Читать книгу Сон Безликой (Павел Иванович Жигалов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Сон Безликой
Сон Безликой
Оценить:

4

Полная версия:

Сон Безликой

— А как это — не насмерть? — удивился Петр.

Князь хитро прищурился:

— А вот приедем в Сарай, я тебя к одному человеку сведу. Он из половцев, крещеный, при ордынском дворе толмачом служит. Он научит, как бить, чтоб враг живым остался, но драться больше не мог. Полезное умение, когда кругом чужие и каждый труп — повод для резни.

— Спасибо, княже, — искренне сказал Петр.

— Не за что. Ты теперь мой человек. А я за своих горой стою. — Князь вдруг осадил коня и повернулся к Петру: — Но если еще раз такое учудишь без спросу — сам лично в прорубь спущу. Понял?

— Понял, княже, — Петр даже улыбнулся сквозь страх. — В прорубь не хочется.

— То-то же. — Князь снова тронул коня. — А теперь поехали. Вон уже Владимир виднеется. Там через день - два будем, а потом — на юг, в степи. Там другие порядки, другой воздух. Привыкай, ратник. Большая жизнь начинается.

Перед Владимиром остановились на ночь в небольшой деревеньке. Местные заранее прослышали про ярославцев, и ждали их с нетерпением. Угощения и хмельных напитков не пожалели.

Все с большим интересом слушали рассказы Петра про действенное православие. Для многих христианство открылось заново с реально привлекательной стороны - коллективизма и взаимопомощи. Поэтому после принятия хмельного все мужчины деревни дали клятву утром пойти в соседнюю деревню, чтобы построить там мельницу, т.к. в той деревне мужиков было мало для строительства мельницы, и бабы там вручную вынуждены молотить зерно.

Самого же Петра снабдили историей про Черное болото. Болото то было очень необычным. Оно могло завсети человека по своим тайным тропам и вывести где угодно. Один сосед ушел по грибы, а вышел под Рязанью. Пришлось ему неделю домой идти. И тут раздался всеобщий смех, люди хором вспомнили Ивашку:

- Да, было дело, Ивашка ушел, а вернулся через неделю, - сказал один из селян

- Завело его болото так завело, - поддержал другой

- Вернулся через неделю, так даже грибов не принес, - с хохотом проговорила женщина средних лет, видимо жена Ивашки

- Да взял он ведро браги у кузнеца, и неделю в лесу скрывался от жены, - с хохотом проговорил еще один селянин

Все дружно хохотали, Ивашка тоже смеялся. Когда темнота окончательно опустилась на землю, все вышли из избы, сложили большой костер,и сели вокруг него греться.

Ночь опустилась на Владимирскую землю тихо, как вор, но осторожно, как мать, укрывающая дитя. Дневной морозец, что щипал щёки и заставлял прятать нос в воротник, к ночи отпустил, словно передохнул перед новым ударом. Но стужа не ушла — она затаилась в снегах, в чёрных стволах деревьев, в каждом выдохе, превращавшемся в белое облачко, медленно тающее в неподвижном воздухе.

Небо над Владимиром было иным, чем над Ярославлем, — казалось более широким, более глубоким, словно сама земля здесь расступилась, чтобы человек мог увидеть всю бездну мироздания. Звёзды горели не мигая, крупные, редкие у горизонта и густые, как маковое зерно в просфоре, — в вышине. Млечный Путь пролег через весь небосвод серебряной перевязью, сотканной из тысяч и тысяч светильников. Казалось, если протянуть руку, можно коснуться этой небесной реки, и пальцы обожжёт холодом, который хранят звёзды с самого Сотворения мира.

Пётр знал, что над Владимиром небо особое. Здесь, на этой земле, правили великие князья, отсюда уходили рати на разные битвы и на Сить, сюда приходили татары, и, говорят, даже звёзды над Владимиром помнят всё. Они не мерцают, как над Мологой, где ветер с Волги гонит облака, — здесь они стоят неподвижно, как свечи перед иконой. Каждая — будто душа праведника, вознесшаяся к Господу.

Месяц, тонкий, как серп, только показался из-за леса, но его света хватало, чтобы снег заискрился миллионами алмазных искр. Снег лежал ровно, нетронутый, и в нём отражалось небо, и казалось, что земля и небо слились в одну бесконечную звёздную пустыню.

