
Полная версия:
Сон Безликой
«Свинья». Так называли её воеводы. Митяй не видел железных свиней, но сейчас ему казалось, что это именно она ожила и движется на него, перемалывая лёд тяжелыми копытами. Первый ряд — всадники в белых плащах с красными крестами, их кони в попонах, копья направлены вперед, наконечники сверкают даже в этом скудном свете. За ними — второй, третий, четвертый. Клин сужался к острию и расширялся к основанию, и всё это двигалось не быстро, но неумолимо, как лавина, которая уже сошла с горы и теперь её не остановить.
Митяй почувствовал, как ноги его стали мягкими, словно снег под ними превратился в воду. Живот свело, в ушах зашумело. Он попытался перекреститься, но рука не поднялась — рогатина приросла к ладони.
— Стоять, — прошептал кто-то рядом. Может, он сам. — Стоять, братия.
Первый ряд перед ним упер щиты в лёд. Митяй видел спины этих людей — широкие, в стеганых тегиляях, на некоторых — железные пластины, приклепанные к коже. Они стояли молча. Только один, крайний, мелко крестился, и рука его ходила ходуном.
Земля под ногами дрогнула. Это шла конница — уже близко, уже можно было разглядеть лица. Митяй вдруг заметил, что у всадников нет лиц — только забрала, узкие прорези для глаз, и из этих прорезей смотрит смерть. Копья их были длиннее человеческого роста, и они опускались всё ниже, целя в грудь первым рядам.
— Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешнаго, — забормотал Митяй, и слова эти сами полились с губ, как в детстве, когда отец учил его первой молитве. — Пресвятая Богородице, спаси нас...
Удар пришелся не сразу. Сначала Митяй услышал треск — лёд или щиты, он не понял. Потом крик — короткий, оборванный, как у птицы, которой перебили крыло. А потом на него обрушилась стена.
Всадник в белом плаще влетел в первый ряд, смяв двух ратников, даже не заметив этого. Конь его вздыбился, копье вошло в чью-то грудь и переломилось, но сам всадник уже выхватывал меч. Следом, в образовавшуюся брешь, хлынули другие — кони, железо, копья, люди в сером, которые падали, не успев вскрикнуть.
Митяй видел, как крайний слева, тот, что крестился, упал навзничь, и голова его покатилась по льду, оставляя темный след. Видел, как из второго ряда кто-то метнул копье в коня, и животное рухнуло, придавив седока, но на его место уже вставал новый всадник. Видел, как прямо перед ним поднялся на дыбы огромный конь в железной попоне, и копыто его опустилось на чей-то щит, разломив доски, как сухой хлеб.
— Стоять! — заорал кто-то над ухом. Голос был таким громким, что Митяй очнулся. Это кричал десятник Кузьма, старый воин, бившийся еще под Юрьевом. Он стоял в первом ряду, сжимая бердыш, и лицо его было черно от крови — чужой или своей, не разобрать. — Не бежать! Стоять!
Митяй шагнул вперед. Ноги его сами понесли туда, где ломали строй, где кони топтали людей, где железо скрежетало о железо. Он не думал. Он просто шел, выставив перед собой рогатину, как учили на учениях: древко в землю, пяткой в снег, острием — в грудь всаднику.
Перед ним вырос конь. Митяй успел заметить, что попона на нем красная, а всадник без шлема — бледный, с рыжей бородой, с мечом, занесенным для удара. Митяй рванул рогатину вверх, целя в шею коня, но промахнулся — острие скользнуло по железу, вонзилось в холку. Конь взвизгнул, рванулся в сторону, и всадник, потеряв равновесие, полетел под копыта своих же.
Митяй не успел обрадоваться. Слева кто-то ударил его щитом в плечо, и он упал на колено. Лед был холодным, мокрым — по нему уже текла кровь, смешанная с талой водой. Он поднял голову и увидел, что строй разорван. Немцы прошли — не все, но клин уже вгрызся в русскую рать, как топор в дерево. Справа и слева от него рубились, падали, кричали. Кто-то бежал, но большинство стояло.
— Держись! — крикнул кто-то, и Митяй узнал голос Кузьмы. Десятник стоял в трех шагах от него, прижавшись спиной к другому ратнику, и отбивался от двух пеших кнехтов. Бердыш его взлетал и опускался, и каждый раз кто-то падал.
