Читать книгу Сон Безликой (Павел Иванович Жигалов) онлайн бесплатно на Bookz (19-ая страница книги)
Сон Безликой
Сон Безликой
Оценить:

4

Полная версия:

Сон Безликой

Пётр нахмурился.

— Значит, она не существует?

— Она существует, — поправил старец. — И не существует. Она — как тень без предмета. Как звук без того, кто его издал. Время принимает в себя только тех, у кого есть прошлое. Только тех, кто уже был. А у неё прошлого нет. И поэтому Время не знает, куда её поместить.

— И что же мне делать? — спросил Пётр.

Старец посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом, и в этом взгляде Петру почудилось что-то древнее, почти бесконечное.

— Она ждёт от тебя, — сказал старец, — что ты создашь её прошлое. Чтобы ты дал ей корни, от которых она сможет расти. Чтобы ты написал её имя в той книге, которая называется Время. Пока у неё нет вчера — она не сможет войти в сегодня. А без сегодня у неё не будет и завтра.

— Но как я могу создать чужое прошлое? — спросил Пётр. — Я не Бог. Я не могу менять то, что уже было.

— А ты и не должен менять то, что было, — ответил старец. — Ты должен дать ей то, чего у неё нет. Ты должен связать её с землёй, с людьми, с событиями. Ты должен вписать её в ткань мира так, чтобы Время признало её своей. Когда она обретёт прошлое, она сможет проснуться. Потому что ей будет, куда возвращаться.

— Но почему я? — спросил Пётр. — Почему она выбрала именно меня? Я — простой ратник, сын боярина из Мологи. Я не князь, не волхв, не святой. Почему не кто-то другой? Тот, кто мудрее, сильнее, кто знает, как создавать прошлое для тех, у кого его нет?

Старец улыбнулся той тёмной, понимающей улыбкой, которая рождается у людей, знающих, что правда тяжелее любого сна.

— А ты уверен, что это она выбрала тебя? — спросил он, и голос его звучал глухо, как из-под земли. — Ты думаешь, что она пришла к тебе во сне? Что она выбрала тебя, как священный сосуд, как избранного, который должен её спасти? Нет, сын мой. Всё наоборот.

— Я не понимаю.

— Ты выбрал её, — сказал старец, и в голосе его послышалась тяжесть, как у человека, который знает цену выбору. — Ты стоял в Ростове. Ты слышал о богине Мерян. Ты знал, что она безликая, что она — тьма. Ты знал, что люди боятся её. Что они уходят от озера, крестясь и не оборачиваясь. А ты пошёл. Ты не испугался. Ты не отступил. Ты переступил черту, через которую никто не переступал. И тогда она заметила тебя.

Пётр молчал, чувствуя, как холод пробегает по спине.

— Значит, это я выбрал её?

— Ты, — сказал старец, и в голосе его звучала твёрдость камня, который не сдвинуть с места. — Она не искала тебя. Она была там, вне Времени, за его пределами, и ждала. Ждала того, кто не испугается. И ты пришёл. Ты не знал, что делаешь. Ты просто шёл, потому что не мог иначе. Но это был выбор. Самый важный выбор в твоей жизни. И теперь ты связан с ней.

Пётр машинально дотронулся пальцами до золотой пчелы, которая находилась в его кармане. Он вытащил ее и показал старцу на своей ладони.

— Эта пчела… — начал он. — Я не всегда носил её. Она появилась после того, как я побывал в своем видении в ее усыпальнице, и в видении положил ее в карман. Но я очнулся в лесу, и она была у меня в руке. Я не знаю, как такое возможно. Как предметы из снов могут переходить в явь?

Старец посмотрел на золотую пчелку, и улыбнулся — но не той тихой улыбкой, что была раньше. Эта была другой. В ней не было тепла. В ней была тьма, какая бывает на дне глубокого колодца, когда смотришь в него слишком долго.

— А ты уверен, что видение привело к пчеле? — спросил он, и голос его теперь звучал глуше, будто шёл не из горла, а из-под земли. — Может быть, пчела привела тебя к видению?

Пётр нахмурился. Слова старца ложились на душу тяжело, как мокрые камни.

