Завод

Николай взял ключ, холодный и тяжелый, взял перьевую ручку. В графе «Время» он тщательно вывел: «06:47». В графе «ФИО и цель» – «Кравцов Н.С. Работы в подвале склада №1». Роспись Кузьмича стояла рядом – корявая, дрожащая.

– Отлично, спасибо, Кузьмич, – сказал Николай и уже сделал шаг, чтобы уйти, но намеренно задержался, обернувшись. – Да, хотел спросить… а журнал ухода-прихода от 1961 года… где его можно посмотреть? В архиве?

Эффект был мгновенным и оглушающим. Кузьмич поперхнулся, будто глотнул воздуха не в то горло. Он закашлялся, судорожно схватившись за грудь одной рукой. Его лицо из землистого стало серым. Николай не отводил глаз, фиксируя каждую деталь этой панической реакции.

– Так это… – начал Кузьмич, откашлявшись, голос его стал сиплым и рваным. – Нет его… уже… В те года здание заводоуправления было другим. Я сдавал всегда туда после смены и получал его с утра обратно. И когда он заполнялся, мне давали новый, а старый оставался там, в архиве. Но… – он сделал паузу, собираясь с мыслями, явно сочиняя на ходу. – Но заводоуправление переехало в новое здание в шестьдесят третьем. А вот архив… архив переехал частично. Половина документов либо просто выкинули, либо сгинули вместе со старым зданием. Бумажный хлам, кому он нужен-то был…

Николай не моргнув глазом впился в него.

– Так почему ты думаешь, что именно журнал от 1961 года пропал? – спросил он, намеренно делая ударение на слове «именно».

Кузьмич вздрогнул. Его единственная рука сжалась в кулак на столе.

– Да не знаю я! – вырвалось у него с внезапной, несвойственной ему раздражительной злостью. Он явно нервничал, его взгляд метался, избегая встречи с Николаем. – Просто так думаю! Сходи в архив, спроси – что тебе скажут…

Нервная, срывающаяся реакция обычно спокойного, как скала, Кузьмича была красноречивее любых слов. Это не была забывчивость старого человека. Это была паника. Паника человека, которого ткнули в самое больное, в самое скрываемое место. Теперь у Николая не было сомнений: в далёком 1961 году на проходной произошло что-то, о чём старик знал и что предпочитал навеки похоронить. И этот разговор, услышанный в «шахте», был не галлюцинацией, а ключом. Первым лучом света в кромешной тьме заговора молчания.

Ведь именно в журнале Кузьмича, в его безупречно точных записях, милиция в 1961-м и видела последнюю, зловещую роспись: «Кравцов С.А. Вышел 19:22 13 сентября 1961 года». Последний след отца в этом мире, оставленный на листке бумаги, который теперь, по словам сторожа, бесследно исчез.

Не сказав больше ни слова, Николай кивнул и вышел на территорию завода. Ключ от второй шахты жёг его ладонь.

Он почти бежал к громаде Главного склада. Здесь, в глубокой тени, была всё та же неприметная железная дверь, вся в ржавых подтёках. Замок скрипнул, но ключ повернулся. Николай толкнул дверь и шагнул в абсолютную, непроглядную темноту.

Сердце его колотилось, но уже не от страха. От предвкушения. Он начал спуск, и каждый шаг в тишине был шагом навстречу призраку. Навстречу отцу. И, возможно, навстречу страшной правде, которая забрала его двенадцать лет назад.

Тишина в подземелье была иной сегодня. Не мирной, а напряжённой, выжидательной, словно само пространство затаило дыхание в ожидании чуда. Николай, войдя в освещённый зал, сразу почувствовал это. Он не стал раздумывать, аккуратно выложил свои вещи на старый стол: термос, завёрнутые в газету бутерброды, книгу. Сегодня книга ему была не нужна. Сегодня он не собирался идти в столовую – страх пропустить хоть секунду из того, что могло произойти, был сильнее голода. Внутри всё бурлило: вопросы, обрывки догадок, щемящая надежда и леденящий страх разочарования.

Он с неестественным, почти яростным рвением взялся за работу. Каждый кирпич, каждый удар лома по завалу был не просто трудом, а ритуалом, попыткой ускорить время, приблизить тот момент. Он работал как автомат, но каждые пять минут останавливался, замирал, затаивал дыхание и всем существом вслушивался в гробовую тишину. Слух, обострённый до предела, улавливал лишь редкое падение пыли с потолка и далёкое, призрачное эхо собственного сердцебиения. Голосов не было. Только каменное, безмолвное дыхание «шахты».

