Ваниль и Сталь. Книга I. Пепел и Корни

Павел Попов

Ваниль и Сталь. Книга I. Пепел и Корни

ЧАСТЬ I

АРОМАТ ЧУЖОЙ СМЕРТИ

Глава 1

Пыль на чёрных сапогах и пепел орхидеи

Утро перфекционистки и симметрия стали

Рассвет во Вратах Ворон всегда пах тремя вещами: речной сыростью великой Велги, свежим ржаным солодом из пекарен полуросликов и раскалённым углём гномьих кузниц, чей дым поднимался из предгорий на севере.

Но в угловую комнату на верхнем этаже постоялого двора «Серебряный Шпиль» эти уличные запахи не смели проникать. Здесь царил другой закон — закон идеального, почти пугающего порядка.

Хельга проснулась за полчаса до того, как первые лучи солнца коснулись витражных шпилей Верхнего города. Первым делом, ещё не притронувшись к кувшину с водой, она заправила постель: натянула грубое льняное покрывало так туго, что об него можно было бы звенеть монетой, выровняла подушки строго параллельно изголовью и переставила свои запасные сапоги у порога так, чтобы их носки смотрели под прямым углом к дубовому плинтусу. Хаос этого мира раздражал её физически, вызывая зуд под кожей; лишь там, где вещи знали своё место, её разум оставался холодным и острым, как клинок.

Сейчас она стояла перед высоким ростовым зеркалом в раме из морёного дуба, потемневшего от времени.

На ней была привычная дорожная одежда, сшитая на заказ у лучших кожевников Нижнего ряда: глухая матово-чёрная водолазка из тонкой эластичной шерсти мериноса, мягко облегающая плечи и тонкую талию, и плотные чёрные лосины из выделанной кожи сумеречного оленя, подчёркивающие невероятно длинные, стройные ноги. На ногах сидели высокие кожаные ботинки на устойчивом каблуке, начищенные до такого зеркального блеска, что в них отражались половицы.

Она медленно провела костяным гребнем по своим волосам — густым, идеально прямым, цвета воронова крыла. Разделённые ровным пробором, они свободно струились ниже плеч, отливая в утреннем полумраке холодным шёлковым глянцем. Из зеркала на неё смотрело точёное лицо с высокими аристократичными скулами, аккуратным прямым носом и полными, чувственными губами. А из-под чётких тёмных бровей светились спокойные, глубокие зелёные глаза — чистые и холодные, как горный изумруд подо льдом.

Отложив гребень ровно на три пальца правее шкатулки, Хельга взяла в руки кусок замши, пропитанный оружейным маслом, и повернулась к своей главной спутнице.

У стены стояла двуручная боевая секира. Выкованная мастерами Хребта Вечной Зимы из тёмного метеоритного железа, она была почти в рост самой девушки. Широкое полулунное лезвие с двойной заточкой весило столько, что иной плечистый стражник с трудом отрывал его от земли двумя руками. Но когда тонкие пальцы Хельги сомкнулись на древке, она подняла чудовищное оружие одной кистью — легко, плавно, без малейшего напряжения в хрупких плечах.

Она сама не знала, откуда в её теле взялась эта пугающая лёгкость. Три года назад, когда пастухи нашли её без сознания на границе туманных Бледных Рубежей, она не помнила ничего, кроме своего имени и того, как держать удар. С тех пор в моменты сосредоточенности или опасности внутри её груди словно просыпалась невидимая упругая пружина — скрытая кинетика, передававшаяся через ладони прямо в металл. Стоило ей провести замшей по кромке лезвия, как в тёмной стали на миг проступили едва заметные белёсые прожилки, похожие на корни спящего растения, и тут же погасли.

И вдруг взгляд её зелёных глаз замер.

Чистота комнаты была осквернена.

На светлом домотканом ковре у изножья кровати, прямо поверх геометрического узора, лежали двадцать три крошечных комочка сырого чернозёма, сухой капустный лист и огрызок копчёной колбасы.

Хельга медленно опустила секиру к ноге, заложила свободную ладонь за пояс и слегка скрестила ноги в той самой обманчиво расслабленной позе, которая не предвещала ничего хорошего.

— У тебя есть ровно десять секунд, чтобы объяснить, почему на моём ковре открылся филиал городского огорода, — негромко произнесла она, и в уголках её губ проступила опасная ироничная полуулыбка. — Время пошло, Картошка.