— Я не понимаю. Я же говорю — она появилась после. Я не носил её раньше. Я не видел её раньше. Она пришла оттуда… из того сна.

— Кто знает, что первично, сын мой? — сказал старец, и голос его стал похож на шёпот, который слышишь в старом доме, когда думаешь, что один. — Ты привык, что время течёт в одну сторону. Что сначала — причина, потом — следствие. Что сначала — дождь, потом — мокрые камни. Но мир устроен глубже. Он как океан, у которого нет поверхности. Ты видишь только то, что плывёт сверху. А там, внизу, всё иначе. Там следствие может родиться раньше причины, потому что причина и следствие — это две стороны единого целого, и никто не знает, что из них первично.

Он поднял руку, и в свете лампады пальцы его казались не пальцами, а чёрными корнями.

— Ты думаешь, пчела появилась из видения? А что, если видение пришло к тебе потому, что пчела уже была у тебя?

Пётр перевёл взгляд на свои пальцы, всё ещё сжимающие пчелу. Металл казался тёплым, почти живым. И вдруг ему почудилось, что она шевелится. Или он просто вообразил.

Пётр сжал пчелу в кулаке, и в этом жесте было что-то твёрдое, как обещание, которое он сам себе дал.

— Значит, я должен довериться ей? — спросил Петр, и голос его прозвучал тише, чем он хотел.

— Ты уже доверился, — сказал старец. — Иначе ты бы не стоял здесь. Иначе она не была бы с тобой. Просто продолжай свой путь. И тогда ты узнаешь, зачем всё это было. Или не узнаешь. Это тоже возможно.

Пётр помолчал. Но в груди шевельнулось что-то ещё — память о той ночи в лесу, о стенах из красного кирпича, о буквах, вырезанных на металле, которые шевелились, как живые.

— Я должен показать тебе ещё кое-что, — сказал он, и голос его стал глуше, словно он сам боялся тех слов, что собирался произнести.

Он достал из-за пазухи бересту — потёртую, сложенную в несколько раз. Развернул её, и в свете лампады проступили две строки, начертанные дрожащей рукой:

Occiditis Deum.

Quomodo ipse me interficere.

— Это было написано в усыпальнице безликой, — сказал Петр

Старец опустил глаза на бересту, и в полумраке храма его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося камня. Пальцы его, сухие и цепкие, провели по первой строке, и Пётр услышал, как он выдохнул — не вздох, а скорее тихий стон, который рождается, когда прикасаешься к чему-то, что уже давно болит.

— Quomodo ipse me interficere, — прошептал старец, и теперь голос его был тише, но в нём чувствовалось напряжение, как в струне, натянутой до предела. — Как он убил меня. Это не вопрос, Пётр. Это ответ. Это приговор. Это запись о том, что уже произошло. Она говорит о том, что он сделал. Что он уже совершил.

— Кто — он? — тихо спросил Пётр.

— Он убил её, убил «нерожденную», убил аномалию. Он не дал ей войти в этот мир. Но и умереть она не смогла, потому что не жила.

— Как это, не жила?! — возмутился Петр, он переставал понимать, о чем говорит этот старец

— Для Времени она никогда не жила, потому что у нее нет корней, нет предков, нет рода.

— Но как же она тогда появилась?

— Аномалии это божественные ошибки. Они случаются сами по себе. И пока никто не может объяснить их появление.

— И тогда они застревают вне времени?

— Она там, где она может видеть, но не может дышать. И она ждала того, кто не испугается, и заглянет в ее тьму.

Старец поднёс бересту к свету, и тени на его лице стали глубже, почти чёрными.

— А теперь посмотри на первую строку. Occiditis Deum. Это не просто слова. Это не философия. Это — мольба. Это она кричит сквозь время: «Убей Бога, который убил меня. Отомсти за меня. Сделай то, что я не могу сделать сама». Понимаешь? Она не просит тебя стать убийцей. Она просит тебя стать её правосудием. Потому что тот, кто убил её, должен быть уничтожен. Иначе она никогда не сможет родиться.

Пётр сжал зубы, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

— Я должен убить Бога?

— Это крик о помощи, мольба об отмощении — сказал старец, и голос его стал почти свистящим, как ветер над пропастью. — И толковать эту мольбу можно как прямо, так и метафорически.

