
Полная версия:
Сон Безликой
Она ехала молча, и Андрей, державшийся рядом, не тревожил её вопросами. Он знал, что такие дороги сами вытряхивают из души всё, что в ней лежит, и если человеку нужно заговорить, он заговорит. А если нет — значит, не время.
Анна смотрела на степь. Она была другой, не такой, как в тот день, когда они бежали из Сарая. Тогда степь казалась ей бесконечной и пустой, как будущее, в котором не было ничего, кроме страха. Теперь же — она была просто широкой, тёплой, ветреной. И в ней было дыхание, которого раньше Анна не замечала.
«Я еду, — думала она. — Просто еду. Не как вещь, не как добыча, не как приданое. Я сама выбрала свою дорогу. Или она выбрала меня. Но я здесь, и я свободна».
Она вспомнила Кострому. Дом отца — добротный, с резными наличниками, с высоким забором, за которым всё было правильно, чинно, по-боярски. Но внутри этого дома она была вещью. Её готовили к замужеству, как готовят товар к продаже: учили держать иглу, кланяться, улыбаться гостям. Отец говорил: «Ты должна быть хорошей женой. Чтобы муж не стыдился тебя. Чтобы он не пришёл завтра и не сказал, что я тебя плохо воспитал». Ни слова о том, будет ли она счастлива. Ни слова о том, что ей, возможно, захочется самой выбрать, с кем делить жизнь.
«Товар, — подумала она. — Я была товаром. И я могла бы стать им навсегда».
Она вспомнила, как в Сарае её выставляли на торги, как Узбек ощупывал её руки, как другие купцы смотрели на неё с тем же холодным расчётом, с каким смотрят на лошадь или на мешок с зерном. И если бы не Пётр, она была бы сейчас где-то в гареме, в чужой стране, с чужим мужчиной, в чужой воле.
«Но я здесь, — сказала она себе. — Я еду в Мологу. К его отцу. К его дому. И я — его жена. Не потому что он купил меня, а потому что он не побоялся украсть меня у судьбы. А может это Бог послал его ради моего спасения».
Андрей, ехавший рядом, заметил, как она улыбнулась чему-то своему, и решил, что молчание можно нарушить.
— О чём думаешь? — спросил он.
— О судьбе, — ответила Анна. — О том, как странно она поворачивается.
— Это ты сейчас про Сарай?
— И про Сарай тоже. И про Кострому. И про то, что я могла бы быть сейчас где угодно — в гареме, в рабстве, мёртвой, — а я еду по степи и смотрю на облака. Разве это не чудо?
Андрей усмехнулся, но без насмешки.
— Ты думаешь о таких вещах, о которых другие женщины не думают, — сказал он. — Обычно они думают о муже, о детях, о том, что приготовить на ужин. А ты — о судьбе и о чудесах.
— Может, я просто никогда не была обычной женщиной, — сказала Анна. — Или перестала быть ею в тот день, когда меня продали Узбеку.
Андрей помолчал. Потом спросил:
— Если бы ты могла вернуться в Кострому, в тот дом, в ту жизнь, до того, как тебя продали, — вернулась бы?
Анна долго смотрела вдаль. Степь была ровной и бескрайней, и на горизонте уже начали вырисовываться первые холмы, за которыми начинались леса.
— Нет, — сказала она. — Потому что там я была вещью. Здесь я — человек.
— И как это — быть человеком?
— Это страшно, — призналась она. — Потому что если ты вещь, ты не отвечаешь за себя. А если ты человек, ты отвечаешь за всё. За каждый свой шаг, за каждое слово, за каждую ночь, которую ты проживаешь одна. Но это и прекрасно. Потому что ты сама решаешь, куда идти.
Они снова замолчали.
— Скажи, Андрей, — вдруг спросила Анна, — много ли ты знаешь женщин, которые вышли замуж по любви?
Андрей задумался. В его голове мелькнули лица: соседки из Ярославля, жёны ратников, сестра Прошки, которую он видел один раз, вспомнили девушки из его родной Мологи.
— В моей деревне таких не было, — сказал он. — Все выходили по расчёту. Или по нужде. Кто-то за того, кто богаче, кто-то за того, кто сильнее. Однажды я знал девушку, которая любила кузнеца. Но отец отдал её за кожевенника, потому что у кожевенника был дом побольше.
