Ваниль и Сталь. Книга I. Пепел и Корни

В данный момент Бабен пытался приклеить рыбьим клеем отвалившуюся ручку к глиняному ночному горшку, чтобы продать его как «ритуальную чашу эльфийских жрецов».

Увидев вошедшую Хельгу, гоблин от неожиданности выронил кисточку с клеем прямо себе на жилет. Его маленькие жёлтые глазки за тройными линзами выкатились на лоб, пробежавшись снизу вверх по её длинным ногам в чёрной коже, узкой талии, рукояти гигантской секиры за плечом и остановившись на её холодном лице с изумрудными глазами.

— Ох ты ж подземная плесень… — выдохнул Бабен, тут же нацепляя на широкую клыкастую физиономию самую масляную, заискивающую улыбку, на какую был способен. — Госпожа Хельга! Красавица моя ненаглядная! Какими судьбами в скромный дворец торговли великого Бабена? Если вы за теми тремя серебряными монетами за прошлую неделю охраны — так я уже почти положил их в кошель! Вот буквально вчера понёс их вам в «Серебряный Шпиль», но по дороге начался такой страшный встречный ветер с реки, что меня чуть не сдуло обратно в Подземье! Сами понимаете — стихия! Против ветра идти нельзя, это любой учёный скажет, монеты на ветру окисляются и теряют вес, я исключительно ради вашей выгоды вернулся!

Хельга неспешно подошла к прилавку.

На краю доски стояли деревянные счёты, перевёрнутые вверх ногами, и лежала кривая стопка медных жетонов. Не произнося ни слова, она протянула руку в чёрной перчатке, перевернула счёты правильно и одним движением ладони выровняла стопку жетонов в идеальный цилиндр.

— Вчера был полный штиль, Бабен, — спокойно заметила она, облокачиваясь на прилавок так, что гоблина окутало облако сладкой ванили. Бабен блаженно прикрыл глазки, шумно принюхиваясь. — И ты должен мне не три серебряных, а пять.

— Пять?! — гоблин возмущённо всплеснул короткими ручками, отчего его медные перстни зазвенели, как бубенцы. — Госпожа Хельга, побойтесь духов камня! Я человек… то есть гоблин кристальной, безупречной математической честности! Пять монет — это если считать по старому гномьему календарю, а по лунному циклу полуросликов с вычетом влажности воздуха в подвале получается ровно две с половиной! И вообще, те речные крысы, которых вы разрубили своей замечательной секирой, были почти домашними! Они не воровали мой сыр, они его проветривали! Значит, технически вы лишили меня бесплатных работников, но так и быть, по старой дружбе я прощаю вам этот убыток!

Из-за пазухи Хельги донёсся глухой, сдавленный стон Барона Корнеплода:

— Я же говорил! Спроси его, сколько будет дважды два — он докажет, что вторник, да ещё и взыщет с тебя налог за арифметику!

Хельга знала главное правило общения с Бабеном: если начать спорить с ним в лоб или грозить оружием, этот упрямый идиот уйдёт в глухую оборону и будет выдумывать всё более абсурдные отговорки до второго пришествия, но ни за что не признает свою вину или ошибку. Чтобы вытянуть из него правду, нужно было сыграть на его гипертрофированном самолюбии и жадности — заставить его самого доказывать, какой он великий и всезнающий делец.

Она подарила гоблину свою самую тёплую, доверительную полуулыбку и чуть понизила голос:

— Оставь свои пять серебряных себе, Бабен. Я пришла к тебе не за мелочью, а по серьёзному делу. Хотя… капитан Тайной Стражи Маркус Вейл сегодня утром уверял меня, что я зря трачу время и что ты слишком глуп и мелок для таких заказов.

Уши Бабена мгновенно встали торчком, а болотная физиономия налилась бурой краской праведного гнева.

— ЧТО-О?! — взвизгнул гоблин, подпрыгнув на своем табурете так, что с потолка посыпалась сухая штукатурка. — Это кто там сказал, что великий Бабен мелок и глуп?! Этот выскочка в сером плаще?! Да что он вообще понимает в большой коммерции?! У Бабена связи от самого Дна Корней до шпилей Верхнего города! Нет такого товара во Вратах Ворон, который прошёл бы мимо моих складов! Да если хотите знать, госпожа Хельга, без меня в этом городе даже лёд в бокалах у лордов не замёрзнет!