— Но как я могу убить Бога? — спросил Пётр, и голос его сломался. — Я всего лишь человек. Я не могу убить того, кто создал мир.

— Ты не будешь убивать того, кто создал мир, — ответил старец, и его глаза сверкнули в темноте как два угля. — Ведь ты и не сможешь.

— Но это же заповедь Господа, — сказал он. — «Не убий». Так учит Церковь. Если я убью человека, даже если он называет себя Богом, разве я не стану убийцей? Разве это не грех, который сожжёт мою душу?

— Заповедь «не убий», Пётр, дана человеку для того, чтобы человек не убивал человека. Чтобы брат не поднимал руку на брата. Чтобы кровь не звала к новой крови. Это закон для живых, для тех, кто дышит, кто чувствует, кто может просить о прощении. Но тот, кого просит убить безликая, — он уже давно мёртв. Он — маска. Он — пустота, которая носит облик живого. Он украл имя Бога, но он не Бог. И не человек. Он — тень.

— Но если он уже мертв, значит его и убивать не нужно, — облегченно выдохнул Петр

— Тот, кто убил её, уже мёртв, но пока еще и сам не знает об этом.

Пётр молчал. Слова старца вдавливались в него, как гвозди.

— А кто убил его? — спросил он.

— Тот человек тоже уже мертв.

Старец протянул бересту обратно, и Пётр взял её, чувствуя, как бумага жжёт пальцы.

Пётр вышел из храма, и ночной воздух ударил в лицо, как холодная вода. Он не заметил этого. Не заметил, как Семён окликнул его, как звёзды над городом поплыли в глазах, как гулкие шаги отдавались от каменных плит. Он шёл, не разбирая дороги, чувствуя только одно: внутри него что-то сдвинулось. Сдвинулось и застряло, как камень в горле.

— Ну что, нашёл ответы? — спросил Семён, догоняя его.

Пётр остановился. Хотел ответить, но слова застряли. Вместо них из горла вырвался хриплый, почти беззвучный выдох.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не знаю, что я нашёл.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Ему казалось, что тьма, о которой говорил старец, только что была здесь, рядом, касалась его плеч, дышала в затылок. Она не ушла. Она просто затаилась.

«Ты должен убить того, кто называет себя Богом», — звучало у него в голове. Но он не понимал, как можно убить Бога. И кто это сделал? И как можно убить того, кто уже мёртв? Эти мысли ворочались в нём, как тяжёлые камни, и он не знал, как их остановить.

Он снова достал из-за пазухи бересту. В свете луны строки казались почти чёрными, как будто они впитали в себя всю тьму храма.

— Occiditis Deum, — прошептал он. — Убей Бога. Quomodo ipse me interficere — как он убил меня.

В его голове звучал голос старца: «Тот, кто убил её, уже мёртв. Он погиб вместе с ним».

Но это было невозможно. Как можно принять то, чего ты не видел? Как можно верить в то, что кто-то уже умер, и просто сам еще не знает об этом? И что его смерть спасла женщину-аномалию, которую он видит во сне?

«Бред», — подумал Пётр. — «Это всё бред. Вино. Усталость. Чужая вера. Мне всё это просто показалось». Но где-то глубоко внутри, там, где не было слов, он чувствовал, что старец прав. И это чувство пугало его больше, чем любые слова.

Он вспомнил, как стоял у озера в Ростове, глядя на туман, и как ему показалось, что из тумана на него кто-то смотрит. Он тогда подумал, что ему просто почудилось. А теперь он знал, что нет. Это была она. И она ждала. Она ждала его, хотя она даже не знал, кто он такой. Пётр повернулся к Семёну.

— Скажи мне, — спросил он, и голос его звучал глухо, — ты веришь, что можно убить Бога?

Семён посмотрел на него с недоумением.

— Я не знаю, Пётр. Я никогда об этом не думал. Но если Бог есть, то он не может быть убит. Это же… это же Бог.

— А если он не Бог? — спросил Пётр. — Если он просто… маска?

Семён пожал плечами.

— Тогда его можно убить. Как любого человека, который носит маску.

Пётр засмеялся — коротко, надрывно, почти безумно.

— Да, наверное. Как любого человека.