Пётр вспомнил слова митрополита: «Небо — это книга, в которой Бог написал закон свой, чтобы всякий, кто умеет читать, видел Его волю». Но Пётр не умел читать звёзды. Он смотрел на них и чувствовал только одно — величие. Такое, от которого замирает сердце и становится стыдно за свои маленькие страхи, даже за страх перед Ордой. Что значат его дела перед этой вечностью?

Где-то далеко, за лесом, должно быть, выл волк — или только почудилось. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки падают на шапку, как дышит под снегом земля. И над всем этим — звёзды. Они не мигали, не гасли, не звали. Они просто были. Были всегда, когда русские князья резали друг друга за Киев и за Владимир. Были, когда на Сить падали от татарских стрел. Будут и после того, как никого из ныне живущих не останется.

Пётр поёжился, но не от холода. Ему вдруг показалось, что если замереть и долго-долго смотреть в это небо, то можно услышать, как оно говорит. Не словами — светом. Не звуком — тишиной. И в этой тишине — ответы на все вопросы, которые он задавал митрополиту и самому себе.

«Господи, — прошептал он одними губами, — прости меня, грешного. Вразуми. Сохрани землю нашу».

Звезда упала, прочертив небо огненной нитью и погаснув где-то за лесом. Пётр перекрестился. Говорят, на падающую звезду можно загадать желание — и сбудется. Но он не успел. А может, и не надо. Может, Господь и так знает, чего дать людям.

Из стойла донеслось ржание коня, кто-то кашлянул, затрещали сырые дрова в костре. Обычные, живые звуки. А небо над Владимирской землёй стояло всё то же — бескрайнее, звёздное, вечное. И казалось, что оно обнимает эту маленькую деревню, этих усталых от хмеля людей, эту землю, израненную усобицами и набегами, и обещает: «Я с вами от сотворения Мира, и до конца вечности».

Пётр повернулся и пошёл в избу, на теплое сено, к храпящему Андрею. Но всё время, пока он шёл, он чувствовал у себя за спиной это небо. Оно дышало ему в затылок, светило на плечи, укрывало, как пологом.

Он завернулся в тулуп, лёг на сено, подложенное под лавку, и закрыл глаза. А над ним всё так же горели звёзды. И одна из них, самая яркая, прямо над головой, казалось, смотрела на него с материнской заботой, как будто знала что-то, чего не знал он сам. Что-то о завтрашнем дне, о дороге в Орду, о той девушке, что осталась в Романове, о Гриньке, заснувшем с молитвой на устах, и о белой безликой богине, плачущей над озером Неро.

И в этой звезде, в её немигающем свете, смешались и языческое прошлое, и христианское настоящее, и надежда на будущее, которое никто не мог предвидеть. Но оно было. Оно ждало там, за горизонтом, за Ордой, за годами, за сотнями лет. И небо над Владимирской землёй хранило его, как хранит мать своё дитя в колыбели.

— Спи, Петр Иванович, — прошептал кто-то рядом, может, Андрей, может, ветер. .

Пётр уже не слышал. Он спал.

Глава 10

За други своя

Ночь на Чудском озере выдалась студёная, как сама вечность. Ветер, что днём рвал стяги и заставлял коней прядать ушами, к вечеру улёгся, будто притаился в камышах. Небо затянуло низкими тучами, ни звезды, ни месяца — только тьма, сырая, липнущая к лицам, да редкие огни костров на берегу, где встала русская рать.

Князь Александр Ярославич не спал. Он сидел у шатра, накинув на плечи тяжёлый плащ, и смотрел в ту сторону, где за несколько поприщ, собиралось немецкое воинство. Вокруг него, на раскисшем апрельском снегу, лежали, прижавшись друг к другу, дружинники. Не спалось и им — кто шептал молитвы, кто, затаив дыхание, слушал ночь, кто вполголоса говорил о доме.

— Княже, — подошёл тихо воевода Домаш Твердиславич, старый воин, бившийся ещё под Юрьевом. — Люди замерзать начали. Костров больше жечь? Немец увидит.

— Жги, — негромко ответил Александр. — Немец нас и так знает. Ему теперь не до костров, он строится. А нам людей жалко.

Домаш кивнул, отдал распоряжение. Вскоре костров прибавилось, и вокруг них собрались те, кто помоложе, те, кто зябче. Старшие, бывалые, сидели у леденого покрова воды, вглядываясь в черноту.