— И что с ней стало?
— Она родила четверых детей, старела в избе, а кузнец ушёл на войну и не вернулся. Она говорила, что не помнит, как выглядит его лицо.
Анна покачала головой.
— Я могла бы стать такой же, — сказала она. — Меня продали бы за долги. Я родила бы детей человеку, которого не люблю. И умерла бы, так и не узнав, что такое быть любимой.
— Но ты узнала, — сказал Андрей.
— Да, — тихо ответила она. — И это — чудо.
Андрей кивнул. Он не нашёл слов, потому что слова были не нужны.
Караван двигался дальше, и степь дышала теплом, и где-то вдалеке, за холмами, начинались леса, а за лесами — реки, а за реками — их дом. Или почти дом. Но это не имело значения. Потому что главное уже случилось: она ехала не как вещь. Она ехала как человек, который выбрал свою дорогу. И она была благодарна за этот выбор.
Караван остановился у небольшого ручья, чтобы напоить лошадей. Вода здесь была чистой, прозрачной, и звон её смешивался с голосами птиц, которые пели в редких кустах у воды. Анна слезла с лошади, размяла ноги и пошла к ручью, чтобы умыться. Холодная вода обожгла лицо, и она почувствовала, как усталость отступает, уступая место приятной бодрости.
Рядом с ней, у самого берега, сидела женщина лет тридцати — полная, с добрым, но усталым лицом, в простом, но чистом платье. Она полоскала в ручье какую-то ткань, не торопясь, словно этот процесс был для неё ритуалом, а не работой.
— Добрый день, — сказала Анна. — Вы тоже из каравана?
Женщина подняла голову, улыбнулась.
— Я жена купца Гвидо, — сказала она. — Мы везём товары в Рязань. А вы, я слышала, русская?
— Да. Анна. Я еду в Ярославль, к мужу.
— К мужу? — женщина приподняла бровь. — Вы одна? Без мужа?
— Он поехал в другую сторону, — сказала Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я догоню его позже.
Женщина кивнула, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Тяжело быть одной, — сказала она. — Особенно в дороге. Но вы, я вижу, справляетесь. А сколько вам лет?
— Двадцать, — ответила Анна.
Женщина усмехнулась, но не зло, а скорее удивлённо.
— А меня выдали замуж, когда мне было четырнадцать, — сказала она. — Мой муж был старше меня вдвое. Я не видела его до свадьбы. Он приехал, посмотрел на меня, сказал: «Беру», — и меня отдали ему, как мешок с мукой.
Анна замерла.
— Но это же несправедливо, — сказала она.
— Справедливо или нет — не важно, — спокойно ответила купчиха. — Так было. Так есть. И так будет. Так устроен мир, милая. Ты не представляешь, сколько женщин живут хуже меня. Вот, скажи, ты знаешь, что я — счастливица?
Анна не нашлась с ответом.
— Я тебе расскажу, чтобы ты понимала, — продолжала купчиха, отжимая мокрую ткань. — В нашей деревне жила одна крестьянка, Марфа. Её муж пил, а когда напивался, бил её. Не за дело — так, для настроения. И никто не мог её защитить. Она приходила к священнику, он говорил: «Терпи, это твой крест». Она жаловалась старосте, а он пожимал плечами: «Муж — глава семьи, он волен учить жену». И она терпела. Год, два, десять. Рожала ему детей, кормила его, стирала, а он её бил. И что ты думаешь? Она умерла в родах в тридцать лет. Оставила пятерых сирот. И никто не сказал: «Бедная женщина». Все сказали: «Бог дал, Бог взял».
Анна молчала. В груди поднимался тяжёлый, горячий ком.
— А вот другая история, — сказала купчиха, складывая ткань в корзину. — Была у моего брата дочка. Красивая, румяная, как яблоко. Так её татары увели, когда набег был. Продали в рабство. Мы слышали, она теперь в гареме какого-то мурзы в Сарае. Или уже умерла — кто знает? Ей было тринадцать. Она даже не успела замуж выйти. Её просто взяли и продали, как овцу.
Она посмотрела на Анну, и в её взгляде была не злоба, а усталая мудрость, которую можно обрести только с годами.
