок пробегает по спине. Андрей молчал, но в его глазах читалось уважение к Лоренцо.

Утром Лоренцо произвел расчет с Узбеком за товар, и удержал с него треть расходов на посольство в Ярославль. Таким образом Узбек остался еще и должен Лоренцо. Но Лоренцо милостиво простил Узбеку его небольшой долг ради «добрых дружеских отношений».

Так же утром посольство Лоренцо отправилось в путь в Ярославль. А Лоренцо задержал у себя Узбека еще на пару дней под предлогом большого праздника, который его гость никак не может пропустить. На самом же деле Лоренцо нисколько не сомневался ни в Узбеке, ни в его породе торгашей, которые ради барыша продадут и друзей, и родню, и самого хана. И он прекрасно понимал, что как только Узбек вернется в Сарай, он убедит хана выслать отряд, чтобы перехватить посольство в Ярославль, чтобы вернуть и свои барыши, и Анну, которую он считал своей собственностью.

А еще Лоренцо стало по-настощему интересно, как эти русы смогли похитить Анну в самом Сарае, и вывети ее из под носа этого Узбека. С этой мыслью к нему пришла уверенность в том, что эти ратники не опозорят Лоренцо ни в бою, ни в других делах.


Глава 49

Убить Бога

Вина было выпито достаточно. Тёплое, густое, оно разливалось по жилам, делая мир мягче, а слова — откровеннее. Пётр сидел на корме галеры, глядя на огни Константинополя, и чувствовал, как голова слегка кружится. Рядом, на бочке с водой, пристроился Семён, а Борис и Александр уже спали в трюме, утомлённые впечатлениями дня.

— Семён, — сказал Пётр, не оборачиваясь. — Ты говорил, что у греков есть толкователи снов.

— Есть, — кивнул Семён. — В храмах. Они называют их «мистагогами». Люди приходят к ним, чтобы понять знаки, которые посылает им Бог или судьба.

— А ты знаешь такого?

Семён помолчал.

— Знаю. В Святой Софии есть один старец. Он уже много лет принимает паломников. Говорят, он видел сны самого императора.

— Проводи меня к нему, — сказал Пётр.

Семён хотел возразить — ночь, темнота, храм закрыт, — но, взглянув на лицо Петра, передумал. В этом лице было столько тоски, что слова показались неуместными.

— Идём, — сказал он.

Храм Святой Софии ночью выглядел иначе. Днём он был величественным, наполненным светом и голосами молящихся. Ночью же, освещённый лишь несколькими масляными лампами, он превращался в лабиринт теней. Высокие своды, казалось, уходили в бесконечность, и шаги гулко отдавались от мозаичных стен, на которых мерцали лики святых.

Семён провёл Петра через боковой вход, минуя стражу, которая, впрочем, и не думала их останавливать. Беззвучно, как тени, они двинулись по нефу, минуя ряды пустых скамей. Впереди, у алтаря, теплился огонёк — там стоял старец.

Его одежды были белы, как облако, лицо — измождённое, с глубокими морщинами, но глаза горели тем особым светом, который бывает только у людей, видевших не одну жизнь.

— Чего ты ищешь, сын мой? — спросил он по-гречески.

Семён перевёл.

— Толкования, — ответил Пётр. — Мне снятся сны. Один и тот же. С детства.

— Говори.

Пётр не стал ждать. Вино развязало язык, и слова полились легко, как вода. Он рассказал о горах, о полёте, о замке на вершине.

На что старец сразу безапелляционно заявил:

— Это не твое! Ты видишь путь, который уже пройден кем-то другим.

— Но почему я его вижу?

— Это как-то связано с тобой. Возможно ты должен повторить этот путь, или просто знать об этом пути, чтобы в будущем совершить то, что должен.

Потом Петр рассказал о женщине в прозрачном гробу, которую он увидел в Ростове, как попал в ее гробницу в каком-то узле уже во Владимирской земле, о латинской надписи, которую он записал на бересте, и о золотой пчеле, которую подобрал в своем видении, но она материализовалась, и теперь всегда оставалась при нём. Говорил сбивчиво, как будто торопясь высказаться, и закончил вопросом, который мучил его больше всего:

— Она спит. Я хочу её разбудить. Но я не могу. Во сне у меня нет голоса, чтобы крикнуть, и нет сил, чтобы разбить стеклянный гроб. Что мне делать?

Старец слушал молча, не перебивая. Когда Пётр замолчал, он закрыл глаза. Молчание длилось так долго, что Пётр уже начал думать, что старец уснул. Но тот открыл глаза и заговорил. Голос его был тих, как шёпот сухой травы.

— Бывают такие гости, которые приходят в дом, но ещё не ступают на порог. Они уже здесь, но их ещё нет. Они стоят у двери, но дверь не открыта. Так и она.

— Я не понимаю, — сказал Пётр.

— Она уже вписана во Время, — продолжал старец, и голос его стал глубже, будто он говорил не только из горла, но и из самой земли под ногами. — Но её прошлое ещё не написано. Понимаешь, сын мой? Она есть. Но у неё нет вчера. Нет того, что было до неё. Она — как книга, в которой все страницы чисты, но обложка уже существует. Она — аномалия. Она не может полноценно войти во Время, потому что Время не знает, откуда она пришла.

bannerbanner