Александр поднялся, прошёлся по стану. Ноги увязали в снегу с водой — озеро по весне непрочно, даже под Узмнем лёд уже подтаял. Место для битвы выбрали нарочно: у Вороньего камня, где ледок потолще, но не везде. Своих-то он провёл по насту, где берег пологий, а немцы пойдут с суши по льду, где лёд ровный, но таит полыньи. Вчера ещё мужики с пешнями ходили — подпиливали, подрубали. Теперь ждали.

— Князь! — вынырнул из темноты ратник, тяжело дыша. — Разведчики идут. Кажись, не все.

Александр шагнул навстречу. Из ночи показались трое, волоча четвёртого на плаще. Все в крови, лица чёрные от копоти, один без шапки, волосы слиплись, у другого стрела торчит из плеча. Их встретили, подхватили, поволокли к костру. Князь сам поднёс ковш с водой, подал раненому.

— Говори, — велел он.

Тот, что без шапки, был старшим. Звали его Тихон, из новгородских ушкуйников, ходивший и на Неву, и на Емь.

— Княже, — голос его сел, с губ сорвался кашель, — пробирались мы до самого Вороньего камня. Немцев — тьма. Рыцари в железе, пехота ихняя, чудь, ливы... Идёт всё воинство. Сказывают, сам магистр с ними. Стоят обозом на берегу озера.

— Знаем, — кивнул Александр. — Что ещё?

— А ещё, княже, — Тихон перевёл дух, — мы подсмотрели: они через пролив переправляться думают. На лёд выйдут с утра, как солнце встанет. И построятся свиньёй. У них копья долгие, первые ряды — рыцари на конях, за ними — пехота в броне. — Он замолчал, прикрыл глаза, потом открыл снова. — Нас заметили. На полпути. Ястреб с Якуном пали, прикрывали нас. Мы с Ерёмой ушли по льду, а их... их не стало.

Тихон опустил голову. Дружинники, собравшиеся у костра, сняли шапки. Князь перекрестился.

— Царствие небесное воинам, живот свой за други положившим.

— Ещё, княже, — вдруг подал голос второй, тот, что со стрелой. Его звали Ерёма, молодой парень, лет двадцати, весь трясся, но держался. — Мы видели: у них за обозом что-то везут. На санях. Тяжёлое, прикрыто кожей. Мы думали — пороки, стенобитные. А потом... потом Ястреб говорит: не пороки, это они закованных везут. Кого-то в железе. Пленных, что ли?

Александр нахмурился. Пленные? Немцы редко возили пленных с собой в поход, разве что для устрашения. Или для чего-то иного.

— Много саней?

— Три, княже. Или четыре. Темно было.

Князь отошёл к шатру, позвал Домаша и ещё нескольких воевод. Совет был коротким: немец выступит на рассвете, будет бить клином, надо встретить его так, чтобы зажать с флангов. Пленные на санях — возможно, псковские мужики, которых рыцари везут на поругание, или кто из новгородских. Освободить — но не ради этого бой.

— Лёд, — сказал Домаш, чертя на снегу прутиком схему. — Пусть свинья пройдёт, мы её пустим вглубь, а потом обойдём с боков. Там, где наши мужики лёд подрубили, — укажем лучникам. Как пойдут в обход, так и наведут их на слабину.

— А передний полк? — спросил кто-то из молодых.

— Передний полк примет первый удар, — твёрдо сказал Александр. — Там будут владимирцы и суздальцы. Они выстоят.

Владычный полк — ополчение, простые мужики с топорами да рогатинами. Князь видел, как они строятся у костров — молча, сосредоточенно, крестясь на восток. Знают, что первым падать. Но ни один не ушёл.

— Домаш, — Александр повернулся к воеводе, — поставь лучников на правый фланг, за снежным валом. Пусть бьют по коням, как только немцы развернутся.

— А левый фланг?

— Левый — наша конница. Я сам поведу.

Воевода хотел возразить, но взглянул в глаза князю и замолчал. Знал — спорить бесполезно.

Пока шёл совет, разведчиков перевязали, накормили. Тихон отказался уходить в обоз, сел у костра, сжимая окровавленный меч. Ерёме стрелу вырезали, он закусил губу, даже не вскрикнул. Когда подошёл священник с крестом, оба исповедались. Многие подходили в ту ночь к попу — и старые, и молодые.