— Вот об этом Вейл и говорил, — Хельга сделала вид, что сочувственно вздыхает, поигрывая прядью своих глянцевых чёрных волос. — Он сказал, что вчера кто-то провернул гениальную сделку под твоим собственным носом. Какой-то чужак украл у тебя со склада две кадки с твоим фирменным клеймом «Кирка и три монеты», набил их дешёвым речным льдом и отвёз в эльфийское посольство. А ты, мол, сидел тут со своим ночным горшком и даже не заметил, как тебя обвели вокруг пальца, словно слепого котёнка.

Для Бабена не существовало оскорбления страшнее, чем намёк на то, что кто-то воспользовался его имуществом бесплатно, да ещё и выставил его простофилей.

— Украли?! У МЕНЯ?! Обошли вокруг пальца великого Бабена?! — гоблин в ярости хлопнул ладонью по прилавку, сбив на пол глиняный горшок, который тут же с жалобным звоном раскололся надвое. — Наглая человеческая ложь! Никто у меня ничего не крал! У меня каждый осколок льда записан в трёх амбарных книгах! Если моя кадка уехала в эльфийское посольство — значит, я сам её продал за чистейшее золото, да ещё и взял тройную цену за аренду кедровых опилок!

— Врёшь ты всё, Бабен, — лениво протянула Хельга, глядя на него сверху вниз прищуренными зелёными глазами. — Откуда у тебя покупатели такого уровня? В посольство возят товар только уважаемые купцы, а не старьёвщики из Третьего коллектора. Ты небось даже в лицо не видел того, кто брал этот лёд, — какой-нибудь оборванец сунул тебе медяк через забор…

— Медяк?! Оборванец?! — Бабен задохнулся от негодования, срывая с носа тройные очки и тыча ими в воздух. — Да чтобы вы знали, госпожа Хельга, ко мне вчера утром пришёл такой заказчик, каким в ваших Верхних палатах и не пахло! Человек с манерами герцога! Заплатил пять полновесных золотых империалов — золотых, слышите! — только за то, чтобы я одолжил ему на два часа мою крытую повозку с мулом, куртку ледовоза с капюшоном и две кадки лучшего подземного льда из шестой штольни! Ещё и купил у меня горсть белого пещерного кварца высшего разбора без единой трещинки! Медяк они мне сунули, ха! Бабен с нищебродами не работает!

Хельга мысленно улыбнулась. Капкан захлопнулся со звоном.

Из-за пазухи донёсся тихий восторженный шёпот Барона Корнеплода:

— Браво, Картошечка! Ещё две минуты — и он сам напишет чистосердечное признание, да ещё и доплатит нам за бумагу!

— Пять золотых за старую телегу и горсть кварца? — с хорошо разыгранным недоверием переспросила Хельга. — Звучит как сказка для легковерных гоблинов. И с чего бы человеку в богатом платье пачкать руки об твою промасленную куртку ледовоза и самому тащить кадки в посольство?

— А вот тут вы снова ничего не понимаете в тонкостях высшего света! — победоносно задрал крючковатый нос Бабен, расплываясь в самодовольной ухмылке, уверенный, что уделал глупую наёмницу по всем статьям. — Он не сам таскал! С ним был помощник — тощий такой, бледный, с перевязанной шеей и пустыми глазами, словно он месяц не спал или надышался спорами в Аметистовом лесу. Заказчик оставил мне залог за повозку, посадил этого молчуна на козлы, положил прямо в лёд какой-то свинцовый ларец, чтобы в дороге не нагрелся, и велел тому ехать к Восковому ряду!

— А сам заказчик? — голос Хельги стал тихим и предельно чётким. — Как он выглядел, Бабен? Докажи, что ты его видел, а не выдумал ради красного словца.

— Я выдумал?! У Бабена память как гномий сейф! — гоблин вытащил из-под прилавка пухлую засаленную тетрадь и гордо потряс ею. — На нём был длинный дорожный плащ из серой шерсти с глубоким капюшоном, но когда он отсчитывал мне золотые, рукав сдвинулся! И знаете, что я увидел? Вы думаете, Бабен не разбирается в роскоши?! Под серым плащом у него был манжет из светлого-светлого, почти белого сукна с мелким таким, аккуратным узором в точечку! И перчатки из тончайшей белой замши! А пахло от него не чесноком и не элем, а какой-то аптекарской чистотой и дорогим мылом!