Он пошёл дальше, и в его шагах чувствовалась не усталость, а странная решимость, которая рождается, когда больше некуда идти. Как бы страшно ни было в это верить. Он не знал, что будет дальше, но знал одно: путь, который открылся ему в этом храме, стал его путём. Он выбрал его. Или путь выбрал его. Время уже не различало.

Глава 50

Исповедь в море

Константинополь остался за кормой — его купола таяли в утренней дымке, словно город растворялся в воздухе, не желая отпускать путников. Галера взяла курс на юго-запад, в Эгейское море, и ветер, наполнивший паруса, был тёплым, солёным, обещающим новые земли.

Пётр стоял у борта, глядя на воду, которая меняла цвет от изумрудного до тёмно-синего. Вдали, у самого горизонта, вода сливалась с небом, и казалось, что там, за этой чертой, начинается другой мир.

На корме французские вербовщики уже расположились со своими бурдюками. Они сидели на бочках, вытянув ноги, и горланили песни на своём языке — нестройно, но с той уверенностью, которая бывает у людей, привыкших, что их никто не остановит. Пётр прислушался. Песня была про рыцарей, про дамские сердца и про то, как вино побеждает любую печаль.

— Им бы только вино, — сказал Борис, подходя к Петру. — И еду. И чтобы никто не мешал.

— Может, они правы, — усмехнулся Александр, прислоняясь к борту. Семён, сидящий на палубе с ножом и куском вяленого мяса, поднял голову:

— Вы, ярославцы, всё о душе да о земле. А они, — он кивнул в сторону французов, — они о том, что можно потрогать. Вино, женщины, золото. И не важно, каким способом им это достанется.

— А мы думаем по-другому, — сказал Пётр.

Александр хлопнул ладонью по деревянной поверхности:

— Ты знаешь, а ведь мы совсем друг друга не знаем. Я вот тебя, Пётр, знаю как ратника, как сына боярского, а теперь уже и как мужа Анны. Но кто ты был до этого? Каков твой род? Откуда счет ведете?

Пётр помолчал. Он смотрел на море, но видел не его — видел старые дубы в Мологе, отцовский двор, и глиняную печь, в которой пекли хлеб его бабки.

— Род наш — не княжеский, — сказал он. — Хотя когда-то был близок к нему. Моложские бояре ведут своё начало от одного из младших сыновей Ярослава Мудрого.

— Вот это да! — присвистнул Борис. — Ты что же, княжеской крови?

— Двести лет назад — мой предок был княжеской крови, — усмехнулся Пётр. — А теперь — ни княжеского титула, ни удельного права. Просто бояре, которые держат землю и помнят, чьими потомками они были. Мой отец часто говорил: «Мы не князья, но мы помним, с кого начинался наш род. Память — она важнее титула».

— А ты сам веришь в это? — спросил Александр.

— Верю, — сказал Пётр. — Потому что если не верить в свой род, во что тогда верить? В золото? В меч? И то, и другое — тлен. А память — она живёт дольше нас, даже когда нас не станет, мы будем жить в памяти наших потомков.

— Сильно сказано, — кивнул Александр.

— А ты кто, Борис? — спросил Пётр. — Расскажи.

Борис хмыкнул, почесал затылок. Он отхлебнул из фляги, крякнул и уставился на чаек, которые кружили над мачтой.

— Я из Ярославля, — сказал он. — Отец мой был кожевенником. Мать — ткачихой. Жили мы в Гончарном конце, где беднота, грязь и вечный шум. Я с детства с ножом и дубильной ямой. Но мне это надоело. Хотелось воли. Однажды я попал в драку на торгу, и меня увидел Прошка. Он сказал: «Парень, хочешь служить князю?» Я сказал: «Хочу». И всё. Больше меня не спрашивали, откуда я, кто мои родители. Важна была сила и удаль.

— И ты стал ратником? — спросил Семён.

— Стал. И не жалею. У меня теперь есть меч, есть друзья, есть цель. А какой был бы у меня выбор, останься я кожевником? Жениться на соседке, стареть в дыму, пить квас по вечерам и вспоминать, какой я был смелый в юности. А здесь — море, горы, будущее, которого я не вижу, но знаю — оно есть.