Александр вернулся к шатру, велел подать коня. Ему хотелось проехать вдоль строя, увидеть каждого. Кони фыркали, били копытами в намокший лёд, чуя тревогу хозяев.

— Княже, — окликнул его Домаш, — погоди. Немцы не пойдут до свету. Поспи хоть час.

— Не спится, — коротко бросил Александр. — Езжай, проверь, где полыньи. Скажи ратникам: как начнётся, не бежать, стоять. Господь с нами.

Воевода ушёл. Александр остался один, если не считать дозорных на краю стана. Он поднял лицо к небу. Тучи расходились, кое-где проглядывали звёзды. Над западным берегом, где немцы, зарева не было — там гасили огни, чтобы не выдать себя. Но русские костры горели открыто. Пусть видят. Пусть знают: Русь не прячется.

Ему вспомнился отец, великий князь Ярослав Всеволодович, который сейчас, наверное, молится во Владимире. Вспомнилась битва на Неве — тогда он был молод, горяч, верил, что одним ударом можно сокрушить врага. Теперь он знал: битвы выигрывает тот, кто выстоит. Кто не побежит, когда ломается строй. Кто не дрогнет, когда железная свинья идёт на тебя.

— Господи, — прошептал он, — даруй нам силу. Не для славы, для земли Русской. Для веры православной.

Где-то в стане запели. Тихо, вполголоса, но несколько голосов подхватили, и поплыло над озером:

— С нами Бог, разумейте языцы, и покаряйтеся, яко с нами Бог...

Александр перекрестился, вскочил на коня и поехал к своим полкам.

Владычный полк стоял на самом берегу. Мужики в серых свитках, с топорами и копьями-рогатинами, крепко сбитые, молчаливые. Князь проехал вдоль, смотрел в лица. Ни страха, ни злобы — только тихая решимость. Так смотрят пахари, когда знают, что завтра надо поднимать целину. Или когда идут на смерть.

— Братья, — сказал Александр негромко, чтобы слышали передние. — Завтра суд Божий. Немцы пришли взять нашу землю, отнять у нас веру отцов, поставить своих попов, свои законы. Мы не можем отступить. За нами — Новгород, Псков, матери наши, жёны, дети. Выстоим — жить будем. Побежим — не будет никого.

— Не побежим, княже, — ответил кто-то из первых рядов. — Стоять будем.

— Стоять, — прокатилось по рядам, как ветер по ржи.

Александр перекрестил полк и поехал дальше. Конница уже сидела в сёдлах, ждала сигнала. Кони пряли ушами, грызли удила, всадники поправляли сёдла, подтягивали подпруги. У кого были кольчуги — надели, у кого не было — надели на себя всё, что могли: стёганые тегиляи, кожу, даже доски, подвязанные верёвками.

— Как лёд? — спросил Александр у Домаша, встретив его на левом фланге.

— Держит, — ответил тот. — Где тонко — помечены вехами. Наши знают, немцы — нет.

— А лучники?

— На правом, за валом. Княже, — Домаш помедлил, — не хотите ли вы отойти в обоз? Князю в сече быть — хорошо, но если...

— Если паду — пусть Андрей принимает полк, — отрезал Александр. — А сам я с дружиной. Так решил.

Домаш не ответил. Старый воин понимал: князь не может остаться в стороне. Иначе кто поверит, что победа нужна ему больше жизни?

Ночь тянулась медленно. Кто-то задремал у костров, кто-то чистил оружие, кто-то шептал молитвы. Время от времени из темноты доносились странные звуки — то ли лёд трещал, то ли немцы перекликались на том берегу. Но всё было тихо. Слишком тихо.

Александр вернулся к шатру, присел на брошенную кольчугу. В шатре горела свеча, на медной доске лежала береста с чертежом — он смотрел на него, перебирал в уме, что мог упустить. Свинья, клин. Тяжёлая немецкая конница пробивает строй, разворачивается, врезается в пехоту. Если удержать фланги, если лучники смогут нанести урон сбоку, если лёд выдержит, если...

— Князь! — голос дозорного разорвал тишину. — На том берегу огни!

Александр выскочил из шатра. На западном берегу, где был Вороний камень, зажглись факелы. Сначала один, потом другой, потом десятки. Немцы не прятались больше. Они строились.

— К оружию! — крикнул кто-то в стане. — Вставайте!