Светлое сукно под серым плащом и запах аптекарской чистоты… В голове Хельги ещё не возникло никакого имени — в Верхнем городе сотни богатых вельмож, врачей и магистров носили светлые камзолы, — но деталь была слишком яркой, чтобы её забыть.

— И зачем же такому белоручке понадобился твой пещерный кварц, великий торговец? — спросила она, наклоняясь чуть ближе через прилавок. — Кварц ведь сырьё. Его не положишь в карман.

— Вот именно! — торжествующе воскликнул Бабен, окончательно потеряв осторожность от собственного красноречия. — Кварц нужен тем, кто варит цветной хрусталь при высоком жаре! Он прямо при мне спросил, работает ли ещё старая стеклодувня «Слепой Горн» у Чёрного водосброса, и пошёл прямиком туда! А вы говорите — Вейл сказал, что Бабен ничего не знает! Да Вейл без меня собственную шляпу в тёмной комнате не найдёт!

В этот момент Бабен вдруг осёкся.

Его маленькие жёлтые глазки моргнули раз, другой, а затем медленно сфокусировались на спокойном, холодном лице Хельги. До жадного гоблинского мозга с опозданием на три минуты наконец дошло, что он только что совершенно бесплатно, да ещё и с пеной у рта, выложил опасной наёмнице с огромной секирой все тайны своего вчерашнего VIP-клиента.

Улыбка сползла с болотной физиономии Бабена.

— Э-э-э… — пробормотал гоблин, пятясь к стеллажу и на всякий случай пряча амбарную книгу за спину. — То есть… я хотел сказать, что это мне приснилось! Да! Вещий сон от сырости! Никакого клиента не было, повозка стояла во дворе, потому что у мула мигрень, а кварц я сам съел для улучшения пищеварения! Все знают, что гоблины по вторникам едят кварц, это научный факт, тут я абсолютно прав!

Хельга выпрямилась во весь рост. Она молча достала из кошеля одну золотую монету, положила её ровно на середину прилавка, а затем — прежде чем жадная лапа Бабена успела накрыть золото — кончиком пальца прижала монету к доске.

— Это за твой чудесный сон и в счёт моего старого долга, Бабен, — произнесла она ледяным тоном, от которого у гоблина затряслись золотые серьги в ушах. — Но если тот человек в светлом камзоле или его бледный подручный узнают, что я заходила к тебе… я вернусь и наведу в твоей лавке идеальный порядок. С помощью вот этой секиры. Мы поняли друг друга?

— Н-немая могила, госпожа Хельга! — закивал Бабен с такой скоростью, что с его носа снова слетели очки. — Вы вообще сюда не заходили! Меня самого тут сегодня нет, я уехал в отпуск к тётушке в соляные копи!

Когда тяжёлая железная дверь лавки захлопнулась за их спиной и они снова оказались в шумном, пропитанном паром переулке Нижних Котлов, Барон Корнеплод вылез из-за ворота по пояс и с уважением похлопал корешком по ключице Хельги:

— Знаешь, Картошечка, иногда ты пугаешь меня сильнее, чем налоговый инспектор. Бедный гоблин сейчас, наверное, сидит под прилавком и пытается переварить настоящий кварц, чтобы не соврать! Значит, наш таинственный отравитель носит светлый камзол в мелкую крапинку, водит за собой бледного зомби с перевязанной шеей и заказывает фиолетовые капсулы в «Слепом Горне» у Чёрного водосброса?

— Именно так, Картошка, — зелёные глаза Хельги хищно блеснули в полумраке паровых труб. Она поправила ремень секиры на плече. — И если этот человек так заботится о своей тайне, что убрал эльфийского посла чужими руками, то старый стеклодув у водосброса сейчас в смертельной опасности. Нам нужно успеть туда раньше чистильщиков.

«Слепой Горн» и человек в мешке

Чем ближе Хельга подходила к Чёрному водосбросу, тем сильнее редел шум торговых рядов Нижних Котлов, уступая место низкому, утробному гулу падающей воды.

Здесь, на самой окраине подземного яруса, сточные каналы и отработанные геотермальные ручьи сливались в единую пропасть, обрушиваясь водопадом в бездонные карстовые провалы Подземья. Воздух стоял горячий, густой от водяной взвеси и стекольной пыли. Мостовая под высокими чёрными ботинками Хельги блестела от мокрой сажи, но она умудрялась ступать так выверенно и легко, что на её начищенной коже не оставалось ни единого пятнышка.