— Так что ты говоришь, несправедливо? А я тебе скажу: меня муж не бьёт. У меня есть дети, есть дом, есть еда на столе. Он старше меня, да, но он не поднимает на меня руку. Он не торгует мной на рынке. И я не сижу в гареме у басурмана. Для меня это — счастье. Может быть, не такое, о котором поют песни. Но оно есть.
Анна смотрела на эту женщину, и в её душе смешались гнев, сострадание и странное облегчение. Она вдруг поняла, что мир, о котором она мечтала, ещё не пришёл. Но она, Анна, уже вышла из того круга, в котором Марфа умирала от побоев, а другая девушка исчезала в неволе. Она не стала жертвой.
— Я не хочу, чтобы мои дочери жили так, — сказала Анна. — Если они у меня будут.
— Научи их быть сильными, — сказала купчиха. — И молиться, чтобы им повезло, как тебе. Или чтобы мир стал другим. Но на это нужно много времени. Может, и не при нашей жизни.
Анна посмотрела на неё, и в глазах её застыл холодный свет.
— Тогда я сделаю так, чтобы он стал другим. Хотя бы для них.
— Дай тебе Бог, — сказала купчиха, поднимаясь. — А теперь пойду, меня муж заждался. Удачи тебе, Анна.
Она ушла, и Анна осталась у ручья одна. Она долго стояла в раздумьях, а вода журчала в такт ее мыслям.
Очнувшись от мыслей, она пошла к лошади, села в седло и пришпорила её, догоняя караван. Ветер хлестал её по лицу, и в этом ветре она чувствовала себя живой, сильной, готовой ко всему, что ждёт её впереди.
Глава 52
Возвращение князя в Ярославль
Ярославль встретил князя тишиной. Не той, что бывает в праздник, когда люди замирают перед чем-то великим, и не той, что бывает в траур, когда город скорбит. Тишина была холодной, настороженной, как у человека, который не знает, что сейчас скажут, и готовится либо к удару, либо к позору.
Князь Василий Всеволодович въехал в Рубленый город в сопровождении нескольких десятков ратников — тех, кто остался с ним после долгого пути из Сарая. Но вместо того, чтобы высыпать навстречу, люди стояли вдоль улиц молча. Кто-то смотрел исподлобья, кто-то отводил глаза. Только дети, не понимая взрослого напряжения, бежали следом и кричали: «Князь! Князь вернулся!» — но матери тут же дёргали их за руки и уводили в дома.
— Странная встреча, — тихо сказал Прошка, ехавший рядом. — Ни тебе хлеба-соли, ни радости.
— Я это заслужил, — ответил князь, не оборачиваясь. — Я уехал в Орду, кланялся хану, оставил в городе страх вместо уверенности. Чего я ждал?
— Ты спас княжество от разорения, — сказал Прошка. — Ты привёз ярлык, ты заплатил дань. Разве этого мало?
— Мало, — сказал князь. — Если люди видят только твой поклон и не видят твоей защиты, то для них ты — предатель.
Он остановил коня у крыльца своего терема. Здесь было тихо, как в могиле. На крыльце стояла только старая ключница, которая держала в руках хлеб-соль. Князь слез с коня, взял хлеб, отломил кусок и поцеловал ключницу в лоб. Та заплакала — тихо, беззвучно, как плачут те, кто уже не надеется на лучшее.
— Прости, княже, — прошептала она. — Люди боятся. Слухи ходят, что ты с татарами сговорился, что отдал княжество хану.
— Знаю, — сказал князь. — Я сам это слышу.
Он вошёл в терем. Внутри было темно и пусто — слуги разбежались по домам, бояре заперлись в своих усадьбах. Только Прошка и несколько старых дружинников, которые не могли оставить князя, остались рядом.
Князь поднялся наверх, в свою опочивальню. Там пахло сыростью и забытыми книгами. Он подошёл к столу, на котором лежали бумаги, грамоты, списки данников. Потрогал их пальцами — бумага была холодной, как земля зимой.
— Что мне делать, Прошка? — спросил он, не оборачиваясь. — Как вернуть доверие?
Прошка молчал. Он знал, что князь сейчас не ждёт ответа. Он ждал, чтобы сам услышать свой голос.