Митяй вскочил. В голове было пусто, только одно билось, как молот: «Не бежать. Не бежать. Не бежать». Он подхватил чей-то топор, валявшийся на льду, и рванул к Кузьме. Кнехт, тот, что справа, повернулся к нему, поднял меч, но Митяй ударил первым — топор вошел в плечо, пробив кожу, и враг осел, выпустив оружие.
Кузьма успел крикнуть: «Молодец!» — и тут же его свалил второй кнехт, ударив снизу в живот. Митяй заорал, бросился на убийцу, но тот уже разворачивался к нему, и меч его сверкнул прямо перед глазами.
Митяй не успел ни закрыться, ни отступить. Он просто замер, глядя, как лезвие летит ему в лицо. А потом меч остановился. Не сам — чья-то рука перехватила его за клинок, и Митяй увидел, как из-за плеча кнехта выросла фигура в кольчуге, с окровавленным топором. Это был кто-то из владимирцев — молодой, с обожженным лицом, в разорванном шлеме. Он ударил кнехта в затылок, и тот упал, как сноп.
— Жив? — крикнул владимирец, сверкнув белками.
Митяй не ответил. Он смотрел на то, что творилось впереди. «Свинья» прошла, оставив за собой кровавую колею, но не развалилась. Теперь немецкий клин бился в центре, пытаясь развернуться, а с флангов к нему уже бежали русские — конница князя Александра и лучники, что выскакивали из-за снежных валов. Лёд под ногами ходил ходуном, трещал, местами из-под снега выступала вода.
Митяй оглянулся. Позади него, там, где был берег, всё ещё стояли люди. Не все побежали. Многие пали, но строй не дрогнул до конца. Он вдруг понял, что всё ещё жив, что руки его целы, ноги держат, и что надо идти дальше, туда, где ещё бьются.
Он поднял топор, нагнулся, чтобы вытереть лезвие о снег, и пошёл. Не вперёд — в сторону, туда, где из-за спин своих же вылетала русская конница, где уже падали первые рыцари.
Глава 13
Ледовое побоище(часть 2)
Он стоял на возвышении у берега, там, где лёд был крепче, а снег ещё не стаял до конца. Под ним — его конная дружина, владимирцы и суздальцы, те, кого он привёл с собой, когда отец, великий князь Ярослав, благословил его на защиту Новгорода. Позади — лучники, рассыпанные по снежным завалам. Впереди, на льду, — владычный полк, ополчение, те, кто должен принять первый удар.
Он видел их спины. Серые свитки, шапки, кое-где — старые кольчуги, доставшиеся от отцов. Они стояли плотно, щит к щиту, но он знал, что это не железо. Железо идёт на него сейчас с того берега, мерно, неотвратимо, как прилив.
Александр не видел немцев — они были за спинами передового полка, за гребнем льда, но он слышал их. Земля под копытами его коня дрожала мелкой дрожью. Гул нарастал, и вместе с ним нарастало в груди то знакомое, звериное чувство, которое он знал ещё по Неве. Тогда он не сдерживал его — бросился вперёд, и меч его рубил, и слава нашла его в двадцать лет. Сейчас он стоял.
— Господи, дай силы устоять, — прошептал он одними губами. — Не дай броситься раньше времени.
Он знал, что должен ждать. Строить «свинью» — их любимый клин — не в новгородской земле выдумали, но именно здесь, на льду, он должен был сломаться. Тяжёлая конница врежется в центр, разорвёт строй, но если удержать фланги, если лучники успеют нанести урон, если конница ударит с боков, когда клин уже увязнет в русских телах... Если, если, если. Слишком много «если» для утра, которое только начиналось.
Из-за спин передового полка вырвался крик. Не один — десятки. Александр привстал на стременах, и в тот же миг увидел, как строй дрогнул, как в него врезалось железо. Клин вошёл в русскую рать, как нож в ещё не застывшее масло. Первые ряды опрокинулись мгновенно. Он видел, как взметнулись щиты, как кони в белых попонах перелетели через них, как копья, длиннее человеческого роста, пронзали сразу двоих.
Его рука сжала рукоять меча так, что перчатка затрещала по швам. Конь под ним, чуя настроение седока, затанцевал, забил копытом, захрапел.
— Стоять, — сказал он коню, но это было для себя.
Владимирцы, суздальцы, те, кто стоял за его спиной, молчали. Он чувствовал их взгляды на своём затылке. Ждут. Все ждут его слова.
