Ваниль и Сталь. Книга I. Пепел и Корни

Из-под ворота куртки Хельги раздался тихий, еле уловимый писк, замаскированный под скрип кожаного ремня перевязи:

— А я говорил, надо было натираться чесноком и речной тиной! Никакой романтики, зато какое алиби!

Хельга едва заметно кашлянула, перекрывая голос неугомонного клубня, когда карета со скрежетом тормозов остановилась у кованых ворот эльфийского посольства.

Мелочи, которые не видит стража

Покои лорда Иллияра на четвёртом этаже посольства не походили на обычную спальню людей. Воздушные эльфы с Архипелагов Левита ненавидели глухие каменные мешки: поэтому потолок зала уходил вверх стрельчатым стеклянным куполом, сквозь который лился мягкий дневной свет, а вдоль стен из белого полированного мрамора тянулись узкие желоба с живым серебристым мхом, поглощающим любой шум шагов.

В центре зала, на круглом возвышении, стояло широкое ложе из светлого ясеня, затянутое тончайшим полупрозрачным шёлком. Посол лежал на спине, сложив длинные бледные руки на груди.

Когда Вейл закрыл за ними расщеплённую тараном дверь, оставив гвардейцев снаружи, Хельга не бросилась сразу к кровати, как сделал бы неопытный ищейка. Она остановилась у порога, сняла со спины тяжёлую двуручную секиру, бережно прислонила её к мраморной колонне и медленно обвела помещение внимательным взглядом своих зелёных глаз.

Первым делом в нос действительно ударил запах ванили.

Густой, тягучий, сладкий. Но стоило Хельге сделать глубокий вдох, как внутри её груди — там, где с корнями её собственного сердца переплелась невидимая Сумеречная Орхидея, — возникло острое чувство отторжения. Её собственный аромат был живым: он менялся от её дыхания, теплел, когда она злилась или двигалась в бою, и имел тонкую, едва уловимую горчинку лесного ветра. А то, чем пахло в спальне мёртвого эльфа, было плоским, приторным и мёртвым. Как нарисованный цветок в сравнении с настоящим.

— Ну и гадость, — тихо пробормотал Барон Корнеплод, высунув нос из кармана куртки, пока капитан Вейл отошёл к дальнему окну проверить пломбы на витражах. — Будто взяли дешёвый тростниковый сироп, смешали с пеплом сонных поганок и прокипятили в медном тазу. Хельга, это не твоя пыльца. Тот, кто это сварил, пытался скопировать твой след по чужим рассказам. Причём рассказам кого-то, у кого явно заложен нос!

— Тише ты, критик, — шепнула она одними губами, но про себя отметила: Корнеплод прав. Убийца не имел образца её крови или симбионта. Он лишь имитировал запах, чтобы пустить стражу по её следу. Но зачем? Кому во Вратах Ворон понадобилось убирать эльфийского дипломата и одновременно вешать это на наёмницу?

Хельга начала медленный обход спальни по часовой стрелке, ступая своими высокими чёрными ботинками совершенно бесшумно.

У туалетного столика из слоновой кости она задержалась. На серебряном подносе в идеальном эльфийском порядке лежали гребни из перламутра, флаконы с маслами и стопка писем. И только одна деталь резанула её перфекционистский глаз: тяжёлый серебряный подсвечник на три свечи стоял чуть косо, а на белой мраморной столешнице под ним виднелся едва заметный белёсый круг — словно сюда сначала поставили что-то горячее или влажное, а потом наспех вытерли рукавом.

Хельга машинально выровняла подсвечник по линии края стола, а затем наклонилась ниже, почти касаясь мрамора прямыми чёрными прядями волос.

Две восковые свечи в канделябре были белыми и сгорели едва на четверть. А третья — центральная — выгорела до самого серебряного донца, оставив в чашечке странный, маслянистый нагар тёмного оттенка.

— Маркус, — позвала она, не оборачиваясь. — Камердинер сказал, во сколько посол погасил свет?

Вейл подошёл ближе, заглядывая через её плечо:

— В полночь. Часовые во дворе видели, как окна спальни погасли. А что?

— Две крайние свечи задули в полночь — на их фитилях ровный срез копоти, — Хельга указала тонким пальцем в чёрной перчатке на канделябр. — А центральная свеча продолжала гореть ещё три часа, пока не дошла до основания. Но почему часовые во дворе не видели её света?

