Завод

Артём только хитро прищурился и покачал головой.

–Ты думай как знаешь, Коля. А я тебе говорю: место там не простое. Легенды не на пустом месте рождаются.

Разговор потихоньку сошел на нет, перетекая в обсуждение футбольного матча «Спартак» – «Динамо». Но семя было брошено. Мысль о Шапко и о таинственной находке засела где-то в уголке сознания Николая, как заноза.

Обед закончился. Подносы с грохотом поехали по конвейеру на мойку, люди потянулись обратно, в цеха, в гул и пыль. Рабочий день, как всегда, пролетел незаметно, унося с собой и усталость, и мимолетные мысли о подвалах. Когда прозвучал конечный гудок, Николай с чувством выполненного долга пошел в душевую.

Душевая цеха №3 была местом особенным. Это было просторное помещение с облупившейся кафельной плиткой, вечно сырым полом и рядом ржавых, но исправных душевых леек. Горячая вода здесь была священным благом, и ее присутствие считалось признаком хорошей смены. Николай включил воду, и струи, сперва холодные, а затем все более горячие, смыли с него липкую хлопковую пыль, запах масла и усталость. Он стоял, закрыв глаза, подставив лицо и плечи под почти обжигающие струи, чувствуя, как напряжение дня уплывает в сливное отверстие вместе с серой водой. Это был его личный, маленький ритуал очищения.

Он не спеша оделся в чистую, домашнюю одежду, ощущая приятную мышечную усталость и душевную пустоту, которая была лучше любых мыслей. Вышел на улицу. Было уже темно. Осенний воздух, холодный и чистый после заводской атмосферы, ударил в лицо. Уличные фонари, неяркие, с матовыми стеклами, бросали на землю жёлтые, дрожащие круги света. Николай засунул руки в карманы и пошел домой своей привычной дорогой, мимо темных громад цехов, через мост над черной, невидной в темноте Вопью.

В это время в квартире Николая.

Полумрак, спертый воздух, запах лекарств и немощи. Илья лежит на широкой кровати, укрытый потертым одеялом. Скрипнув дверью, появляется

Шапко А.Л., тяжело дыша, втискивает свою массивную фигуру в дверной проем. Он в дорогой дубленке, от которой пахнет дорогим табаком и морозным воздухом. Он не раздевается, стоит посреди комнаты, смотря на Илью сверху вниз. Лицо его выражает недовольство и настороженность.

Шапко: Ну что, инвалид, зачем звал? Мальчишек каких-то шпаных за мной гоняешь… Два года про тебя не вспоминал, и жить было спокойно.

Илья медленно поворачивает голову на подушке. Его глаза, желтые и цепкие, ловят свет из прихожей.

Илья: А ты перестал приходить, Сашок. Навещать. Я уж забеспокоился. Решил, не позабыл ли ты меня, старого, больного… честного работника нашего любимого завода.

Илья усмехается, сухие губы растягиваются в кривой, беззубой улыбке. Шапко фыркает, но шагает ближе, к изножью кровати.

Шапко: Честного работника? Он говорит тихо, но с нескрываемой гадливостью. Ты инвалид и калека. Алкаш конченый. И лучший день в твоей жизни – когда ты, наконец, здохнешь. Хоть жене твоей, Маринке, легче будет. Освободишь ее от такого креста. А пришел я… из чистого любопытства. Что ты там еще, в своем бреду, задумал? Последние крохи из тебя высосали, пока ты по кабакам шлялся.

Голос Ильи хриплый, но в нем нет слабости, только привычная ехидная игла. Не сердись, не сердись, Александр Леонидович. Не по чину тебе гнев-то проявлять, теперь ты начальник, белый человек. Я хотел попросить тебя. В последний раз. Об одной услуге.

Шапко Резко обрывает. Нет. Какие еще услуги? Все кончилось. И кончилось давно. Я тебе не прислужник какой-то.

Илья: Мне продать надо. Жоре. Вещицу одну.

В комнате повисает тяжелая, давящая тишина. Шапко замирает, его сытое лицо каменеет.

Шапко словно давится словами. Жора… Жора, четыре года как в земле. На Заднепровском кладбище червей кормит. Дело его – кончено. И никто его продолжать не будет. Понял? Никто. Я – пас. Слышишь? Я даже слышать об этом не хочу.

Илья не обращая внимания на его тон, говорит настойчиво, уперто глядя в потолок. Мне очень надо. Очень. Я знаю, ты можешь. Каналы твои… связи. Ты всегда мог. Не такие вещицы пристраивал.

Шапко делает шаг назад, к двери, голос его становится резким, отрезающим. Забудь. Я здесь не был. Мы не разговаривали. Болеет у меня работник, решил проведать – и все. На нет и суда нет, Илюха.

Но Илья уже движется. С трудом, с хрипом, он вытаскивает из-под одеяла свою еще работающую, жилистую правую руку. Медленно, с усилием тянется под старый, продавленный матрас. Шапко замирает на полпути к выходу, будто завороженный. Его взгляд прикован к движению этой руки.

Илья что-то нащупывает, кряхтит и вытаскивает оттуда тряпичный, грязный сверток. Он разворачивает его на одеяле, прямо перед собой.