Передовой полк таял на глазах. Не бежал — таял. Люди падали, их топтали, рубили, но те, кто оставался, смыкались, прижимались друг к другу, и снова выставляли копья. Он узнал десятника Кузьму — тот махал бердышом, кричал, перекрывая немецкие трубы. Узнал мужика из Завеличья — тот, кажется, плотник, он ходил к нему смотреть избу для дружинников. Плотник стоял на коленях, потом вскочил, поднял топор, бросился на кнехта.
Александр смотрел и считал. Каждый удар, каждый павший русский врезался в него, как в память. Но он не мог сейчас думать о них. Он должен был смотреть на клин, на то, как он входит, как разворачивается. Острие уже прошло третий ряд, четвёртый. Оно должно было увязнуть. Где-то на пятом, на шестом. Они же говорили с воеводами — выдержат. Должны выдержать.
— Княже, — подал голос Домаш Твердиславич, старый, седой, с лицом, изрезанным шрамами. Он подъехал близко, сказал вполголоса: — Пора бы.
— Нет, — ответил Александр, не оборачиваясь. — Рано.
В горле пересохло. Он чувствовал, как пот течёт по спине под кольчугой, как холодный ветер обжигает щёки, как каждое движение на льду отзывается у него под рёбрами. Передовой полк уже не существовал как строй. Там, где он стоял, теперь была свалка, месиво из людей, коней, железа. Но они не бежали. Они стояли, бились, падали — и поднимались снова. И это было страшнее, чем если бы они побежали.
«Держитесь, братья, — мысленно крикнул он им, — держитесь ещё немного».
Он видел, как немецкий клин начал терять форму. Остриё его, вместо того чтобы пронзить русскую рать насквозь, стало увязать, расширяться. Конница, сбившаяся в тесном пространстве, теряла преимущество. Фланги клина, не прикрытые ничем, начали открываться. Справа и слева, откуда должны были ударить его полки, уже были видны не защищённые щитами спины.
— Сейчас, — прошептал он. — Ещё немного.
Он не слышал своих лучников, но знал, что они уже бьют. Стрелы летели с правого фланга, из-за снежного вала, и он видел, как падают кони, как валятся наземь тяжелые рыцари, не успев поднять мечи. Левый фланг ждал. Там стояла его конница. Его удар. И время ещё не пришло.
Владычный полк истекал кровью. Клин прошёл уже так глубоко, что передовые ряды немцев почти достигли подножия возвышения, где стоял Александр. Он видел их лица — бледные, с рыжими бородами, некоторые без шлемов. Они смотрели на него, кричали что-то, тыкали мечами. Им казалось, победа близка.
— Княже, — снова окликнул Домаш, и голос его дрогнул. — Передний полк... Там почти никого не осталось.
Александр не ответил. Он смотрел, как в самом сердце клина, там, где он был наиболее плотен, лёд под тяжестью железа начал прогибаться. Трещина побежала от конских копыт, тонкая, как паутина, но он её увидел. Увидел, как вода выступила на поверхность, как кони начали скользить, терять равновесие.
Знамение. Или расчёт — он уже не знал.
Он поднял руку. Все, кто стоял за ним, замерли, вглядываясь в этот жест. Александр повернулся к своей дружине. Лица были суровы, в глазах — ожидание и страх, которые он знал так же хорошо, как свой собственный. Он встретился взглядом с каждым, кто стоял в первом ряду, и сказал негромко, но так, чтобы слышали все:
— Наше время.
Он опустил руку, и в тот же миг трубы запели над озером — не немецкие, протяжные, а русские, короткие, боевые. Конница дрогнула, сорвалась с места, и он вместе с ней, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как копыта его коня выбивают искры из намокшего льда, как где-то справа, с левого фланга, уже бегут лучники, бросают луки и хватаются за мечи.
Он не ждал больше. Он летел в сечу, и перед ним уже вставала железная стена, которая ещё минуту назад казалась непобедимой. Теперь он видел её спину. Неприкрытую. Уязвимую.
— С нами Бог! — крикнул он, и крик этот, подхваченный сотнями глоток, покатился над озером, смешиваясь с треском льда, звоном мечей и последними криками тех, кто выстоял.