Капитан нахмурился, вглядываясь в пустую чашечку подсвечника:

— Есть такие алхимические свечи слепого пламени… Они дают тепло, но почти не дают видимого света. Их используют маги при ночном чтении, чтобы не слепить глаза. Но при чём тут…

— При том, что это не свеча для чтения, Маркус. Это часовой механизм, — зелёные глаза Хельги холодно блеснули. — Верхние три четверти свечи были из обычного пчелиного воска без запаха. Посол зажёг её вечером, потом лёг в постель, потушил крайние огни, а эту оставил тлеть как ночник. И ровно через три часа, в три пополуночи, огонёк добрался до нижнего слоя воска, в который была вплавлена капсула с сонным ядом и фальшивой ванильной отдушкой. Никто не входил в запертую комнату. Убийца просто поставил свечу в канделябр ещё днём.

Вейл медленно выдохнул, потрясённо глядя то на подсвечник, то на профиль Хельги:

— Проклятье… Мои алхимики перерыли всю постель и проверили бокалы с водой, а на сгоревший огарок даже не взглянули!

Но Хельга уже не слушала его похвалу. Она достала из ножен на поясе узкий кинжал и кончиком лезвия осторожно поддела застывший комок тёмного воска на самом дне серебряной чашечки канделябра.

Восковая корка с тихим хрустом треснула и отвалилась в сторону, обнажив то, что пряталось внутри неё — половинку лопнувшей от жара стеклянной бусины, в которой до застывания хранился жидкий концентрат яда.

И в ту же секунду дыхание Хельги перехватило.

Осколок капсулы на дне серебряной чашечки был выполнен из абсолютно чистого, густого, благородного фиолетового стекла.

Этот цвет не просто отражал утренний свет из купола — он словно втягивал его в себя, переливаясь глубоким, царственным аметистовым бархатом. На стекле не было ни гербов, ни букв, ни единой царапины. Только идеальная, первозданная фиолетовая глубина, от одного взгляда на которую в груди Хельги мгновенно разлилось сладкое, тягучее онемение.

Её зрачки расширились, затопив изумрудную радужку чернотой. Пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, разжались сами собой. Мир вокруг — белые стены посольства, голос капитана Вейла, запах чужой смерти — растворился в тумане. Осталось только одно непреодолимое, гипнотическое желание: протянуть руку, взять этот прекрасный фиолетовый осколок, прижать его к губам и никогда больше не отпускать…

— Хельга? — голос Вейла донёсся словно сквозь толщу воды. Капитан заметил, что воительница застыла над столиком, точно соляной столп, а её рука медленно, неестественно тянется к нагару в подсвечнике, где на краю стекла ещё поблёскивала неиспарившаяся маслянистая капля смертельного яда. — Эй, ты чего побледнела? Не трогай голыми руками, если там осталась отрава!

Она не слышала. Пальцы без перчатки — она сняла правую, чтобы тоньше чувствовать баланс кинжала, — были уже в двух вершках от отравленного фиолетового края.

— Да чтоб меня колорадский жук сожрал, опять началось! — отчаянно взвизгнул в кармане Барон Корнеплод.

Понимая, что ещё секунда — и его ненаглядная хозяйка либо отравится насмерть, либо выдаст свою безумную слабость перед главным сыщиком города, клубень пошёл на крайние меры. Он со всего размаху вцепился своими жёсткими корешками в ткань её водолазки на груди и изо всех сил ущипнул Хельгу прямо под ребром, одновременно вывернув из кармана припасённую с завтрака сухую горбушку хлеба с комком сырой земли прямо ей за пояс.

Острая боль в боку и ощущение рассыпавшихся по коже крошек сработали как ведро ледяной воды.

Хельга резко втянула воздух, отдёрнув руку в последнее мгновение. Изумрудный взгляд мгновенно прояснился, а на щеках под высокими скулами проступил едва заметный румянец ярости — наполовину на собственную слабость, наполовину на наглого корнеплода.

— Всё в порядке, Маркус, — удивительно ровным голосом произнесла она, быстрым, отточенным движением набрасывая поверх чашечки подсвечника плотный носовой платок, чтобы спрятать проклятый фиолетовый цвет с глаз долой. — Просто пары нагара ещё ядовиты. Не советую наклоняться близко.

Она аккуратно, через двойной слой ткани, вывернула восковой слепок вместе с осколком в пустой кожаный кисет для улик и затянула шнурок.