К одиннадцати утра у него уже стояли два аккуратных, ровных поддона с кирпичом. Работа шла быстрее, чем обычно – адреналин и нервное напряжение придавали сил. Ровно в контрольный час спустился мастер. Увидев результат, он даже свистнул от удивления.

– Николай, ну ты меня прямо удивляешь! – сказал он, обходя поддоны. – Молодец, так держать. Видно, что не просто отбываешь номер. Похвально.

Похвала звучала глухо, сквозь шум крови в ушах у Николая. Он лишь кивнул, боясь, что голос выдаст его нервозность. Мастер, удовлетворившись, удалился, и снова воцарилась тишина.

Обеденное время пришло и ушло. Николай не пошёл в столовую. Он сидел за своим столом, пил крепкий, уже остывший чай из термоса, механически пережёвывая бутерброд, не ощущая его вкуса. Всё его существо было настроено на одну волну – ожидание. Он надеялся, молился всем богам, в которых не верил, что голоса, как и вчера, появятся после первого послеобеденного сброса пара, около трёх. Но рисковать он не хотел. Что, если они заговорят раньше?

И вот оно началось. Сперва – лёгкая, едва уловимая вибрация в металле, потом знакомое, леденящее душу шипение где-то в глубине толстой трубы под потолком. По спине у Николая пробежали мурашки, смесь страха и ликования.

«Наконец-то, – пронеслось в голове. – Дождался».

Он вжался в стул, крепко, до боли, прижал ладони к ушам, зажмурился. Апокалиптический рёв обрушился на подземелье, заполняя собой каждую молекулу воздуха, вдавливая Николая в пол. Но сегодня он почти радовался этому гулу. Это был предвестник. Сигнал.

Не дожидаясь, пока последние отголоски шипения полностью растворятся в тишине, он сбросил ладони с ушей. В них ещё звенело, но он уже вслушивался, продираясь сквозь остаточный гул в собственной голове, сквозь тихий шелест пара, уходящего в недра труб. В душе бушевала война: жадное, почти детское желание снова услышать отца и холодный, взрослый расчет – получить ответы, кусочки правды.

И вот, когда последний звук угас, и воцарилась та самая, абсолютная тишина, он уловил нечто. Не голоса. Сначала – звуки работы. Глухие, отдалённые удары. Металл о камень. Лом. Кто-то ворочал кирпичи. Там, в прошлом.

Сердце ёкнуло. «Вот оно… началось».

Звуки ковыряния ломом продолжались минуту, другую, десять… Николай сидел не двигаясь, как охотник у приманки. И тогда, сквозь шум работы, пробились голоса. Сначала неясный гул, потом – отдельные слова, и наконец – ясная, живая речь.

«Ильюх, завязывай, чай стынет!»

Голос отца. Немного усталый, но спокойный, с лёгкой, добродушной укоризной. Николай впился пальцами в край стола, костяшки побелели.

«Да я почти всё… Тут доска от ящика какого-то мне попалась, вот азарт и разгорелся». Голос Ильи. Молодой, полный энергии, с той самой, знакомой по вчерашнему эху, удалью.

Последовала пауза, слышно было, как Сергей отдувается, присаживаясь на что-то.

«Да ты реально золото ищешь? С таким рвением ещё. Я вообще думаю, что это руководство завода такую утку в коллектив подсунула. Ну, про золото. Чтоб люди по две нормы делали, старались».

Отец засмеялся. Тот самый, тихий, сдержанный смех, от которого у Николая вчера сжималось горло, а сегодня – перехватывало дыхание от нахлынувших чувств.

«Вот копает человек две нормы за те же деньги, думает: вот-вот сейчас найдет и богатым станет. А начальство в своём кабинете ржёт и по полу от смеха катается».

Николай слушал, и в его голове складывался образ отца – умного, трезвомыслящего, не поддающегося дурацким легендам. Таким он его и помнил.

Ответ Ильи прозвучал уже без смеха, серьёзно, даже с некоторой таинственностью.

«Нет, я точно знаю, что золото тут есть. Только между нами… Я с Саньком как-то выпивал тут недавно, так он мне такое рассказал…»

Николай наклонился вперёд, как будто мог таким образом подобраться ближе к звуку.

«Он в пятьдесят шестом году рабочим ещё был, и эта шахта почти завалена была ещё. И послали их на расчистку – его и ещё двоих каких-то чудиков. Так вот, как только они расчистили около входа бетонный пол, то увидели по всему полу разбросаны были золотые царские рубли. Почти полмешка собрали».