Он ударил первым, разрубив шею коня под рыцарем, который только начал поворачиваться. Всадник рухнул, увлекая за собой соседа, и строй дрогнул. А Александр уже рубил снова, и снова, и в голове его не было ни страха, ни сомнений — только холодная, ясная мысль: «Выстояли. Теперь наш черёд».
Клин, некогда грозный и неумолимый, теперь распался. Конница князя Александра ударила с левого фланга, когда немецкие рыцари уже увязли в телах передового полка, когда их кони скользили по льду, покрытому кровью, и строй потерял свою убийственную форму. Удар был стремительным, как ястреб, падающий на утку. Александр рубил первым, его конь топтал немецкие стяги, и вслед за ним летели владимирцы, суздальцы, новгородские гридни — все, кто ещё минуту назад стоял на возвышении и ждал.
Они рубили с боков, там, где у железной свиньи не было брони. Рыцари, закованные в тяжёлые латы, не могли быстро развернуться; их кони вязли в снегу, спотыкались о тела. А с правого фланга немцев уже рубили мечами лучники.
Потом лёд стал ломаться. Сперва медленно, с тихим треском, а потом вдруг всей своей огромной массой уходит в воду, оставляя лишь пену и щепки.
Александр видел это краем глаза, когда пробивался к центру сечи. Сначала — трещина, тонкая, как волос, побежавшая от конских копыт. Потом — вода, выступившая на поверхность, тёмная, маслянистая, пахнущая тиной. Потом — провал, в который рухнули сразу трое всадников в белых плащах, ломая тонкий лёд своей тяжестью, и вода сомкнулась над ними, не дав даже вскрикнуть.
— Лёд не держит! — закричал кто-то, и этот крик подхватили на разных языках — русские предупреждали своих, немцы в ужасе звали на помощь.
Но было уже поздно. Лёд трещал по всей Узмени, там, где мужики с пешнями поработали ещё до рассвета. Тяжёлая немецкая конница, столпившаяся на пятачке, проламывала его под собой, и кони с рыцарями уходили в холодную воду, увлекая за собой соседей. Те, кто был налегке, кто не носил железа, могли бы спастись, но в давке, в панике, в кровавом месиве вырваться удавалось немногим.
— Бей! — кричали русские. — Бей псов-рыцарей!
И били. Копьями, мечами, топорами, рогатинами. Били тех, кто ещё держался на льду, и тех, кто пытался выплыть, хватаясь за края полыней. Били, помня Псков, помня сожжённые сёла, помня убитых и угнанных в полон. Гнев, копившийся годы, выплеснулся в этот час, и ничто не могло его удержать.
Витень очнулся от того, что кто-то тяжелый наступил ему на руку.
Боль вернула его к жизни. Он лежал ничком, лицом в снег, пропитанный чужой и своей кровью. Рядом храпел раненый конь, пытаясь встать, и его копыто било рядом с головой Витеня. Вокруг кричали, звенело железо, трещал лёд. Он не умер. Странно, но он не умер.
Он приподнял голову. Снег перед ним был красным. Его собственная кровь залила левую сторону, но рана в боку оказалась неглубокой — русский мужик с топором только задел его, а потом упал сам, сражённый чьим-то мечом. Витень лежал под телами, и это спасло его — его не затоптали, не добили, просто оставили лежать среди мёртвых.
Он сел, пошатываясь. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, но он уже понимал, что происходит. Немцы бежали. Не отступали — бежали, бросая оружие, щиты, стяги. Кнехты, ещё недавно такие грозные, сейчас давили друг друга, пытаясь уйти на южный берег, к мысу. Рыцари в белых плащах, те, чьи кони уцелели, пробивались сквозь толпу, но их было мало, очень мало.
А русские настигали.
Витень поднялся. Ноги держали плохо, но он нашёл упавшее копьё и опёрся на него. Кругом, куда ни глянь, лежали тела. Немецкие и русские перемешались, и уже нельзя было разобрать, где свой, где чужой. На льду — вода, кровь, снег, всё смешалось в одно месиво.
Он не знал, зачем идёт. Может, чтобы умереть, но уже не от чужой руки, а самому. Может, чтобы увидеть конец. Он просто шёл, переступая через убитых, и вдруг услышал хриплый, надрывный крик на знакомом языке — на немецком.
— Помогите! Ради святой девы Марии, помогите!