— И что нам даёт эта стекляшка со свечой? — спросил Вейл, с облегчением видя, что к наёмнице вернулось её обычное ледяное хладнокровие. — Свечи в посольство поставляют десятками ящиков со всего континента.

— Обычные свечи — да, — Хельга подошла к колонне, легко, одним плавным движением подхватила свою массивную секиру и закрепила её за спиной. Теперь, когда фиолетовый осколок был спрятан в темноте кисета, её разум снова работал как отлаженный часовой механизм. — Но обрати внимание на две вещи, капитан. Первое: след от влажного донца на мраморе рядом с канделябром. Тот, кто менял свечу вчера днём, принёс её не в сухом ящике со склада посольства, а в холодном контейнере со льдом или речной водой — иначе тонкая перегородка между воском и ядом подтаяла бы ещё в дороге от дневной жары.

— Речной лёд… — глаза Вейла загорелись охотничьим азартом. — Лёд в Верхний город возят только с подземных ледников через речную факторию полуросликов!

— И второе, — добавила Хельга, направляясь к дверям своей гипнотической, плавной походкой, пока за её спиной тянулся уже её собственный, живой и тёплый аромат ванили. — Само стекло капсулы. В обычных городских мастерских дуют зелёное или бурое аптекарское стекло. Чистый аметистовый сплав без пузырьков воздуха плавят на костяной золе и глубинном кварце только в закрытых стеклодувнях Нижнего яруса. Значит, сначала мы проверим журналы поставок льда у камердинера, а затем навестим старого стеклодува в Речном квартале.

Когда они вышли в коридор и Вейл задержался на минуту, чтобы отдать распоряжения страже опечатать спальню и допросить прислугу, кто вчера заносил в дом ящики со льдом, Хельга шагнула в нишу за мраморной статуей и грозно посмотрела вниз, на свой оттопыренный карман.

Оттуда показалась виноватая, но не сдающаяся физиономия Барона Корнеплода.

— Даже не начинай, Картошечка! — опередил её клубень, назидательно подняв вверх грязный корешок. — Во-первых, я Барон Корнеплод, спаситель твоей бестолковой жизни! Во-вторых, хлебные крошки за поясом — это малая цена за то, чтобы ты не облизывала ядовитые стекляшки на глазах у всей стражи! И вообще, ты видела этот цвет? У меня от него самого чуть ботва не заколосилась! Что-то мне подсказывает, Хельга, что с этим стеклом мы влипли в историю куда хуже, чем тогда с болотной ведьмой. Мы точно умрём до ужина, помяни моё слово!

Хельга тихо, почти беззвучно рассмеялась, чувствуя, как напряжение от недавнего приступа отпускает её плечи, и кончиком пальца аккуратно стряхнула песчинку с макушки своего ворчливого друга.

— До ужина никто умирать не собирается, Картошка. Сначала ты вычистишь все крошки из моей куртки, а потом мы выясним, кто решил поиграть с моим именем.

Глава 2

Холодный след и тысяча отговорок Бабена

Лёд на чёрном бархате

Служебный двор эльфийского посольства, скрытый от белоснежных парадных фасадов высокой шпалерой из подстриженного серебристого граба, жил совсем другой, приземлённой жизнью. Здесь пахло не лунным жасмином, а мокрой соломой, конским потом и талой речной водой.

У массивных ворот ледника — каменного погреба, уходящего глубоко под фундамент особняка, — стояла открытая грузовая повозка без лошадей. Двое дюжих оперативников Тайной Стражи держали под локти старого эльфа-камердинера Талиона. Его длинный расшитый серебром сюртук был смят, а тонкие белые пальцы мелко дрожали.

Хельга вышла из боковой арки особняка первой, чуть опережая капитана Маркуса Вейла. Утреннее солнце уже поднялось над крышами Верхнего города, и в его косых лучах её фигура в глухом чёрном облачении казалась вырезанной из обсидиана. Она шла тем самым плавным, пружинистым шагом, от которого даже конюхи у коновязи побросали скребницы и уставились на неё во все глаза.

Но самой Хельге не давала покоя деталь, которую она заметила ещё с крыльца. У стены погреба стояли в ряд пять деревянных бочонков из-под солений. Четыре стояли вверх дном, просыхая на солнце, а пятый лежал на боку, да ещё и под углом к водосточному желобу.