— А твоя семья? — спросил Пётр.

— Они умерли во время мора, когда я уже был в дружине, — сказал Борис, и голос его стал тише. — Не было у меня возможности попрощаться. Но я иногда молюсь за них. Просто так. У моря, как сейчас.

— А ты, Семён? — спросил Александр.

Семён доел мясо, вытер нож о штанину и сказал:

— А я — сын рязанского плотника. Меня взяли в плен татары, когда я был ещё подростком. Продали в Сарай, потом в Крым, потом Лоренцо выкупил меня, потому что я выучил их язык. Поездил я с Лоренцо по Итальянским городам, по землям франков, выучил и их говоры. Теперь я свободен, но у меня нет дома. Я иду с вами, потому что я должен быть вашим переводчиком, это условие моей воли. Как только ваш поход закончится, я смогу спокойно вернуться домой...если меня там кто-нибудь еще ждет.

— А если никто не ждет, — сказал Пётр. — Можешь поехать с нами в Ярославль.

Семён кивнул, пряча глаза.

— А ты, Александр? — спросил Пётр

— Давайте выпьем вина, Пётр Иванович, дабы скрасить этот вечер печальными историями.

И все четверо наполнили свои кружки из бочки, которая стояла рядом.

Французы снова запели — на этот раз медленнее, с оттенком печали. Голоса их разносились над морем, и в этой песне было что-то древнее, как сам путь, который они проделали. Она была о странствиях, о чужбине, о возвращении, которое может и не наступить.

— Знаете, — сказал Пётр, — странно. Мы все здесь: бояре, князья, ремесленники, рабы. Но не смотря на эти условности, мы все тут друзья.

— Это и есть свобода, — сказал Александр.

Борис поднял кружку, которую ему дал Семён, и сказал:

— За свободу. За то, что мы вместе. За море, даже за этих странных франков.

— За свободу, — сказали все.

Пётр пригубил вина. Оно было терпким, немного горьковатым, но на вкус — как сама жизнь. Он подумал о том, что здесь, на этой галере, собрались люди, которые могли бы быть врагами, но стали друзьями. И это, возможно, было важнее всех богатств мира.

Вечер опустился на море неожиданно — не как постепенное угасание, а как удар, когда солнце вдруг коснулось воды и мир перевернулся. Небо стало багряным, море — чёрным, и только редкие звёзды, высыпавшие на востоке, напоминали о том, что ночь не вечна.

Французы спали, утомлённые вином и песнями. Матросы переговаривались на корме, перебирая снасти. Галеру покачивало на лёгкой волне, и этот мерный ритм убаюкивал, но Пётр не спал. Он сидел на бочке у борта и смотрел в темноту.

Александр выглядел уставшим, но глаза его горели — тем самым странным огнём, который Пётр замечал в нём иногда, когда тот думал, что никто не видит.

— Я хочу вам кое-что рассказать. То, что я не говорил никому. Даже Прошке.

Все молчали, в ожидании рассказа.

— Я не простой ратник, — сказал Александр, и голос его стал глуше. — Я даже не боярин — я внук Василия Мстиславича. А Василий был внуком Андрея Боголюбского. Я — прямой потомок Андрея. Старшая ветвь князей Владимирских.

Пётр перевёл дыхание.

— Но это же значит…

— Что я имею больше прав на владимирский стол, чем нынешние князья, — закончил Александр. — Да. Но эти права были отняты у меня до того, как я родился.

Он взял кружку с вином, отпил, но, казалось, не чувствовал вкуса.

— Когда умер Юрий Долгорукий, его старший сын и мой прапрадед Андрей стал великим князем, и чтобы не участвовать в постоянных междуусобицах за Киев, он ушел в Суздальскую землю, во Владимир. Но его убили. А его сыновей — моих предков — оттеснили. Победили младшие сыновья Юрия. Но они знали: пока жив хоть один потомок Андрея - старшего сына Юрия, их власть не будет законной. И тогда они придумали, как избавиться от нас раз и навсегда.

Александр помолчал, и в тишине слышно было только, как вода шуршит о борт.