Витень повернул голову. Шагах в десяти от него, у края большой полыньи, лежал всадник в белом плаще. Его конь утонул, сам он выбрался на лёд, но доспехи тянули вниз, и он, мокрый, обессиленный, цеплялся за край льда, который крошился у него в руках. Это был не простой рыцарь. Витень узнал его по плащу, по вышитому кресту, по золотой цепи на шее. Один из тех, кто сидел у шатра и чертил на бересте. Кто смеялся, говоря, что русские побегут.
Рыцарь смотрел на Витеня, и в глазах его, расширенных от ужаса, была не надежда, а требование. Он кричал на своём языке, потом перешёл на ломаную латынь, потом — на литовский, который выучил, чтобы отдавать приказы:
— Помоги! Вытащи меня! Я дам тебе свободу, золото, землю! Ты будешь свободным человеком!
Витень смотрел на него. На мокрое, бледное лицо, на цепь, которая тянула рыцаря в воду, на плащ, на котором уже не было видно креста — только грязь и кровь.
Он вспомнил свою мать, которая плакала, когда его уводили. Вспомнил брата, который упал под мечом такого же рыцаря. Вспомнил клетки в обозе, где умирали люди, и смрад, который шёл оттуда.
Он подошёл ближе. Рыцарь протянул руку, уже улыбаясь, уже предвкушая спасение.
Витень поднял копьё и с размаху всадил его в горло рыцаря, прямо над золотой цепью.
Глаза немца расширились ещё больше, рот открылся в беззвучном крике, и он, дёрнувшись, соскользнул в воду, увлекая за собой копьё. Но Витень успел схватить его за плащ, за цепь, за что-то, что не дало телу уйти на дно. Он выволок тяжёлое, обмякшее тело на лёд, вытащил копьё из раны и перевернул рыцаря на спину.
Мёртв. Совсем мёртв. Глаза открыты, смотрят в небо, рот приоткрыт, словно он всё ещё пытается кричать.
Витень посмотрел на свои руки. Они были в крови, но он не чувствовал ни страха, ни раскаяния. Только странное, тяжелое спокойствие.
Он снял с шеи рыцаря золотую цепь, потом, подумав, срезал и плащ с крестом. Всё это он перекинул через плечо, а тело взял за руки и поволок по льду, туда, где над схваткой всё ещё развевались русские стяги.
Александр уже не рубился. Он стоял на возвышении, с которого недавно наблюдал за боем, и смотрел, как его воины добивают последние очаги сопротивления. Домаш Твердиславич, раненый, с перевязанной головой, докладывал, что немцы бегут по льду на юг, но конница их преследует, и многие уходят под воду.
— Не всех берите, — сказал Александр тихо. — Довольно крови.
Он чувствовал пустоту внутри. Не радость, не гордость — пустоту. Перед глазами всё ещё стояли лица тех, кто пал в передовом полку. Кузьма-десятник, которого он знал десять лет. Плотник из Завеличья, имя он так и не запомнил. Сотни тех, кто прикрыл своим телом удар «свиньи».
— Княже, — подошёл к нему молодой гридень, указывая рукой. — Глядите.
Александр поднял глаза. К ним по льду, переступая через трупы, шёл человек. Босой, в разорванной одежде, весь в крови. Он тащил за собой тело рыцаря в белом плаще, волоча его по снегу, оставляя длинный тёмный след. На плече человека висела золотая цепь и окровавленный плащ с крестом.
Подойдя вплотную, человек остановился, выпустил тело из рук и поднял голову. Лицо его было черно от грязи и крови, но глаза — живые, горячие, чужие на этом бледном лице.
— Князь Александр? — спросил он на ломаном русском, почти по слогам.
— Я, — ответил князь.
Человек кивнул, словно проверял что-то для себя. Потом нагнулся, снял с шеи цепь, подобрал плащ и бросил всё к ногам Александра.
— Это тебе, — сказал он.
Александр смотрел на трофеи. Цепь была тяжёлой, звенья тонкой работы. Плащ — дорогой, шерсть, вышивка. Он посмотрел на тело рыцаря — лицо было спокойно, глаза открыты, на шее — рваная рана от копья.
— Ты кто? — спросил князь.
— Литовец, — ответил человек. — Витень меня звать. Немцы силой привели. — Он помолчал, потом добавил глухо: — Я больше не их пёс.
Александр молчал, рассматривая его. Босые ноги, обмороженные, распухшие. Руки в ссадинах и крови. Глаза, которые смотрели прямо, без страха и без просьбы.