Не сводя холодного взгляда своих зелёных глаз с бледного камердинера, Хельга поравнялась с бочонками и лёгким, почти небрежным движением носка высокого чёрного сапога поддела лежащий бочонок. Деревянная кадка послушно перевернулась в воздухе и глухо встала точно в ряд с остальными четырьмя.

Из-под ворота её куртки тут же раздался тихий, полный страдания вздох Барона Корнеплода:

— О боги корнеплодов, она даже тару на чужом заднем дворе строит по ранжиру! Хельга, если мы попадём в преисподнюю, ты и там заставишь чертей перевесить сковородки по размеру?

Хельга проигнорировала шёпот клубня и остановилась в двух шагах от Талиона. От неё к старому эльфу поплыл тонкий, тёплый шлейф сладкой ванили. Камердинер вскинул голову, его расширенные зрачки скользнули по высоким скулам северянки, по прямым чёрным волосам, и он судорожно втянул воздух:

— Это… это вы?! Тот самый запах из опочивальни господина! Капитан Вейл, почему эта женщина на свободе и с оружием?! Она же убийца!

— Если бы я хотела убить вашего господина, Талион, — мягко, почти ласково произнесла Хельга, закладывая одну руку за пояс и чуть склоняя голову набок, — вам бы не понадобился таран, чтобы открыть дверь. Она бы слетела с петель вместе со стеной.

В её голосе не было ни капли угрозы — только спокойная констатация факта, подкреплённая тяжёлым блеском двуручной секиры за её спиной. Старый эльф поперхнулся собственным криком и невольно отступил на полшага.

— Успокойтесь, Талион, и отвечайте на вопросы, — жёстко вмешался Маркус Вейл, вставая рядом с Хельгой. — Вчера после полудня в покои лорда Иллияра поднимали свежий лёд для охлаждения вин и фруктов. Кто именно заносил контейнер в спальню?

— Никто из чужих не входит в личные покои посла! — гордо вскинул подбородок камердинер, хотя его взгляд то и дело возвращался к изумрудным глазам Хельги. — Я сам принимал поставку у задних ворот в три часа пополудни. Привезли две корзины колотого речного льда, пересыпанного кедровыми опипиками, и коробку восковых свечей из нашей обычной лавки…

— Из одной и той же повозки? — мгновенно перебила его Хельга. Её полуулыбка стала острее. — Лёд и свечи привёз один курьер?

Талион запнулся, нахмурив тонкие седые брови:

— Ну… да. Обычно свечи доставляет посыльный от мастера Герарда с Воскового ряда, но вчера возчик со льдом сказал, что встретил мальчишку-посыльного у самых ворот — у того якобы подвернулась нога на брусчатке, и ледовоз просто любезно подхватил его ящик, чтобы сдать всё сразу. Я ещё подумал, какая редкость для жителей Нижнего города — такая учтивость…

— А верхняя свеча в ящике лежала поверх мешка со льдом, чтобы «не помялась в дороге», — закончила за него Хельга, и Вейл мрачно выругался сквозь зубы. Вся картина преступления сложилась без единого зазора. — И конечно же, именно эту прохладную, гладкую свечу ты и поставил в центральное гнездо канделябра у кровати посла.

Лицо старого эльфа стало белее мела на стенах посольства.

— Великое Небо… Вы хотите сказать, что я… я своими руками зажёг смерть для лорда Иллияра?!

— Кто привёз лёд, Талион? — спросила Хельга, делая полшага ближе и глядя прямо в его глаза. Сейчас она сознательно включила своё мягкое, обволакивающее обаяние: её голос стал глубоким и успокаивающим, словно она снимала с плеч старика чужую вину. — Вспомни. Какая была повозка? Какое клеймо стояло на кадках со льдом?

Под действием её взгляда и тёплого ванильного аромата паника камердинера отступила, сменившись почти гипнотической покорностью.

— Повозка была крытая, обшитая просмолённой парусиной, чтобы лёд не таял на солнце, — тихо заговорил он, не отрывая взгляда от её лица. — Возчика я не разглядел — на нём был глубокий капюшон от речной сырости и кожаные очки, какие носят рубщики в ледяных штольнях. Но кадки… Кадки были не от речных полуросликов. На днище стояло выжженное клеймо: кривая кирка и три монеты. И от самих опилок воняло не кедром, а этой… подземной плесенью и серным дымом Нижних Котлов. Я хотел вернуть партию, но вчера в посольстве давали ужин для графини Де Аборжанц, а вы же знаете графиню — она устроила бы истерику, если бы ей подали недостаточно охлаждённый мускат, она ведь вечно боится лихорадки от тёплой воды…

При упоминании клейма с кривой киркой и тремя монетами в кармане Хельги произошло бурное оживление.