Старая стеклодувня «Слепой Горн» лепилась прямо к краю обрыва над водосбросом, словно ласточкино гнездо из почерневшего кирпича и ржавых железных балок. Из широкой конусообразной трубы на крыше валил тяжёлый сизый дым — печь внутри была растоплена до предела.

Хельга остановилась в тени массивной паровой арки за тридцать шагов до входа в мастерскую. Её зелёные глаза хищно прищурились.

Дубовая дверь стеклодувни была приоткрыта на ладонь, а на каменном крыльце валялась перевёрнутая корзина с древесным углём. Для любого другого это показалось бы обычной неряшливостью ремесленника, но Хельга мгновенно считала картину: старый мастер, который десятилетиями варил тончайший аптекарский хрусталь, никогда не бросил бы дорогой берёзовый уголь в сырую грязь у порога.

Из-за ворота её чёрной водолазки показалась встревоженная макушка Барона Корнеплода. Клубень принюхался к воздуху и нервно дёрнул зелёным чубчиком:

— Пахнет палёной шерстью, дешёвым железом и чужим потом, Картошечка… то есть, тьфу ты, Хельга! Там внутри минимум трое, и они явно пришли не за вазочками для цветов. Давай просто кинем туда камень, крикнем «Пожар!» и пойдём обедать? У меня от этого гула водопада крахмал в боках вибрирует!

— Сиди глубоко и держись за подкладку, Барон, — беззвучно шепнула Хельга, чувствуя, как по её спине и плечам начинает разливаться знакомое, упругое тепло. — Сейчас будет немного шумно и очень грязно.

Правая рука Хельги скользнула за плечо, пальцы в тонкой чёрной перчатке сомкнулись на рукояти двуручной секиры. Щёлкнули магнитные зажимы перевязи — и тридцатифунтовое лезвие из тёмного метеоритного железа бесшумно легло в её ладони.

Она не стала красться вдоль стен, прячась за бочками. Это было ниже её достоинства.

Хельга просто шагнула из тени арки, взбежала по каменным ступеням крыльца — по пути точным движением сапога вернув перевёрнутую корзину с углём в строго вертикальное положение — и ударом ноги распахнула дверь стеклодувни настежь.

Внутри мастерской царил багровый полумрак. В центре зала ревела огромная круглая печь-гута, из смотровых щелей которой вырывалось ослепительное оранжевое пламя, бросая пляшущие отсветы на длинные железные трубки стеклодувов, чаны с кварцевым песком и полки, заставленные сотнями разноцветных колб.

У раскалённого горна стояли трое дюжих наёмников в промасленных кожаных куртках без опознавательных знаков и с тяжёлыми тесаками на поясах. Один из них держал за шиворот седобородого старика-стеклодува в кожаном фартуке и тёмных защитных очках на лбу, прижимая его лицо опасно близко к пышущему жаром жерлу печи. Второй торопливо сгребал с верстака в холщовый мешок какие-то мелкие осколки.

А в дальнем углу мастерской, прямо на куче битого зелёного стекла и соломы, лежал связанный по рукам и ногам четвёртый человек с пыльным мешком из-под муки на голове. Судя по тому, как этот пленник отчаянно извивался и глухо, но витиевато матерился сквозь мешковину, от него разило таким густым перегаром дорогого эльфийского портвейна, что этот дух не перебивал даже жар стеклодувной печи.

— Я последний раз спрашиваю, дед! — рычал верзила у горна, встряхивая старика. — Куда ты спрятал бракованные фиолетовые отливки?! Бледный велел забрать всё до последней капли стекла и спалить твою дыру вместе с тобой и этим пьяным ворюгой, который залез к тебе через крышу!

— Я отдал все три гладкие бусины вчера! — хрипел старик, задыхаясь от жара. — Остальное треснуло при остывании, я выбросил в…

Договорить он не успел.

— Прошу прощения, господа, — раздался от дверей спокойный, мелодичный грудной голос Хельги. — Но у вас на верстаке инструменты лежат не по размеру. И вы наследили грязными сапогами на сухом песке.

Трое головорезов синхронно повернули головы к входу.

В дверном проёме, подсвеченная сзади серым туманом водосброса, а спереди — багровым заревом печи, стояла высокая, невероятно стройная девушка в облегающем чёрном одеянии. Её прямые волосы цвета воронова крыла мягко контрастировали с бледной кожей, а на полных губах играла лёгкая, почти вежливая полуулыбка. В горячий, пропитанный гарью воздух мастерской тонкой струйкой вплелся совершенно немыслимый здесь, дурманящий аромат цветущей сладкой ванили.