История висела в тихом воздухе подземелья. Николай замер. Это была не легенда. Это был рассказ от первого лица, пусть и переданный через Илью.

«Так вот, он, зелёный ещё был, а они намного старше и опытнее. Ну, и дали они ему из мешка один рубль, а остальное договорились поделить поровну, когда вынесут с завода. Ну, а после смены… их и след простыл. Кинули, в общем, они его и скрылись. А в милицию не пошёл – то, что по сути был соучастником. Вот такая печальная история. К тому, что золото тут было. И есть. И я найду его, чего бы это мне не стоило».

Последняя фраза прозвучала с каменной, мрачной решимостью. В ней не было азарта искателя кладов. Была жадность. Упрямая, слепая, опасная жадность. И ещё – обида. Обида обманутого, кинутого с одной монетой Санька – Шапко. Обида, которая, судя по всему, искала выхода и компенсации.

Диалог оборвался. Послышался лишь стук кружки о что-то металлическое и негромкое ворчание. Николай откинулся на спинку стула. Его охватила странная, смешанная волна чувств. Облегчение – отец был именно таким, каким он его помнил: скептиком, тружеником, не верящим в сказки. И холодный ужас – от слов Ильи. «Чего бы это мне не стоило». Эти слова, произнесённые в далёком прошлом, теперь, в настоящем, обретали зловещий, пророческий смысл. Они висели в воздухе этой самой «шахты», связывая воедино находку Шапко в 56-м, исчезновение отца в 61-м и возможно визит уголовника со шрамом.

Золото было. Оно уже находилось. И оно уже тогда, в 56-ом, начало крутить судьбами. Отец смеялся над ним. Илья жаждал его. А Шапко… Шапко уже однажды его коснулся и был обманут. И теперь, спустя годы, он снова был в этой игре. Но уже не простым рабочим, а начальником цеха. И приходил к парализованному Илье не как друг, а как соучастник.

Николай сидел в полной тишине, но в его ушах стоял гул от услышанного. Он смотрел на груду кирпича, за которой лежали ответы. И понимал, что разговор, который он только что подслушал, был не просто стёбом двух друзей. Это была первая сцена в пьесе, последний акт которой разворачивался прямо сейчас, в его жизни. И ему, волей-неволей, предстояло в ней сыграть.

Тишина после рассказа Ильи длилась недолго. Николай, затаив дыхание, прильнул к холодной кирпичной стене, будто пытаясь проникнуть сквозь неё в ту самую сцену. Слова отца о «начальстве, катающемся от смеха», всё ещё отдавались в нём горьким эхом. Но скоро голоса снова зазвучали, вернувшись к рутине.

«Серый, давай ко мне. Соберём поддон с этой стороны. Я тут уже вторую доску нахожу, чёрного цвета. Давай вместе покопаем здесь».

Голос Ильи был снова деловитым, полным целеустремлённости, но теперь в нём чувствовалась иная, более азартная нотка.

«Давай, помогу тебе хоть немного золотишка раздобыть», – усмехнулся в ответ Сергей. В его тоне не было злобы или осуждения – лишь лёгкая, братская подначка, снисхождение взрослого к увлечению ребёнка.

Последующие минут двадцать наполнились музыкой труда: глухой, методичный стук лома о камень, скрежет кирпичей, грубоватые выдохи, редкие короткие реплики – «Подержи», «Клади сюда», «Ещё один». Николай слушал этот знакомый ему самому симфонический ряд, но слышал в нём теперь иное – не монотонную работу, а приглушённый гул приближающейся бури. Каждый удар лома Ильи казался теперь не просто попыткой выполнить норму, а ударом кирки по стене, за которой лежала его навязчивая идея.

И вдруг звуки изменились. Лом Сергея вошёл во что-то, что издало не звонкий удар о камень, а глухой, деревянный стук, затем – скрежет отрываемого куска.

«О-о… Ильюх, я тоже доску нашёл. Вот, смотри…» – голос отца выражал обычное рабочее любопытство.

Последовала пауза. Слышно было, как Илья, отложив свой инструмент, подошёл ближе. Дыхание его участилось.

«Ого… Большая… Минутку. Это что? Это… это же! Голова и крыло… немецкого орла! Фашистский, мать его, голубь! Это доска от немецкого ящика!»