— Я думал, что если я заплачу дань, если я поклонюсь хану, то я спасу людей, — продолжал князь. — Но они не видят спасения. Они видят только то, что князь уехал и вернулся с пустыми руками. Или с ярлыком. Кому какая разница? Дань платить — рабство. Значит, и князь — раб.
Он сел за стол, обхватив голову руками.
— А как ещё я мог поступить? — спросил он. — Я мог поднять восстание, и хан бы сжёг Ярославль, как Козельск. Я мог бежать в Новгород, и хан бы посадил на моё место другого князя. Я сделал то, что должен был сделать. И за это меня называют предателем.
— Называют те, кто никогда не держал ответа за чужую жизнь, — сказал Прошка, садясь напротив. — Они не знают, как это — решать, кому умереть, кому жить. Они не знают, что такое нести чужую ношу.
— Но от этого легче не становится, — сказал князь.
Он развернул одну из грамот, лежащих на столе, и уставился в неё, но не видел ни букв, ни смысла. Он видел только глаза людей, которые провожали его в Орду, и те же глаза, которые встретили его теперь.
— Мне нужен план, — сказал он. — Что-то, что вернёт мне уважение.
— Не уважение, княже, — сказал Прошка. — Доверие. Уважение можно купить силой, страхом, золотом. Доверие — только делами.
Князь поднял голову. В его глазах мелькнул тот самый огонь, который был в них, когда он впервые садился на коня после смерти отца.
— Тогда я начну делать дела, — сказал он. — Не словами. Руками.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на город. Там, за стенами, жили люди, которые боялись его и не доверяли ему. Но он знал, что это можно изменить. Если не сразу, то постепенно. Если не словами, то делами.
Прошка тоже встал, подошёл к нему и положил руку на плечо.
— Как скажешь, княже, — сказал он. — Я с тобой.
Они стояли у окна, глядя на город, который был их и одновременно не принадлежал им. И в этом городе, в этих домах, в этих людях, была их надежда. Или их гибель. Но они не могли уйти от неё. Так же, как они не могли уйти от самих себя.
Покаяние князя
Ночью князь почти не спал. Он ворочался на жёсткой лавке, глядя в тёмный потолок, и в голове его звучали не слова — образы. Обгоревшие избы рязанской деревни, женщины с пустыми глазами, дети, которые грызли корки у порога богатых домов. И голос той женщины: «Серебро сгорает быстрее дерева. Здесь нужна земля, которая родит, и руки, которые будут пахать».
К утру он принял решение.
Он оделся просто — не в княжеский кафтан, а в домотканую рубаху, какие носили простые ратники. Снял с пояса меч, оставил его в опочивальне. Надел сапоги, потёртые, но крепкие, и вышел из терема, не взяв с собой даже слуги.
Прошка, встретивший его у крыльца, удивлённо поднял бровь.
— Княже, ты куда?
— В храм, — сказал Василий, не останавливаясь. — Один.
Прошка хотел возразить, но, взглянув на лицо князя, передумал. В этом лице было столько решимости, что слова показались бы пустыми.
Храм Спаса Преображения стоял на холме, у самой крепостной стены. Он был невелик, но сложен с той основательной простотой, которая отличает все старые русские церкви: белые стены из тёсаного камня, узкие окна-бойницы, одна глава, покрытая лужёным железом, которое тускло блестело на утреннем солнце. Внутри пахло воском, ладаном и старой древесиной. Лампады горели у икон, и их слабый свет струился по тёмным ликам святых, которые смотрели с высоты строго и печально. Пол был выложен плитняком, вытертым за многие годы сотнями ног, и в этом почтении к камню чувствовалась та самая вечность, которая не нуждается в словах.
Служба уже шла. Митрополит стоял у алтаря, облачённый в тёмные ризы, и голос его, глубокий и ровный, плыл под сводами, смешиваясь с тихим пением хора. Прихожане — несколько женщин в тёмных платках, старик с клюкой, двое ремесленников с ещё не отмытыми от работы руками — стояли неподвижно, не оборачиваясь, когда князь вошёл. Там же были некоторые его ратники и несколько бояр. Но никто не поклонился ему. Никто не посторонился. Он был здесь не князем. Он был просто человеком, пришедшим к Богу.