Наёмник, собиравший осколки у верстака, глупо моргнул, оглядывая её точёную фигуру:

— Это ещё что за куколка? Эй, красавица, ты дверью ошиблась, тут сейчас…

Его взгляд опустился чуть ниже — на массивную двуручную секиру, которую эта хрупкая девушка держала в одной опущенной руке так свободно, словно это был кружевной зонтик.

— Это она! — заорал верзила у печи, мгновенно бледнея и отшвыривая старика-стеклодува в сторону, к мешкам с песком. — Черноволосая с секирой! Та самая, о которой предупреждал Бледный! Рубите её, живо, за её голову обещано двести золотых!

Связанный человек с мешком на голове в углу тут же прекратил ворочаться и радостно крикнул сквозь ткань:

— Ого! Дама с секирой и ароматом кондитерской! Сударыня, я весь ваш, только не рубите сгоряча в правый угол, я тут чисто случайно зашёл занять до получки!

Танец тёмной стали и плут под градусом

Двое наёмников — тот, что стоял у верстака, и третий, вооружённый коротким цепом с шипастым гирьком на цепи, — бросились на Хельгу одновременно с двух сторон, рассчитывая зажать её в узком проходе между стеллажами с готовым стеклом.

Они двигались быстро, как опытные уличные бойцы Нижних Котлов. Но для Хельги, в груди которой в этот миг с мягким гулом распрямилась пружина скрытой кинетики, их рывок показался неуклюжей вознёй сонных мух.

Симбионт под её сердцем выбросил в кровь порцию чистого эфира. Изумрудная зелень её глаз вспыхнула в полумраке мастерской холодным хищным огнём.

Она даже не сделала шага назад — лишь плавно, с грацией танцовщицы на балу, качнула корпусом влево, пропуская свистящий шипастый шар цепа в дюйме от своей щеки. Цеп со звоном впечатался в полку с зелёными ретортами, взметнув тучу стеклянных брызг.

И в то же мгновение Хельга крутанулась вокруг своей оси.

Тяжёлая двуручная секира в её тонких руках описала идеальную, молниеносную горизонтальную дугу. Никакого натужного замаха, никакого сбитого дыхания — невидимая кинетическая волна сделала тёмное лезвие продолжением её собственной воли. Сталь секиры с певучим, низким гулом встретилась с коротким мечом первого наёмника, разрубила калёную полосу пополам, как сухой тростник, и древком сокрушительно ударила бойца в грудь. Того оторвало от пола и впечатало спиной в кирпичную кладку стены так, что он мешком сполз на пол без сознания.

— Осторожнее на поворотах, меня укачивает! — пискнул из-за пазухи Барон Корнеплод, вцепившись всеми корешками в шов её куртки, пока вокруг летели осколки стекла. — Слева заходит тот урод с цепом!

Хельга видела.

Второй боец уже рванул цепь на себя, метя шипастым гирьком ей по ногам. Хельга легко перешагнула через летящую по полу цепь, наступила каблуком высокого чёрного ботинка прямо на железные звенья, намертво пригвоздив оружие к каменным плитам, и коротким обратным движением обуха секиры приложила наёмника по лбу. Раздался глухой стук, с каким спелый арбуз падает с телеги, и второй чистильщик рухнул рядом с первым.

Но третий — главный верзила у печи — не полез на рожон.

Поняв, что в ближнем бою против этой ведьмы в чёрном им не выстоять и десяти секунд, он схватил со стола длинный железный черпак с расплавленным, светящимся добела жидким стеклом из горна и с размаху швырнул огненную струю прямо в лицо Хельге, а сам бросился к заднему окну, выходящему на карниз над пропастью водосброса.

Жидкий огонь летел веером, грозя сжечь всё на своём пути.

Хельга среагировала на чистом инстинкте. Она выставила широкое полотно своей секиры перед собой щитом и резко выдохнула.

В тот же миг по тёмному металлу лезвия пробежала яркая серебристо-белая вспышка: скрытая кинетика ударила из её ладоней наружу, создав вокруг секиры упругий воздушный купол. Струя расплавленного стекла с шипением врезалась в невидимую преграду в полушаге от её лица, разлетелась веером остывающих огненных капель по сторонам, не оставив на её чёрной одежде и прямых волосах ни единой подпалины, и застыла на каменном полу причудливой хрустальной коркой.