В голосе Ильи не было ужаса или ненависти. В нём вспыхнул дикий, неконтролируемый восторг. Это был крик золотоискателя, нашедшего первую, несомненную примету жилы.

«Серёга! Мы напали на след! Давай, давай! Копаем! Копаем! Мы в метре от нашей новой жизни!»

Его слова, выкрикнутые в замкнутом пространстве подвала, прозвучали для Николая как проклятие. «Новая жизнь». Та самая, ради которой, как теперь было ясно, Илья был готов на всё.

Голос отца прозвучал резким контрастом – спокойным, почти утомлённым этим взрывом энтузиазма.

«Да, спокойней, не волнуйся так, – усмехнулся он. – Даже если найдём чего… Ты же даже сдать государству не сможешь! Это всё – награбленное фашистами у нашей страны. То есть это не клад, за который тебе по закону полагается двадцать пять процентов, а ворованные у государства ценности. За которые ты в лучшем случае грамоту получишь!»

Сергей засмеялся. В этом смехе не было злобы. Была простая, грустная ирония человека, который прекрасно понимает правила игры и знает, что его друг их принять не готов. Это был смех над абсурдом ситуации.

Ответ Ильи прозвучал тише, но с такой леденящей, животной убеждённостью, что Николай поёжился.

«Да ты чё, Серый? Я за золото любому глотку перегрызу. И я с государством точно не в доле. Я ему ничего не должен».

Фраза повисла в эфире прошлого, тяжёлая и неоспоримая. В ней не было бравады. Была программа. Жизненное кредо. Николай впервые так ясно услышал ту самую суть Ильи, которая всегда угадывалась за его буйством и показной удалью: беспринципный, голодный хищник.

«Авантюрист ты, Ильюха. Неисправимый, – с лёгкой грустью, но без осуждения произнёс Сергей. – Надо жить и наслаждаться жизнью. Каждым её днём. А не мечтать о золоте».

Это была пропасть. Пропасть между двумя мировоззрениями, двумя судьбами. И она зияла в каждой фразе.

«Да-да, как завещал великий Ленин! – съязвил Илья, и в его голосе прозвучала горькая, обидная насмешка. – Скучную жизнь ты мне, Серёг, советуешь. Вот, помнишь Зинку, с которой я тебя знакомил?»

Николай замер. Имя, вчера обронённое матерью, сейчас прозвучало из уст самого Ильи. И оно прозвучало не как имя возлюбленной, а как символ поражения.

«А, да, – отозвался Сергей, явно не желая углубляться в тему. – Краля такая, накрашенная. Вроде всё хорошо у вас было. А сейчас что-то не видно её».

«Да, у нас такой бурный роман был, – голос Ильи стал плоским, отстранённым, будто он рассказывал чужую историю. – До того момента, пока я на неё все деньги сливал. Халтурки брал, старался. По ресторанам, по кафе водил. А потом в один прекрасный день увидел её с лысым, жирным директором нашего гастронома. Сидели, смеялись, пили, веселились».

Он сделал паузу. В тишине подвала слышно было, как он с силой швырнул в сторону какой-то мелкий камень.

«Потом мы встретились, а она мне высокими литературными словами объяснила… И суть сводилась к тому, что у этого милого, жирного и лысого человека больше денег, чем у машиниста чесальной машины. И встретив его, она «сильно его полюбила вдруг»… Вот тебе и правда жизни!»

В его голосе вскипела старая, невыплаканная ярость и унижение.

«А я хочу быть этим «жирным» и «лысым» человеком. Чтобы меня такие бабы, как Зинка, тоже «вдруг», внезапно полюбили. Поэтому надежда только на чудо. Которое уже рядом. Я чувствую. Поэтому я на всё готов, чтобы выбраться из этого болота».

Это была исповедь. Голая, страшная, лишённая всякого романтизма. Не любовь к блеску, а ненависть к собственному бессилию. Жажда власти, которую дают деньги. Любой ценой.

Ответ Сергея прозвучал тихо, но с такой несокрушимой внутренней силой и простым достоинством, что у Николая навернулись слёзы.

«Ну… я бы не назвал свою жизнь болотом, – сказал отец. – У меня прекрасная семья. Жена. Сын. Я счастлив. И меня всё устраивает».

Больше не было слов. Только тишина, в которой столкнулись и разошлись две вселенные. Вселенная Ильи – голодная, озлобленная, жаждущая чуда в виде гнилого немецкого ящика. И вселенная Сергея – цельная, наполненная тихим, прочным счастьем, для которого не нужно было ни золота, ни признания «таких баб, как Зинка».