Из глубокой кожаной сумы, стоявшей на табурете в углу, послышалось возмущённое сопение, шорох пергаментных карт и глухой стук опрокинутой склянки. Спустя мгновение откидной клапан сумки приподнялся, и наружу выбралось существо, способное довести до нервного срыва любого учёного Академии Био-Эфира.

Это был клубень. Упитанный, ладный, размером с крупный мужской кулак, покрытый золотисто-бурой кожурой с парой симпатичных родинок-глазков. Вместо обычных ростков по бокам у него росли удивительно подвижные, цепкие корешки-руки с пятью тонкими отростками-пальцами на каждой, а снизу — пара коренастых корневых ножек. На макушке клубня лихо торчал крошечный зелёный чубчик из двух молодых листиков, а два блестящих чёрных глазка-бусинки смотрели на мир с выражением бесконечного интеллектуального превосходства.

Клубень встал на краю сумки, упёр корешки в бока — при этом с его левого бока отвалился ещё один увесистый шматок сухой глины и звонко шлёпнулся на чистый пол — и оскорблённо вздёрнул подбородок.

— Сколько раз мне повторять для тех, кто слишком долго полирует свои железки по утрам?! — пропищал он звонким, скрипучим, но полным аристократического апломба голосом. — Не «Картошка»! Картошка — это безмозглые овощи, которые варят в мундире в котлах внизу! А перед тобой — Его Корнеплодное Высочество, Барон Корнеплод! Можно просто «милорд», я сегодня в благодушном расположении духа.

— Милорд сейчас полетит в окно четвёртого этажа прямо в бочку с дождевой водой, если не уберёт за собой этот свинарник, — холодно парировала Хельга, делая плавный шаг к сумке. — Где ты вообще нашёл сырую землю на четвёртом этаже каменного дома, Картошечка?

От ласкового слова «Картошечка» клубень аж подпрыгнул на месте, отчего с него посыпалась мелкая пыль.

— Не смей называть меня этим пошлым уменьшительно-ласкательным словом! — заверещал он, размахивая корешками. — А грунт я позаимствовал на подоконнике в коридоре! Там у этого жлоба-трактирщика росла герань. Зачем ему герань, скажи на милость? У неё же ни мозгов, ни чувства юмора! Я просто провёл экспроприацию минералов! Ты что, хочешь, чтобы я засох в твоей стерильной операционной?! У тебя тут так чисто, что даже пылевые клещи помирают от депрессии на подлёте к двери!

Хельга невольно вздохнула, чувствуя, как от этого нелепого зрелища — крошечного грязного клубня, читающего ей нотации о дизайне интерьера, — её раздражение начинает таять. А вместе с этой тёплой волной в груди шевельнулся симбионт.

Воздух в комнате мгновенно изменился. Сквозь прохладу утра поплыл тонкий, густым облаком манящий аромат сладкой цветущей ванили. Он исходил от кожи Хельги, от её запястий и воротника, окутывая её невидимым шлейфом.

Барон Корнеплод тут же шумно втянул воздух и картинно схватился корешками за голову:

— О, началось! Вызывайте пожарных, наша булочка с ванилью снова разогрелась! Хельга, клянусь Великой Грядкой, когда-нибудь этот твой кондитерский дурман сведёт нас в могилу. Мы наёмники или передвижная лавка с пирожными?!

— Замолчи и вытри лапы, — Хельга подошла к табурету, но прежде чем она успела взять клубня, снаружи, на лестничной площадке третьего этажа, раздался тяжёлый, размеренный топот нескольких пар подкованных сапог и сухой перезвон рунных кандалов.

Улыбка мгновенно исчезла с губ Хельги. Её зелёные глаза сузились, превратившись в две узкие изумрудные щели.

— Кого это принесло в такую рань? — насторожился Барон Корнеплод, мгновенно меняя тон с балаганного на деловой и ловко запрыгивая по её рукаву прямо в глубокий нагрудный отсек перевязи, скрытый под складкой чёрной куртки. — Судя по тому, как скрипят половицы, эти ребята плотно завтракали казённым мясом. Только не говори, что ты вчера опять кому-то сломала челюсть за криво висящую вывеску! Я же говорил, давай не будем пить в «Гнилом Якоре», теперь нас точно вздёрнут!