— Домаш, — позвал князь воеводу. — Дай ему одежду, сапоги. И накормить.
— Княже, — начал было Домаш, косясь на литовца, но Александр поднял руку.
— Он убил немецкого командора. Этого достаточно. — Он нагнулся, поднял золотую цепь и протянул её Витеню. — Это твоё. Ты взял.
Витень помолчал, потом принял цепь, не глядя, сунул за пазуху.
— А что мне теперь делать? — спросил он.
Александр посмотрел на озеро. Кто-то из раненых стонал, кто-то молился. Пленные немцы, сбитые в кучу, сидели на снегу, сняв доспехи, и дрожали от холода и страха. С востока поднималось солнце — полное, яркое, и снег под ним становился розовым, как заря.
— Что делать? — переспросил князь. Он повернулся к Витеню, и в глазах его не было ни гнева, ни подозрения — только усталость и, может быть, что-то похожее на понимание. — Жить, литовец. Жить и помнить этот день. А если хочешь — оставайся у нас.
Витень посмотрел на свои обмороженные ноги, на руки, на цепь под рубахой. Потом поднял голову и кивнул.
— Останусь, — сказал он. — Если возьмёшь.
— Возьму, — ответил Александр.
Он повернулся и пошёл к своему коню, но на полпути остановился, оглянулся на тело рыцаря, которое всё ещё лежало на льду, раскинув руки, будто обнимало небо.
— Тело убрать, — распорядился он. — И остальных... кого из воды вытащили. Похоронить по-христиански. Не звери мы.
Он вскочил в седло и поехал вдоль строя. Люди, израненные, уставшие, поднимали ему навстречу лица. Кто-то улыбался, кто-то плакал, кто-то просто смотрел — как смотрят на того, кто вывел их из огня.
Александр ехал и смотрел на озеро. На красный лёд, на тела, которые ещё не успели убрать, на воду, которая уже затягивала полыньи тонкой коркой. И думал о том, что война не кончилась. Орден будет мстить. Орда ждёт на востоке. Новгородские бояре уже строят козни. Впереди — годы, может быть, вся жизнь — борьбы, крови, потерь.
Но сегодня они выстояли.
Он поднял голову к солнцу, перекрестился и тронул коня, направляясь к своему шатру, где уже ждали воеводы и где надо было начинать считать потери, хоронить убитых, допрашивать пленных, писать письма отцу.
А за его спиной, на льду, Витень всё ещё стоял над телом убитого рыцаря, и смотрел на солнце, которое светило одинаково — и победителям, и побеждённым, и живым, и мёртвым.
Глава 14
Владимир
Рано утром ярославичи двинулись в путь. Главный город всех русских княжеств Владимир был уже рядом. Он издалека сверкал куполами церквей на берегу реки Клязьмы, указывая путникам верное направление.
Пётр ехал рядом с Андреем, вглядываясь в горизонт. Он никогда не бывал во Владимире, но слышал о нём много — и от отца, и от князя, и от воеводы Прошки. Город, что был столицей Северо-Восточной Руси, город, где правил великий князь, город, который четырьмя годами ранее сожгли и разграбили татары. Теперь он поднимался из пепла, но рубцы на его теле были видны издалека.
Первое, что увидел Пётр, — это стены. Они тянулись вдоль берега, деревянные, местами новые, местами обугленные, с башнями, которые ещё не успели покрыть тёсом. За стенами, над крышами, возносились купола. Много куполов. Но два из них он узнал сразу по рассказам: золотые маковки Успенского собора, сияющие даже в этом пасмурном свете, и серебристый шлем Дмитриевского, что стоял чуть поодаль.
— Красив град, — сказал Андрей, и Пётр кивнул, не в силах подобрать слов.
Дорога пошла вверх, к главным воротам. Они появились внезапно — огромная белокаменная арка, увенчанная надвратной церковью с золочёной главкой. Это были Золотые ворота, о которых Пётр слышал как о чуде света. Он поднял голову и замер.
Ворота стояли нетронутыми. Татары не смогли взять их штурмом — говорят, били пороками, но камень выдержал. И теперь они вздымались над дорогой, белые, строгие, с пролётом, в котором могла разъехаться пара возов. Над воротами, в церкви, уже звонили к утрене, и звон плыл над городом, смешиваясь с ветром.