Николай сидел, прижав ладони к лицу. Он плакал. Плакал от гордости за отца. От боли за него – такого нормального, такого правильного в этом мире, где правильность могла быть смертельно опасной. И от леденящего ужаса, потому что он только что услышал, как в этом подвале, много лет назад, прозвучал смертный приговор. Приговор, который озлобленный, униженный человек, «готовый на всё», мог вынести тому, у кого было всё, что ему было нужно, – счастливой семье, спокойной совести и полному отсутствию жадности.

Золото было не причиной. Оно было лишь инструментом, искрой. А горючим материалом была чёрная, всепоглощающая зависть. И теперь Николай понимал это с абсолютной, неопровержимой ясностью.

Николай сидел в полной неподвижности. Каждый шорох из прошлого, каждый скрежет кирпича он ловил, как голодный зверь, и в голове его, с болезненной чёткостью, выстраивалась картина: отец, чуть сгорбившись, перебирает камни; Илья, с горящими глазами, яростно долбит ломом; тусклый свет ламп под сводом; облачка пыли, взметающиеся в воздух.

И вот, сквозь привычный шум работы, прорвался голос Сергея. Негромкий, но странно отчётливый, с приглушённой нотой какого-то невероятного удивления.

«Во, Ильюх… Смотри, какой красивый кирпич я тебе нашёл. Не иначе – золотой!»

Последовала пауза. Не тишина, а именно пауза, наполненная шорохом приближающихся шагов, учащённым дыханием. Илья подошёл. И то, что случилось дальше, Николай почувствовал даже раньше, чем услышал. В воздухе будто вспыхнула искра.

«Да… не может быть… Просто… Нет, я не верю… Я не верю! Это сон? Или утреннее похмелье?..» Голос Ильи прерывался, захлёбывался. Он срывался на шёпот и вдруг взрывался, превращаясь в оглушительный, дикий, победный рёв, от которого у Николая похолодела кровь.

«СЕРЫЙ! СЕ-РЫ-Й!!!» – закричал он во всё горло, и эхо помчалось по каменным стенам того, другого подвала. «Меня услышали! Это золото! Серый, нас услышали! Спасибо, Бог! Спасибо, Владимир Ильич! И все, кто там мне помогал! Мы богаты! Серый, слышишь?!»

Это был не крик, а вопль души, вырвавшийся из кромешной тьмы отчаяния и нищеты. Вопль человека, который вцепился в своё чудо и не собирался его отпускать.

Голос отца прозвучал приглушённо, ошеломлённо, словно его ударили по голове.

«Да не может этого быть… Мы только про золото болтали, и тут же оно…»

«Вот, смотри!» – перебил Илья, и в его голосе зазвенел уже не восторг, а лихорадочный, торгашеский азарт. «Клеммо! Вот, вес – 12.487 грамм! Это кусок на двенадцать с лишним кило! Ты представляешь, какие это деньги? Это… это… если официально, в приёмку по кусочкам сдавать, это же на… на 150 000 рублей тянет! А если неофициально – то намного больше!»

Цифры, озвученные в тишине подвала, прозвучали как магические заклинания. 150 000. Для Николая, зарабатывающего чуть больше ста в месяц, это была сумма из фантастического романа. Сергей нашёл в себе силы ответить, и его голос был сухим и безжалостным, как приговор.

«Да не… Это на 20 лет лагерей тянет. А возможно, и намного больше. Как ты и сказал».

«Нет! Нет, Серый, не шути так!» – в голосе Ильи прозвучала уже паника. «Я держу в руках 150 000 рублей! Чтобы заработать эти деньги мне с зарплатой в 150 рублей надо… тысячу месяцев работы на заводе! Или… – он задумался, производя в уше неслыханные расчёты. – …или лет 80 горбатиться на заводе! Ты понимаешь, какая это сумма?»

«Да я-то понимаю, – тихо, с непоправимой грустью ответил Сергей. – Только знаю, что это – не моё».

Этот тихий, принципиальный отказ повис в воздухе непреодолимой стеной. Илья не сдавался. Его голос стал настойчивым, убеждающим, ядовитым.

«Да как не твоё? Ты же нашёл! Пришла бы завтра другая смена – нашла бы твоё золото. Ты думаешь, они тоже сказали бы: «Нет, это не наше, пусть дальше валяется?» Да просто представь: завтра наш Кузьмич сюда спустится, найдёт золото, и, поверь, через неделю он будет уже в Гаграх на пляже, курить сигару в окружении десятка таких «Зин», которые будут его натирать кремом от загара своими голыми телами! А он будет улыбаться своей беззубой улыбкой и махать вдаль своей единственной рукой и говорить: «Молодец, Сергей, партия тебя не забудет!»»