— Вчера я весь вечер пришивала пуговицы к твоей попоне, неблагодарный ты корень, — тихо ответила Хельга, одним слитным, отточенным движением забрасывая огромную секиру в магнитные петли за спиной и направляясь к двери. — Сиди тихо и не высовывайся. Кажется, у нас гости из Верхнего города.

Гипноз в общем зале и железный блок

Общий зал «Серебряного Шпиля» в этот ранний час был залит густым янтарным светом масляных ламп и пах жареным беконом, мокрыми плащами и старым дубом. Это было место, где сходились все торговые пути Срединного Тракта: за длинными столами у очага шумно завтракали кряжистые северные гномы-Кхалдары, чьи рыжие бороды были заплетены в косы с вплетёнными медными кольцами; у окна негромко переговаривались двое городских гоблинов из алхимического синдиката в чистых жилетах и очках с двойными линзами на длинных ушах; а за стойкой летал, словно пухлый шмель, хозяин таверны — полурослик Брамс.

Но стоило Хельге появиться на верхней площадке лестницы, как гул в зале начал затихать, словно натолкнувшись на невидимую стену.

Она спускалась по ступеням неторопливо, и каждый её шаг был образцом абсолютной, гипнотической пластики. Тёмный металл огромной двуручной секиры за её спиной покачивался в такт плавному движению бёдер, а прямые чёрные волосы скользили по плечам живым шёлком.

Молодой купеческий сын за центральным столом замер с куском хлеба в руке, не в силах оторвать взгляда от её точёной фигуры в облегающем чёрном одеянии. За соседним столиком статная женщина-следопыт из южных префектур, поправлявшая тетиву лука, медленно подняла голову: её взгляд встретился с пронзительными зелёными глазами Хельги, скользнул по изгибу её полных губ, и женщина невольно закусила губу, провожая северянку долгим, заворожённым взглядом, когда мимо неё потянулся тёплый, будоражащий шлейф сладкой ванили.

В Хельгу влюблялись мгновенно, безоглядно и опасно — как влюбляются в красивый клинок или в ночной костёр посреди ледяной пустоши.

И сама она прекрасно знала об этом. Глубоко внутри её сознания ещё три года назад выросла глухая, непробиваемая ледяная стена: «Никаких чувств. Никаких привязанностей. Тот, кто впускает кого-то в своё сердце, сам протягивает врагу рукоять ножа». Она не позволяла себе даже мысли о близости, но чужую слабость перед её красотой использовала хладнокровно и расчётливо — как отмычку к любым закрытым дверям.

Из-под ворота её куртки донёсся едва слышный, ехидный смешок Барона Корнеплода:

— Ох, держите меня семеро, сейчас этот купеческий сынок упадёт лицом прямо в овсянку! Знаешь, Хельга, смотреть, как ты разбиваешь сердца одним поворотом шеи — это почти так же весело, как смотреть на пожар в налоговой управе. Главное, смотри не споткнись со своей секирой, а то весь образ роковой богини пойдёт прахом!

«Ещё одно слово, Картошка, и на завтрак у Брамса будет пюре», — мысленно пообещала ему Хельга, подходя к барной стойке.

Полурослик Брамс, стоявший на специальной дубовой скамеечке, чтобы доставать до кранов с элем, при виде постоялицы выронил полотенце.

— Доброе утро, госпожа Хельга! — затараторил он, нервно поправляя фартук. — Я клянусь, коридор сегодня подметали дважды! И половик у вашей двери выбили! Только вот горшок с моей любимой геранью на третьем этаже почему-то оказался наполовину пустым… ума не приложу, кому понадобилось воровать землю из-под цветов!

В кармане на груди Хельги кто-то подозрительно икнул и затаил дыхание.

Хельга не моргнула и глазом. Вместо ответа её зелёные глаза остановились на трёх медных пивных кружках на полке позади полурослика и на крошечном влажном кольце от пены на краю стойки. Не говоря ни слова, она взяла чистую салфетку, вытерла пятно, а затем протянула длинные пальцы и повернула среднюю кружку ручкой строго влево — в одну линию с остальными двумя.

— Герань не любит сквозняков, Брамс. Переставь горшок к южному окну, — ровным, бархатным голосом произнесла она, опираясь бедром о стойку. — А теперь скажи мне, почему у твоего заднего алькова стоят двое оперативников Тайной Стражи в дорожных плащах и делают вид, что изучают меню?