Василий встал в углу, за крайней колонной, и опустил голову. Он не молился — он ждал. Ждал, когда служба кончится, когда митрополит повернётся к нему. Он знал, что даже ради князя старый священник не прервёт службы. И это было правильно.
Когда последние слова отзвучали и хор затих, митрополит обернулся и посмотрел на князя без удивления. Он ждал его. Может быть, не сегодня, но знал, что он придёт.
— Княже, — сказал митрополит, и голос его был ровным, как гладь воды в тихий день.
— Отче, — ответил Василий, и в голосе его не было гордости. — Я пришёл спросить: как мне каяться? Молиться? Жертвовать церкви деньги, давать земли? Скажи, что мне делать, чтобы люди увидели моё покаяние?
Митрополит посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в глазах его мелькнула та же искра, что и у него, когда он говорил с Петром о деятельном православии.
— Молитва — это хорошо, — сказал он. — Но Господь даровал тебе время твоей жизни не для того, чтобы ты проводил его в пустом стоянии перед иконами. Время — это дар, который нельзя тратить на безделье. Даже если оно облачено в благочестие.
— А деньги? Земли? — спросил князь.
— Что я буду делать с твоими деньгами, князь? — митрополит усмехнулся — не зло, а скорее устало. — Построю ещё один храм? Украшу ризы? И что тогда? Буду сидеть в нём и смотреть, как он пустует? Нет, Василий. Если ты хочешь покаяться — не ищи лёгких путей. Не думай, что можно откупиться от Бога и совести золотом или землями. Ты должен нести свой крест. Но помни: Господь страдал не за свои грехи — он страдал за людские. За общие. А ты можешь ли сказать, что ты страдаешь за кого-то другого?
Князь молчал.
— Вы, князья, привыкли брать, — продолжал митрополит, — вы привыкли владеть и распоряжаться. А Господь учит отдавать. Не отдавать то, что у тебя в избытке, а отдавать себя. Если ты хочешь, чтобы люди поверили тебе, иди к ним. Не с серебром, а с руками. С топором. С верой, что ты можешь сделать их жизнь лучше. Тогда ты не просто князь. Ты — человек. И не просто человек, а человек который помогая другим, славит Господа! Не пустыми молитвами, а делом.
Василий поднял голову, и в глазах его блеснули слёзы — не от слабости, а от понимания.
— Я видел деревню, — сказал он. — В Рязанской земле. Там одни богатые варят мёд и торгуют с татарами. А другие — живут рядом в сгоревших или сгнивших избах. И никто не перейдёт улицу, чтобы помочь. Это мерзкое безраличие. Мне кажется, я смотрел на Русь. На всех нас. И это — наш грех.
— Ты увидел это, — кивнул митрополит. — Значит, ты уже начал каяться. Осталось только сделать шаг.
— Надо идти, — сказал Василий, почти не слушая себя. — Я буду помогать восстанавливать деревни. Люди увидят, что князь не просто говорит. Увидят, что я готов работать, как они, вместе с ними. Не только брать налог, но и помогать делом.
Митрополит перекрестил его.
— Ступай, — сказал он. — И да пребудет с тобой Господь.
Князь поклонился и вышел из храма. Старуха, стоявшая у входа, перекрестила его вслед, и в этом жесте было больше веры, чем в любых словах.
Через час князь уже ехал в сторону ближайшей разорённой деревни, не снимая топора с пояса. Позади него — митрополит, который благословил его, и несколько ратников, которых Прошка отправил следом, чтобы князь не работал один.
Деревня встретила его тишиной. Здесь, в отличие от той, что он видел в Рязанской земле, жили люди, которые уже начали восстанавливать дома, но делали это медленно, с болью, с отчаянием, без надежды, что когда-нибудь это закончится.
Князь спешился, взял топор и подошёл к первому же дому, где крыша провалилась внутрь, а стены покосились так, что, казалось, вот-вот рухнут.
Хозяин — старый, седой мужик с руками, изрезанными морщинами и шрамами, — вышел навстречу и не узнал князя в простой одежде. Только когда подошли ратники, он понял, кто перед ним.
— Княже… — начал он, и в голосе его звучал страх.
— Не кланяйся, — сказал князь. — Сейчас я отдаю долг людям, а не беру дань.