Картина была нарисована мастерски, с циничным, убийственным знанием жизни. Николай, слушая, невольно представил это абсурдное, но столь возможное видение. И ощутил, как в душе отца должна была развернуться пропасть.

Ответ Сергея пришёл не сразу. Он был выстраданным.

«Да… понятны мне твои доводы. Всё я понимаю. Просто… как я после этого смогу сыну в глаза смотреть? Я всегда старался внушить сыну любовь к труду, к работе. Что только труд ведёт к счастливой жизни. Когда ты сам смог чего-то добиться. А тут получается, что папка – обычный вор, который просто украл у государства и таким образом чего-то добился».

В этих словах была вся суть Сергея Кравцова. Его нравственный стержень. Его отеческая ответственность. Николай, слушая, сжал кулаки до боли, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. Он был тем сыном. И эти слова отца были для него теперь самым ценным наследием.

Илья, казалось, на минуту смягчился, увидев тупик.

«Ладно, время есть. Ещё обговорить, подумать. Давай до пола расчистим это место. Не просто так ты золото на верхушке этой кучи нашёл».

«Хорошо, давай разгребём».

Послышались снова глухие, методичные удары лома. Работа шла минуту, другую. И вдруг – стук изменился. Стал не звонким, а глухим, бархатистым, как удар по пустотелой бочке.

«Стой! Не стучи ломом… – резко сказал Илья, и в его голосе вновь запрыгали искры того самого, дикого азарта. – Видишь, звук глухой пошёл… А-а… Серёга! Да ты на самом ящике стоишь! Ты стоишь на золоте! Этот ящик… он битком набит нашими «кирпичами»!»

Голос его сорвался на визгливый шёпот, полный благоговейного ужаса и восторга.

Сергей ответил медленно, обречённо.

«Да… Тут их сотни, наверное, Ильюх. Судя по плотной укладке… А может, и тысячи. Судя по размерам этого ящика…»

Пауза была ледяной. Потом Илья заговорил снова, и его тон изменился кардинально. Исчезла истерика, исчезло давление. Остался лишь холодный, расчетливый, невероятно убедительный шёпот заговорщика, рисующего фантастическое будущее.

«Так, Серёг… Это уже слишком серьёзно получается. Тут золота грузовиком надо вывозить. Про стоимость вообще молчу – это миллионы рублей. Хватит и тебе на всю жизнь, и Кольке, да и на десять поколений после него. Весь твой род будет вспоминать тебя, Сергея Кравцова, как главу зажиточного рода Кравцовых, который обеспечил светлое будущее потомкам на десятилетия вперёд».

Он играл на самом святом – на отцовском инстинкте, на желании обеспечить детей. На том, что он сам так яростно отрицал минуту назад, говоря о «папке-воре». Теперь это был «глава зажиточного рода». Цинизм был оголённым и беспредельным.

Николай не слышал ответа отца. Он сидел, обхватив голову руками, и в ушах у него гудело от одного этого слова, брошенного Ильёй в тишину подвала 1961 года: «МИЛЛИОНЫ».

Теперь всё сходилось. Теперь была ясна цена. Не просто находка, не просто слиток. Ящик. Грузовик. Миллионы. Такая сумма не просто меняла жизнь. Она стирала с лица земли одних людей и возносила других. Она была причиной для любого преступления. И она, без сомнения, стала причиной исчезновения Сергея Кравцова.

Тишина в подземелье снова стала полной. Диалог оборвался. Но в голове у Николая гремели только что услышанные слова. Они были не эхом. Они были обвинительным заключением. И приговором.

Слова о миллионах ещё висели в тяжёлом, пыльном воздухе подвала, как грозовое предвестие. Николай сидел, оцепенев, пытаясь осмыслить невообразимые масштабы. «Ящик, битком набитый… грузовиком вывозить…» Его отец стоял на этом ящике. В буквальном смысле стоял на состоянии, на краю пропасти, на своей судьбе.

И в этот момент послышались шаги. Не из глубины завала, а откуда-то сверху, со стороны входа. Твёрдые, уверенные, неспешные шаги по лестнице. Шаги, которые знали, куда идут. Николай инстинктивно прижался к стене, хотя понимал абсурдность этого жеста – его не могли видеть или услышать.