Полурослик испуганно покосился на дальний угол зала, скрытый за тяжёлой бархатной портьерой винного цвета, и понизил голос до шёпота:

— Пришли полчаса назад, госпожа Хельга. С ними сам старший дознаватель Верхнего города — капитан Маркус Вейл. Спросил ваш номер, но подниматься не стал, велел ждать здесь. Выглядит так, будто всю ночь гонял призраков по Бледным Рубежам. Вы ведь… вы ведь не станете вынимать секиру в моём зале? Мне прошлый раз столяр за новые столы тридцать серебряных насчитал!

— Если они не будут крошить хлеб на пол — столы останутся целы, — в уголках её губ мелькнула лёгкая полуулыбка, и она направилась к портьере.

Капкан для дознавателя и ультиматум Совета

За плотной тканью алькова было прохладно и тихо. На столе из тёмного ореха горела всего одна масляная лампа, бросавшая резкие тени на лицо мужчины, сидевшего спиной к глухой стене.

Капитану Маркусу Вейлу было около тридцати пяти. Широкие плечи под серым сукном мундира Тайной Стражи с серебряными воронами на петлицах, коротко стриженные тёмные волосы, жёсткая складка у рта и трёхдневная щетина на волевом подбородке. На столе перед ним лежали тяжёлые рунные кандалы из чернёного серебра — такие надевали только на боевых магов или особо опасных убийц, — а рядом покоился кожаный футляр с багровой сургучной печатью Высшего Совета Врат Ворон. Двое его подручных с короткими городскими арбалетами у пояса стояли по бокам от входа.

Когда Хельга откинула портьеру и шагнула внутрь, Вейл поднял на неё тяжёлый, давящий взгляд сыщика, привыкшего, что люди под этим взглядом начинают оправдываться ещё до первого вопроса.

— Наёмница Хельга с Севера, — отрывисто бросил он, не вставая. — Мои люди передали трактирщику сигнал десять минут назад. Я не люблю ждать. Садись напротив и руки держи на виду, подальше от древка своей игрушки.

Хельга не села.

Вместо этого она медленно, с грацией пантеры, вышедшей на залитую солнцем поляну, обошла дубовый стол и остановилась вплотную к креслу капитана.

Один из оперативников у стены дёрнулся было вперёд, но Хельга лишь скользнула по нему холодным изумрудным взглядом, и стражник замер на полушаге.

Она сняла с плеча массивную двуручную секиру и с глухим, весомым стуком опустила её плашмя на край стола — так, что полированное лезвие легло прямо между кандалами и рукой Вейла. А затем чуть наклонилась к самому его лицу. Прядь её глянцевых чёрных волос соскользнула с плеча, едва не коснувшись его щеки, а густой, тёплый, кружащий голову аромат сладкой ванили накрыл дознавателя с головой.

Вейл затаил дыхание. Вблизи её зелёные глаза казались бездонными омутами, а лёгкая полуулыбка на полных губах обещала одновременно и райское блаженство, и быструю смерть.

— Когда мужчина приглашает даму за закрытую портьеру в семь утра, Маркус, обычно он предлагает ей кофе со сливками, а не серебряные браслеты, — негромко, грудным шелестящим голосом произнесла Хельга. Она медленно протянула руку в тонкой чёрной перчатке и двумя пальцами аккуратно поправила сбившийся воротник его серого мундира, задержав ладонь у его шеи ровно на секунду дольше, чем требовалось. — И у тебя криво пришита верхняя пуговица. Куда смотрит твоя хозяйка? Или лучший дознаватель столицы так занят ловлей теней, что спит один?

По скулам сурового капитана медленно поползла предательская краска. Пульс на его шее, прямо рядом с её пальцами, забился быстро и гулко. Вся его заранее заготовленная жёсткость разлетелась вдребезги о её ледяное спокойствие и дурманящую близость.

За пазухой у Хельги Барон Корнеплод беззвучно трясся от смеха, уткнувшись лицом в подкладку куртки, чтобы не выдать себя фырканьем.

Добившись нужного эффекта, Хельга плавно выпрямилась, перешла на другую сторону стола и изящно опустилась на деревянную скамью, закинув ногу на ногу.