Зазвенели клинки, заржали кони, забегали ратники, зашлёпали по мокрому снегу. Но паники не было. Всё, что можно было сделать, они сделали ночью. Теперь оставалось только ждать.

Александр вскочил на коня, выехал на возвышение. С востока уже занималась заря — бледная, холодная, без розовых оттенков, будто сама земля замерла в ожидании. На том берегу, в полуверсте, чернела стена. Железная стена.

— С нами Бог! — крикнул Александр, и крик его понесётся над озером, подхваченный сотнями голосов.

Солнце ещё не взошло, когда первые немецкие трубы запели над Чудским льдом. А в русском стане зажгли последний костёр — у иконы Спаса, которую вынесли на берег. Священник, старый, седой, поднял крест, и все, кто мог видеть, осенили себя знамением.

Началось.

Глава 11

Литовский раб

Я сижу у самого края обрыва, где кончается твёрдая земля и начинается лёд. Костер позади меня почти догорел, но подходить ближе не хочу — там немцы. Их говор, их смех, их латы, которые они чистят, как женихи перед свадьбой. Я не жених. Я — пёс, которого взяли на цепь.

Зовут меня Витень. Родом я с верхнего Немана, из рода, который еще помнит, как не платил дань никому. Теперь моя земля выжжена, братья полегли, а я жив. Жив, потому что рыцарям нужны были проводники и мясо в битвах для их святого похода. Святого для них — для меня проклятого.

Вчера, когда нас, литовцев, согнали в кучу и велели идти с обозом, я думал: сбегу. Но куда бежать? Вокруг вода, лёд, а за спиной — чужой берег, где чужие люди и чужие боги. Немцы это знают. Потому и не ставят стражу. Псы и так никуда не денутся.

Сейчас ночь. Над озером висит тьма, но в немецком лагере светло, как в костеле. У них факелы, у них смоляные бочки, у них — уверенность. Я сижу на камне, обхватив колени, и смотрю, как они готовятся. Много их очень, много. Рыцари в белых плащах с красными крестами — те, кто идет впереди. Их лошади огромны, копыта обиты железом, и когда они проходят по льду, мне кажется, что сама вода под ними стонет. Следом — оруженосцы, потом — кнехты, наемники из разных земель, и в самом хвосте — мы, язычники, которых крестили мечом и теперь гонят на убой.

Я слышал, как они говорили. Комтур, толстый, с рыжей бородой, сидел у шатра и чертил на бересте. Другой, помоложе, с острым лицом, повторял: «Свинья, клин. Русы не выдержат. Мы пройдем через них, как нож через масло». Они смеялись. Они всегда смеются перед тем, как убивать.

Потом они молились. Стали на колени прямо на снег, запели что-то на своем языке, и голоса их были громкими, как будто они уже взяли Псков и Новгород. Я смотрел на их кресты и думал: какой же злой бог учит людей сжигать чужие капища, а потом молиться своему, будто это угодно небу? У нас в лесах старики говорят: боги не любят крови, они любят жертвы по сердцу. Но немецкий бог, видно, любит кровь. Много крови.

Вечером, когда только стемнело, я видел, как из темноты вышли трое. Они шли со стороны берега русов. Один упал сразу — стрела вошла ему в шею, и он упал на лёд без крика. Другой бежал, но его настигли. Третий... третий ушел. Немцы матерились, рубили головы тем двоим и швыряли их в прорубь. Потом они приказали нам, литовцам, залить водой окровавленный лёд. Чтобы не видно было следов. А сами вернулись к кострам, пересчитывать копья.

Я набирал снег в ладони и думал: те двое были, наверное, русами. Может, такими же, как я. Может, у них дома остались жены, дети, старики, которых они кормили. Теперь их нет. А скоро не станет и меня.

В обозе за нашими спинами что-то скрипит. Там везут на санях железные клетки. Вчера я подходил близко, хотел посмотреть. В одной сидели двое — мужчина с седой бородой и парень, весь в крови. Их везут из Пскова, говорят, бояр, которые против немцев пошли. Немцы хотят казнить их на виду у русов, чтобы те сдавались быстрее. Другую клетку не разглядел, но оттуда пахло хуже, чем от дохлой лошади. Может, там уже мертвые. Может, там живые, которые жалеют, что не мертвые.