Верзила уже перевалился наполовину через подоконник над водопадом.

Хельга не побежала за ним. Она просто перехватила тяжёлый железный прут-понтию, лежавший на соседнем верстаке, примерилась прищуренным зелёным глазом и метнула его, словно копьё. Прут со свистом прошил воздух мастерской, намертво пришил полу кожаного плаща беглеца к деревянной раме окна и дёрнул его назад. Верзила с воплем рухнул с подоконника затылком об чугунную станину пресса и затих.

В мастерской воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском печи, грохотом водопада за стеной да звоном последнего стеклянного осколка, докатившегося до носка ботинка Хельги.

Девушка спокойно закинула секиру на плечо, подошла к верстаку, на котором во время драки сдвинулись щипцы, и машинально поправила их, уложив параллельно краю стола.

— Матерь божья… то есть духи Небесного Свода… — прохрипел из угла старый стеклодув, прижимая руки к груди и глядя на Хельга с благоговейным ужасом. — Вы… вы их троих за десять ударов сердца уложили! И даже причёску не помяли!

— Они нарушили порядок в вашей мастерской, мастер, — невозмутимо ответила Хельга, поворачиваясь к связанному человеку в углу, который всё это время активно полз на боку к упавшей со стола початой бутылке кизиловой настойки. — А это ещё что за куль с мукой?

— Попрошу без оскорблений, прекрасная незнакомка! — возмущённо отозвался пленник из-под мешка. — Не куль с мукой, а жертва вопиющей несправедливости и производственного произвола! Снимите с меня этот пыльный колпак, умоляю, тут совершенно нечем дышать, кроме моих собственных вчерашних грехов, а вашим чудесным ванильным парфюмом тянет так, что мне хочется читать стихи!

Хельга подошла к нему и кончиком лезвия кинжала одним точным движением разрезала пеньковую верёвку на его запястьях, позволив пленнику самому стащить мешок с головы.

Перед ней, потирая затёкшую шею и щурясь от света печи, сидел Мика.

Ему было на вид около тридцати, хотя с его образом жизни он мог сойти и за вечного двадцатилетнего шалопая. Худощавый, жилистый, гибкий, как уличный кот, с копной непослушных каштановых волос, торчащих во все стороны после мешка, и озорными, невероятно живыми карими глазами. На его щеке белел старый тонкий шрам от кинжала, а на подбородке красовалась лихая двухдневная небритость. Одет он был в потёртый, но когда-то явно щегольской кожаный дублет цвета тёмного бордо со множеством потайных кармашков, из которых торчали то уголок краплёной колоды карт, то серебряная зубочистка, а на его запястьях отчётливо виднелись свежие потёртости от казённых кандалов городской тюрьмы, из которой он, судя по всему, освободился не далее как позавчера.

Первым делом Мика, не вставая с пола, дотянулся до уцелевшей бутылки настойки, зубами выдернул пробку, сделал добрый глоток и блаженно зажмурился. А затем поднял взгляд снизу вверх на Хельгу — и буквально остолбенел, едва не выронив бутылку из рук.

Его взгляд скользнул по её стройной фигуре в чёрном, по водопаду глянцевых прямых волос, задержался на высоких скулах и утонул в пронзительных зелёных глазах.

— Проклятье… — благоговейно выдохнул Мика, прижимая руку с бутылкой к сердцу. — Я всё-таки помер от палёного портвейна и попал прямо в Вальгаллу к самым красивым валькириям Севера. Меня зовут Мика, госпожа моей души. Свободный художник ночного промысла, специалист по замкам любой сложности и человек широчайшего, хотя и временно безденежного благородства. Вы не выйдете за меня замуж прямо сейчас? Обещаю бросить пить… ну, хотя бы по утрам вторника!

Из нагрудного кармана Хельги тут же высунулся взбешённый такой наглостью Барон Корнеплод:

— Ты посмотри на этого проспиртованного Ромео! Ещё от верёвок не отряхнулся, а уже руки и сердца просит! В очередь, пьянь подзаборная! И вообще, застегни жилетку, у тебя одна пола длиннее другой — сейчас у моей хозяйки глаз задёргается, и она тебя обратно в мешок зашьёт!

Мика замер с открытым ртом, переводя совершенно ошалелый взгляд с лица Хельги на говорящий клубень картофеля с корешками-руками, торчащий из её ворота, а затем на свою бутылку в руке.