— Оставьте нас, — сипло приказал Вейл своим оперативникам, прокашлявшись. Когда стражники вышли за портьеру, он отпил глоток воды из кувшина, собираясь с мыслями, и посмотрел на неё уже серьёзно — хотя в глубине его глаз всё ещё тлела искра растерянного восхищения. — Зря ты играешь со мной в кошки-мышки, Хельга. Сегодня тебе не поможет ни твоя красота, ни твоя секира. Два часа назад в закрытом посольстве Небесного Свода нашли мёртвым полномочного посла воздушных эльфов лорда Иллияра.

— Воздушные эльфы живут по триста лет и умирают от собственной гордыни, — спокойно ответила она, складывая руки на груди. — При чём здесь я?

— При том, как именно он умер, — Вейл положил ладонь на кожаный футляр с печатью Совета. — Его спальня на четвёртом этаже башни была заперта изнутри на три гномьих засова и опечатана боевым охранным контуром. Ни окна, ни двери ночью не открывались. На теле ни царапины — сердце остановилось во сне. Но когда мои люди выбили двери тараном на рассвете… — капитан подался вперёд, впиваясь взглядом в её зелёные глаза: — Вся комната посла была пропитана густым запахом сладкой ванили. Тем самым редким запахом, которым на весь Верхний и Нижний город пахнет только одна черноволосая наёмница.

Внутри Хельги что-то глухо, тревожно дрогнуло. Симбионт под сердцем отозвался коротким горячим импульсом, а Барон Корнеплод за пазухой мгновенно перестал смеяться и настороженно замер.

— Эльфийская гвардия требует твоей крови, — тихо продолжил Вейл. — Они уверены, что ты каким-то образом обошла их защиту по заказу противников торгового договора. Совет в панике: если к завтрашнему утру мы не предъявим настоящего убийцу, Парящие острова перекроют поставки левита и отзовут флот. Мне приказали доставить тебя в казематы Цитадели.

— Но кандалы всё ещё лежат на столе, — заметила Хельга, чуть наклонив голову набок. — Почему, Маркус?

Вейл криво усмехнулся, глядя на лезвие её секиры:

— Во-первых, я видел тебя в деле на Северном тракте и знаю, что ты рубишь с плеча в открытом бою, а не травишь спящих стариков в шёлковых простынях. А во-вторых… если кто-то сумел убить посла в наглухо запертой комнате и специально оставил там твой фирменный аромат, значит, этот кто-то ведёт игру против нас обоих. У меня есть двадцать четыре часа до следующего заседания Совета. Карета ждёт у заднего двора. Поедем в посольство прямо сейчас, и ты поможешь мне найти того, кто тебя подставил — или завтра утром мне придётся самому вести тебя на эшафот.

Хельга медленно поднялась из-за стола, легко, одной рукой подхватила тяжёлую секиру и закрепила её за спиной. В её зелёных глазах зажёгся холодный охотничий азарт.

— Кто-то решил воспользоваться моим запахом и нарушил порядок в моей жизни, — тихо произнесла она, поправляя чёрную перчатку на запястье. — Боюсь, Маркус, к завтрашнему утру эшафот понадобится совсем другому человеку. Веди к карете.

Дыхание каменного исполина

Карета Тайной Стражи, обитая изнутри потёртым сукном цвета вороньего крыла, мерно покачивалась на рессорах, кованных в северных кузнях Кхалдаров. За узким слюдяным окошком проплывал просыпающийся мегаполис Врата Ворон во всей своей пёстрой, шумной и противоречивой красе.

Хельга сидела на жёстком сиденье напротив капитана Маркуса Вейла, идеально выпрямив спину. Даже в тряском экипаже она сохраняла ту неподвижную, точёную грацию, которая заставляла Вейла то и дело переводить взгляд с дорожной папки на её лицо — на чёткую линию высоких скул, на густые прямые пряди чёрных волос, скользящие по плечах, и на спокойные, холодные зелёные глаза, смотревшие сквозь стекло на город.

А посмотреть было на что. Экипаж как раз пересекал Мост Семи Ветров, перекинутый через широкую, ленивую реку Велгу. Внизу, в молочном утреннем тумане, уже сновали пузатые речные баржи полуросликов, гружённые бочками с солёной рыбой, тюками южного хлопка и связками сушёных трав. Полурослики в ярких жилетах переругивались через борта со старьёвщиками-гоблинами, чьи узкие лодки-плоскодонки с масляными фонарями на носу жались к каменным быкам моста.