Сейчас уже далеко за полночь. Я слышу, как за тонкими стенками шатров рыцари играют в кости и пьют вино, которое везут издалека. Кнехты точат мечи, и звук этот похож на скрежет зубов. Кто-то рядом со мной молится — литовец, которого пригнали с юга. Он шепчет по-своему, обращаясь к Перкунасу. Я не молюсь. Я просто сижу и смотрю на восток, туда, где завтра взойдет солнце и где стоят рати русов.

Говорят, русов много. Говорят, ими командует князь, который уже бил шведов. Немцы смеются над этим: «Шведы — это не рыцари». Они верят в железо и в свой клин. Они верят, что лёд выдержит их лошадей, а русы побегут, как зайцы-русаки. Я видел, как они строятся на учениях: конные, в броне, копья наперевес, — это страшно. Но я видел и другое. Я видел, как наш староста с рогатиной остановил троих воинов в доспехах, когда те полезли в лес. Железо не всегда спасает.

Вот бы мне сейчас оказаться в том лесу, у себя дома, где каждый куст знаком, где ручей пахнет так, как не пахнет нигде. Я закрываю глаза и слышу голос матери: «Витень, не ходи за реку, там чужие». А я пошел. И теперь чужой берег стал моим последним.

На востоке небо начинает светлеть. Сначала едва заметно, будто кто-то разводит краску на воде. Потом всё ярче. Где-то на той стороне кричит петух — неужто и там, среди рати, держат кур? Или это мне чудится?

Немецкие трубы запели. Низко, протяжно, как волки в голодную зиму. Я слышу, как поднимается лагерь. Звон железа, ржание коней, ругань, топот. Комтур кричит что-то на своем языке, и его голос перекрывает весь шум.

Я встаю. Ноги затекли, но я не чувствую холода. Костер давно потух, но мне не холодно. Внутри — пустота. Так бывает перед боем: всё уходит, остается только тело и чужая воля, которая толкает тебя туда, куда ты не хочешь идти.

Мимо проходят кнехты, закованные в железо. Один пинает меня сапогом: «Шевелись, язычник!» Я не отвечаю. Я смотрю туда, где за озером собираются русские рати. Я вижу их стяги — красные, с ликами святых. Вижу, как они строятся, как крестятся, как садятся на коней. И мне вдруг становится легко. Странно, но легко. Потому что я знаю: они не побегут. И я не побегу.

В последний раз я оглядываюсь на немецкий обоз. Там, у клеток, суетятся палачи. Везут лестницы, веревки. Я думаю о тех, кто в клетках. Может, мы умрем вместе. Может, они увидят солнце перед смертью.

Немцы выводят «свинью». Это страшно — железный клин, острие которого — лучшие рыцари ордена. Кони идут шагом, лед под ними гудит. Я иду в хвосте, с другими литовцами. У меня в руке короткое копье, за поясом нож. На мне только шерстяная куртка, подбитая мехом. Ни кольчуги, ни шлема. Я не нужен им живым.

Глава 12

Ледовое побоище(часть 1)

Он стоял в третьем ряду, сжимая древко рогатины так, что побелели костяшки. За его спиной было всего два ряда таких же, как он, — мужиков в серых свитках, с топорами за поясами и короткими копьями. Первый ряд положил щиты на лёд, уперев их в землю, второй держал копья на уровне груди. Он был в третьем. Самый обычный. Тот, кого отправляют вперёд, потому что у него нет ни кольчуги, ни шлема, ни родовой чести, а есть только жена в Пскове, двое сыновей да старый отец, который уже не выйдет в поле.

Его звали Митяй. Плотник из Завеличья, срубивший за свою жизнь три десятка изб и одну церковную паперть. Руки его помнили топор, но сейчас они держали рогатину — длинную, с железным наконечником, годную разве что против медведя. А против железных людей, что шли сейчас по льду, эта рогатина казалась ему соломинкой.

На востоке разгорался рассвет. Митяй смотрел туда, где за лесом должно было встать солнце, но не видел света — только тусклую полосу над черной полосой льда. Ветер стих, и тишина стояла такая, что слышно было, как позади, на возвышении, шепчет молитву священник. А впереди, на той стороне озера, уже ворочалось железо.

— Идут, — сказал кто-то слева. Голос был спокойным, чужим.

Митяй поднял голову. Сначала он увидел дым — нет, пар, который поднимался над берегом. Потом услышал звук, похожий на дальний гром, но ровный, без раскатов. Этот звук нарастал, и вместе с ним выползала черная масса.

bannerbanner