— Клянусь своим крахмалом! — возмущённо зашептал Барон Корнеплод из-под ворота. — Три монеты и кривая кирка! Да это же логотип того жадного зеленокожего упыря из Третьего коллектора! Хельга, только не говори, что мы пойдём к Бабену! Я в прошлый раз у него в лавке чуть не оглох от его вранья, а потом три дня отмывал корешки от какой-то липкой дряни!

Маркус Вейл захлопнул свой кожаный блокнот:

— «Кирка и три монеты» — это фактория старьёвщика Бабена на границе Речного квартала и Нижних Котлов. Подземный гоблин, перекупщик неликвида и контрабандного кварца. Я возьму десяток арбалетчиков, и мы перевернём его лавку вверх дном.

— И найдёшь пустые прилавки и сотню поддельных накладных, — остановила его Хельга, легко коснувшись ладонью рукава его мундира. Вейл снова невольно замер от её прикосновения. — Гоблины Нижних Котлов чуют серые плащи стражи за версту. Если туда явится отряд с арбалетами, Бабен уйдёт по сточным трубам в Подземье раньше, чем вы выбьете первую дверь. К тому же, у твоих людей нет опыта общения с его… специфическим характером.

— А у тебя есть? — с сомнением прищурился капитан.

На губах Хельги заиграла та самая тонкая, загадочная полуулыбка:

— Скажем так, Маркус: Бабен должен мне с прошлого месяца за охрану его тюков от речных крыс. Дай мне три часа форы. Если к полудню я не вытрясу из него имя заказчика и стеклодува — присылай хоть целый гарнизон.

Спуск в Нижние Котлы

Врата Ворон были городом-слоёным пирогом. Если Верхний ярус утопал в белом известняке, садах и звоне небесных колоколов, то стоило спуститься по Ступеням Старого Шлюза на три сотни локтей вниз, как солнце исчезало за густой завесой рыжего пара и угольной гари.

Это были Нижние Котлы — индустриальное и алхимическое чрево столицы.

Узкие, мощённые крупным скользким булыжником улочки жались здесь друг к другу под нависающими каменными сводами Верхнего города. Повсюду, словно медные вены гигантского зверя, тянулись клёпаные паровые трубы, по которым гномы-инженеры гнали горячую воду и сжатый воздух из геотермальных источников. С труб то и дело с шипением срывались клубы белёсого пара, пахнущего серой, жжёным маслом и варёными кореньями. Внизу, в глубоких каменных каналах, бурлила тёмная вода, крутящая лопасти сотен мельничных колёс, которые приводили в движение мехи алхимических печей и стеклодувных горнов.

Для перфекционистки вроде Хельги Нижние Котлы были настоящим чистилищем.

Она шла по середине кривой улочки, стараясь не задевать высокими чёрными ботинками лужи маслянистой жижи, в которых переливались радужные разводы алхимических отходов. Косые вывески трактиров, криво прибитые ставни, разномастные ящики, сваленные у дверей мастерских как попало, — всё это вызывало у неё глухое раздражение. Проходя мимо бочарной лавки, у входа в которую на верёвке сушились три кожаных фартука — два длинных по краям и короткий посередине, — Хельга с трудом подавила порыв перевесить их по росту.

Зато Барон Корнеплод чувствовал себя в этой клоаке как рыба в воде.

Высунувшись по пояс из нагрудного отсека её перевязи и положив обе корневые лапки на край чёрного ворота, словно вельможа в театральной ложе, клубень с неподдельным восторгом вертел головой по сторонам.

— Вот! Вот это я понимаю — настоящая жизнь, живая органика! — назидательно вещал он, перекрикивая грохот парового молота из соседней кузницы. — Посмотри на эту благородную плесень на водостоке! Вдохни этот букет из гнилой капусты, селитры и жареных бычьих хвостов! Здесь никто не бегает с тряпкой за каждым комочком земли, как некоторые нервные девицы с секирами!