— Зачем? Как? — растерялся старик.
— Крышу буду чинить, — сказал князь.
Он подошёл к покосившемуся срубу и, не говоря больше ни слова, начал работать. Сначала мужики стояли и смотрели, не веря своим глазам. Потом один из них, молодой, с обожжёнными руками, шагнул вперёд и взял доску. За ним — другой. Потом — третий. И через час уже вся деревня работала рядом с князем.
Кто-то рубил брёвна, кто-то поднимал стены, кто-то нёс воду и еду. Митрополит ходил между ними, благословлял, подбадривал. Работа кипела, и в этом кипении было что-то, чего не могло дать ни одно слово, ни один указ.
К вечеру, когда солнце уже садилось за лесом, князь выпрямился, вытер рукавом пот с лица и посмотрел на то, что они сделали за день. Дом стоял. Крыша была почти готова.
Старик-хозяин подошёл к нему и сказал:
— Княже, я не знаю, зачем ты это сделал. Но спасибо тебе.
— Я сделал это не для тебя, — ответил Василий. — Я сделал это во славу Гопода нашего. Чтобы стать достойным Его прощения! Я буду работать и помогать простым людям.
Он повернулся, садясь на коня, и сказал своим людям:
— Завтра — ещё одна деревня. И так, пока мы не поднимем всё, что сможем.
Митрополит, стоявший рядом, радостно покачал головой.
— Княже, ты не сможешь объехать все деревни, но если ты сможешь объехать хотя бы половину, это уже будет достойно покаяния!
— Смогу, — сказал Василий. — Я буду работать в каждой деревне, а ты будешь ехать рядом со мной, работать со мной, и служить молебны во всех деревенских церквях.
Князь тронул коня, и в наступивших сумерках его фигура казалась больше, чем была на самом деле. И те, кто видел его в этот день, запомнили: князь не побоялся взять топор в руки. И это было важнее всех слов.
Глава 53
Морской путь
— Ну, братцы, — сказал Борис, стоя у борта и глядя на удаляющийся берег. — Теперь только море и небо. И эти французы с их песнями.
— И рыба, — добавил Семён, указывая на стайку дельфинов, которые вдруг вынырнули рядом с галерой. — Глядите, они нас провожают.
Дельфины шли за судном, выпрыгивая из воды и сверкая мокрыми спинами на солнце. Пётр смотрел на них, и впервые за долгое время его лицо озарилось лёгкой улыбкой.
— Это хороший знак, — сказал он. — Дельфины — они к удаче.
Первые дни плавания прошли спокойно. Море было ровным, ветер тёплым, и матросы, не торопясь, перебирали снасти, переговариваясь на своём языке. Французы, как и прежде, держались отдельно, распивали вино и пели свои песни. Но теперь путники уже не обращали на них внимания. Они привыкли к их голосам, как привыкают к шуму волн или крику чаек.
На четвёртый день впереди показались берега. Низкие, зелёные, с белыми домами, рассыпанными по склонам холмов, как стадо овец. Галера взяла курс к небольшому порту, где уже стояли несколько торговых судов.
— Афины, — сказал Семён. — Город, где когда-то жили боги. Теперь здесь живут купцы.
— Боги — они везде, — заметил Пётр. — Просто их не видно.
Они сошли на берег ненадолго — купить свежую воду, хлеб, фрукты. Пётр прошёлся по узким улочкам, глядя на руины храмов, которые возвышались над современными домами. Белый мрамор, полуразрушенные колонны, статуи, у которых не было ни рук, ни голов — всё это казалось ему призраком другой эпохи, эпохи, о которой он читал в книгах и не верил до конца.
— Странное место, — сказал Пётр, глядя на белые мраморные колонны, которые, казалось, держали небо. Ветер дул с моря, и в его шуме слышались голоса древности. — Здесь время как будто остановилось.
— Или собралось в узел, — ответил Александр, вспоминая рассказы Петра о встрече со старцами. — Как ты думаешь, эти камни помнят тех, кто их строил?
— Помнят, — сказал Пётр. — Они не умеют забывать. В этом их сила и их проклятие.
— А люди умеют, — заметил Александр. Если бы мы помнили всё, мы бы сошли с ума.