— Мой дед, Василий, был младенцем, когда его отца, Мстислава Андреевича, убили. Ему было два года. Он не мог ни править, ни защищаться, и никто из бояр не вступился за его права. И тогда князья-узурпаторы собрали совет. Они сказали: «Ребёнок не может быть князем. Он должен быть изгнан». И они не просто изгнали его. Они сделали так, чтобы он никогда не смог вернуться.

— Что они сделали? — спросил Пётр.

— Они лишили его не только стола, — сказал Александр. — Они лишили его рода. Они объявили, что дети Андрея Боголюбского — не законные наследники. Что их права — ничтожны. Что они — «изгои», люди без княжеской чести. Они приказали сжечь все грамоты, подтверждающие его происхождение. Они стёрли имя его отца из летописей. Они сделали так, что если бы Василий выжил, он был бы никем. Ни князем, ни боярином, ни даже свободным человеком. Им было мало просто убить его — они хотели, чтобы его род исчез из памяти.

— Но он выжил, — сказал Пётр.

— Он выжил. Его спрятали верные слуги. Он рос в бедности, в страхе, в унижении. Его научили читать и писать. Его учили владеть мечом, но не для славы — для защиты. Он знал, кто он, но он не мог сказать об этом никому. Он поклялся, что когда-нибудь правда восторжествует. Но годы шли, силы уходили, и он умер, так и не дождавшись торжества справедливости.

— А твой отец?

— Мой отец, Мстислав Васильевич, родился уже в изгнании. Он никогда не видел Владимира. Он вырос в чужом доме, под чужим именем. Он знал, кто он, но он не мог этого показать. Он решил, что его род не будет служить тем, кто отнял у него всё. И он переехал в Ярославль, где никто не знал его настоящего имени.

— Он хотел, чтобы ты тоже скрывался?

— Он хотел, чтобы я жил, — сказал Александр. — Он говорил: «Мы не можем вернуть то, что у нас отняли. Но мы можем сохранить то, что у нас есть. Нашу честь. Нашу память». Он умер, когда мне было десять. И я поклялся, что буду помнить. Но не мстить.

— Почему не мстить?

Александр посмотрел на море, и в его глазах не было ненависти — только холодная усмешка.

— Сначала я хотел мстить, — сказал он. — Я мечтал прийти во Владимир, встать перед великим князем и сказать ему, кто я. Я мечтал увидеть, как он побледнеет, как страх появится в его глазах. Но потом пришли татары. И они сделали то, что я никогда не смог бы сделать.

— Что?

— Они сделали всех князей — узурпаторов, их детей и их внуков — своими слугами. Теперь эти князья собирают дань для хана, они ползут в Сарай, выпрашивать ярлыки, кланяются ханскому трону, только чтобы за ними оставили возможность оставаться слугами хана. Существует ли в мире более тяжелое унижение?

Он повернулся к Петру, и в голосе его звучала не горечь, а спокойствие человека, который ясно видит мир.

— Орда отомстила за меня. Мне не пришлось поднимать даже палец. Они сделали то, что я никогда не смог бы: они заставили моих врагов кланяться, заставили их вымаливать должность слуг. А мне теперь хочется только одного.

— Чего? — спросил Пётр.

— Я хочу остаться свободным, — сказал Александр. — Я никогда не буду служить никому. Я не поклонюсь хану, не поклонюсь великому князю, не поклонюсь тому, кто называет себя Богом. Я хочу сохранить то, что они потеряли навсегда, — свою волю, свою честь, свою свободу.

Он помолчал и добавил тише, почти про себя:

— Потому что у меня есть то, чего нет у них: право быть свободным.

Пётр молчал, и в этом молчании рождалось восхищение: за знакомым лицом друга он вдруг разглядел личность, которая не покорилась року, не покорилась злому умыслу людскому, а властвовала над ними, — и это превосходило всё, что он знал о воинской доблести.

— Ты сильнее любого из них, — наконец сказал Пётр.

Они долго сидели в тишине, и море пело свою тихую песню. И каждый из них думал о своём.

Глава 51

Дорога Анны 2

Караван Лоренцо растянулся по степи длинной вереницей: навьюченные лошади, пара повозок с товарами, всадники-охранники и — в середине, подальше от глаз, — Анна на невысокой, но крепкой лошадке караковой масти, которую ей подобрал сам консул перед самым отъездом.

bannerbanner