— Если ты сейчас же не перестанешь сыпать шелухой мне на грудь, Картошка, я продам тебя в первую же харчевню как редкий сорт трюфеля, — пообещала Хельга, перешагивая через сонного пьяного полурослика, спавшего прямо в обнимку с пустым бочонком у дверей кабака «Пьяная Реторта».

— Во-первых, Барон Корнеплод! А во-вторых, у этих олухов не хватит золота на такой деликатес, как я! — фыркнул клубень, но тут же посерьёзнел и ткнул маленьким корешком в сторону трёх прохожих в длинных промасленных плащах, стоявших у чугунного столба. — Кстати, Картошечка, ты заметила, что мы тут производим фурор даже среди местных мутантов?

Хельга заметила.

Даже здесь, в прокопчённом полумраке Нижних Котлов, её появление производило эффект разорвавшейся световой гранаты. Высокая, стройная, затянутая в безупречный чёрный цвет с головы до пят, с тяжёлой двуручной секирой за спиной и прямыми, гладкими, как воронёная сталь, волосами, она двигалась сквозь суету работяг и контрабандистов с невозмутимым изяществом королевы.

Чумазый подмастерье-стеклодув, выкативший тележку с битым кварцем, так засмотрелся на её зелёные глаза и плавный шаг, что въехал колесом прямо в водосточную решётку. Две наёмницы-лучницы у оружейного ряда синхронно замолчали на полуслове, провожая долгими, жадными взглядами её точёный силуэт и вдыхая тонкий, совершенно немыслимый для этих пропитанных гарью трущоб аромат цветущей сладкой ванили, который оставался в воздухе после каждого её шага.

В конце кривого переулка, там, где каменная кладка упиралась в монолитную скалу древнего спуска в Подземье, висела ржавая железная вывеска с изображением кривой кирки и трёх монет. Под ней красовалась гордая, но написанная с тремя ошибками надпись жёлтой краской:

«ТОРГОВЫЙ ДОМ ВЕЛИКОГО БАБЕНА. Редкие камни, честный лёд, элитный хлам. (Кто скажет, что дорого — тот слепой осёл!)»

— Ну, началось, — обречённо простонал Барон Корнеплод, ныряя глубже за пазуху и оставляя снаружи только макушку с зелёным чубчиком. — Сейчас этот зелёный гений торговли будет полчаса доказывать нам, что солнце квадратное, а мы должны ему за вход. Дай слово, Хельга: если он назовёт меня репой, ты отрубишь ему хотя бы одно ухо!

— Посмотрим на его поведение, — усмехнулась уголками губ Хельга и толкнула тяжёлую, обитую листовым железом дверь.

Лавка тысячи отговорок и искусство лести

Колокольчик над дверью издал звук, похожий на предсмертный кашель простуженной вороны.

Внутри лавки Бабена царил такой первозданный, многослойный хаос, что у Хельги мгновенно свело скулы от острого желания сжечь это место дотла, а пепел аккуратно подмести в ровную кучку.

Помещение напоминало пещеру сошедшего с ума сороки-переростка. С низкого закопчённого потолка на ржавых цепях свисали связки сушёных пещерных угрей, клетки со спящими слепыми нетопырями, старые медные шлемы и кривые зеркала. Вдоль стен громоздились покосившиеся стеллажи, заваленные кусками необработанного горного хрусталя, битыми алхимическими ретортами, какими-то подозрительными банками с маринованными грибами из Споровых Кущ и мотками гномьего троса. Всё это было покрыто благородным слоем серой пыли, а в дальнем углу, за обитым медью люком ледника, глухо капала талая вода.

За высоким прилавком, сколоченным из старых корабельных досок, восседал сам хозяин заведения.

Бабен был подземным гоблином старой закалки — не чета тем прилизанным городским клеркам-менялам из Верхнего города. Ростом чуть выше пояса Хельги, но широкий, как пивная бочка, с брюшком, туго обтянутым жилетом из некогда дорогого, но безнадёжно заляпанного жиром малинового бархата. Его лысая бугристая макушка болотно-зелёного оттенка блестела от пота, длинные уши с золотыми кольцами-гирьками торчали в стороны, словно крылья у летучей мыши, а на крупном крючковатом носу сидели очки с тремя сменными увеличительными линзами. Все десять его кривых пальцев были унизаны дешёвыми медными перстнями со стеклянными вставками, которые он выдавал за «проклятые рубины древних королей».