А высоко вверху, прорезая розовеющие облака, медленно плыл караванный галеон с Парящих островов. В его днище тусклым сиреневым светом пульсировали массивные глыбы дикого левита, удерживающие многотонную махину в воздухе. С палубы небесного судна свисали шёлковые вымпелы, а ветер доносил до самой земли тонкий, мелодичный звон ветряных колоколов, которыми воздушные эльфы отмечали начало дневной вахты.

— Город сегодня как растревоженный улей, — глухо произнёс Вейл, нарушая молчание. Он нервно постукивал пальцем по кожаному футляру на коленях. — Торговые гильдии ещё не знают, что лорд Иллияр мёртв, но слухи в Верхнем квартале ползут быстрее чумы. Если к полудню Небесный Свод перекроет поставки левита, встанут все подъёмники в шахтах гномов. А если Совет выдаст тебя эльфам как одиночную наёмницу, решившую свести счёты…

— У меня нет счётов с эльфами, Маркус, — не поворачивая головы от окна, ответила Хельга. Её голос звучал ровно, почти лениво, но внутри неё мысли работали с лихорадочной чёткостью. — Месяц назад я сопровождала обоз с медикаментами для лечебниц магистра Щура на Северном тракте. Неделю назад выбивала долги из контрабандистов для речной гильдии. Я беру деньги за сталь, а не за яды под подушкой.

— Магистр Микаэль Щур? — Вейл с уважением поднял брови. Даже в голосе прожжённого сыщика при упоминании этого имени прорезалась тёплая нотка. — Ты работала на попечителя Академии? Что ж ты сразу не сказала. Господин Щур — святой человек. В прошлом зимнем сезоне, когда в Нижних кварталах вспыхнула споровая лихорадка, он лично сутками не выходил из бараков, раздавал эликсиры за свой счёт и спас сына моего сержанта. Уж кто-кто, а он с полуслова вхож в Совет. Если дело запахнет жареным, может, попросить его замолвить за тебя словечко?

Хельга чуть заметно повела плечом.

— Я не привыкла прятаться за чужие спины, капитан. Даже за спины великих благодетелей. Имя Щура я знаю только по сургучным печатям на его аптекарских сундуках — платит его казначей вовремя, и на том спасибо. Лучше скажи мне вот что: кто именно обнаружил тело посла сегодня утром?

В это самое мгновение за пазухой её чёрной куртки началось подозрительное шевеление. Барон Корнеплод, которому категорически надоело сидеть в темноте, проделал лапками узкую щель между отворотами ткани и высунул наружу один любопытный глазок-бусинку. Увидев прямо напротив себя колени капитана стражи в сером сукне, на которых виднелось пятнышко от утреннего паштета, клубень издал беззвучное, но полное презрения фырканье, от которого по груди Хельги рассыпалась очередная порция мелких земляных крошек.

Хельга сохранила абсолютно каменное выражение лица, лишь сильнее сжав пальцами рукоять своей секиры.

— Камердинер посла, старый эльф по имени Талион, — ответил Вейл, не замечая внутренней борьбы наёмницы. — Ровно в шесть утра по солнечному хронометру он принёс лорду Иллияру кувшин тёплой ключевой воды с лепестками лунного жасмина. Постучал. Тишина. Попытался повернуть ручку — заперто изнутри на все три засова. Позвал караул, те проверили охранный контур на двери — руны горели ровным синим светом, то есть ночью никто заклинание не взламывал. Когда выбили двери тараном, Иллияр уже остыл. Лекарка из посольства сказала, что смерть наступила около трёх часов ночи.

— Три часа ночи, — задумчиво повторила Хельга, и в уголках её губ проступила та самая холодная, аналитическая полуулыбка. — Значит, между полуночью, когда посол заперся, и тремя часами ночи прошло три часа. Если бы яд или газ распылили в спальне с вечера, эльф почувствовал бы запах ванили сразу, как только вошёл в комнату, и поднял бы тревогу. А он спокойно разделся, погасил светильники и уснул. Почему запах появился только глубокой ночью, Маркус?

Вейл нахмурился, почесав щетинистый подбородок:

— Чёрт его знает… Об этом мои дознаватели не подумали. Они сразу уцепились за сам аромат. Во всём Верхнем городе только про тебя и говорят: «Та черноволосая северянка с секирой, от которой пахнет дикой ванилью».