В полумраке комнаты вспыхивает тусклое, но несомненное золото. Это большая нагрудная бляха, тяжелая, массивная. Толстая, витая золотая цепь. Сама бляха инкрустирована по краям частоколом мелких, но ярких изумрудов. А в центре горят, как три капли запекшейся крови, три огромных, идеально ограненных красных камня. Рубин? Гранат? В полутьме это не понять. И по ободу идет надпись, вырезанная причудливой, чуждой вязью – не кириллица, не латиница. Что-то старое, церковное, может, даже арабское.

Шапко издает короткий, прерывивый звук, будто его ударили под дых. Глаза его широко раскрываются, в них мгновенно проступает не алчность, а чистый, животный ужас. Он отшатывается так, что задевает спиной за комод, который дребезжит. Ты… Ты что?! Спрячь! Спрячь это, дурак! Я этого не видел! Слышишь? Не видел!

Илья спокойно, почти ласково поглаживает бляху грубым пальцем. Красиво, а? Весовая. Работа. Ты ж знаток. Можешь оценить.

Шапко уже не слушает. Он в панике. Он оглядывается на дверь в прихожую, будто ожидая, что там уже стоят люди в штатском.

Твоя забота – продать. Деньги – пополам. Мне – половина. Мне надо, Сашок. На лекарства. На достойную смерть. На избавление.

Шапко трясет головой, лицо его багровеет. Нет! Никаких половин! Никаких денег! Я не причастен! Завтра… Он бросает взгляд на вещь, и в его глазах борются страх и какая-то иная, расчетливая мысль. Завтра. В это же время. Придет человек. Он посмотрит. Только посмотрит! С ним договаривайся сам. Если он захочет. Если нет… Он тычет пальцем в сторону Ильи. То на нет и суда нет. Понял? На нет!

Не дожидаясь ответа, Шапко резко разворачивается и почти бежит к выходу, тяжело ступая по скрипящим половицам. Он уже не думает о тишине. Он хочет сбежать. От этой комнаты, от этого человека, от этого мерцающего в темноте золотого кошмара.

Подходя к своему дому, Николай увидел необычное: у калитки стояла темная, массивная «Волга» ГАЗ-24, машина начальственного уровня. Фары были погашены, но из-за стекл виднелся слабый свет от панели приборов. Николай нахмурился. Кому? Ни у кого из их скромных соседей таких машин не было.

Он вошел в сени, где пахло старым деревом и мокрым валенком, и толкнул дверь в квартиру. В прихожей было пусто, но из комнаты доносился низкий, ворчливый голос, который он не слышал у себя дома уже почти два года. Голос Шапко.

Прежде чем Николай успел снять куртку, дверь в комнату распахнулась, и из нее быстрым, неожиданно легким для своей грузной фигуры шагом вышел Александр Леонидович Шапко. Он был одет не по-рабочему: добротная, из мягкой кожи дубленка, под ней – темный, хорошо сидящий на его массивном теле костюм. Лицо, обычно сытое и спокойное в цеху, сейчас было бледным, а маленькие, глубоко посаженные глаза метали быстрые, беспокойные взгляды. Он почти столкнулся с Николаем в тесной прихожей.

– Здравствуйте, Александр Леонидович, – автоматически, с удивлением произнес Николай, отступая в сторону.

Шапко вздрогнул, увидев его. На его лице на мгновение промелькнула непонятная смесь раздражения и чего-то похожего на испуг. Он кивнул, не глядя, пробормотал: «Привет, Николай», – и, не прощаясь, выскочил на улицу, хлопнув дверью. Через мгновение за окном взревел двигатель «Волги», и фары, разрезав тьму, умчались в сторону центра.

Николай замер в недоумении. Шапко у них не появлялся года два. И раньше-то его визиты, которые он объяснял «заботой завода о заслуженном работнике», были редкими и формальными. А сейчас… Сейчас он выглядел так, будто увидел привидение. И ушел слишком по-воровски.

Николай медленно прошел в комнату. Илья лежал на кровати. Но по напряженным контурам под одеялом Николай понял – он не спит. Мать, Марина, сидела на стуле у печки, лицо ее выражало полную растерянность.

– Мам, что Шапко здесь делал? – спросил Николай тихо.

–Да вот… навещал Илью, – с трудом выдавила она, избегая его взгляда. – Зашел на минутку… По работе, наверное.

«По работе, – едко подумал Николай. – В восемь вечера. С перекошенным лицом».

Он посмотрел на отчима. Тот лежал неподвижно, но Николай поймал его взгляд в темноте комнаты. Илья смотрел на него из-под полуопущенных век. И в этом взгляде не было ни ненависти, ни привычного вызова. Было что-то другое. Что-то сложное и тяжелое. Что-то, что очень напоминало страх.

Николай не стал ничего спрашивать. Он чувствовал, что любой вопрос сейчас разорвет эту хрупкую, гнетущую тишину, за которой кроется что-то опасное. Он разогрел на плите скромный ужин – картошку с селедкой, оставленную матерью, – съел ее молча, помыл за собой тарелку и ушел в свою каморку.

Но заснуть сразу не получилось. Перед глазами стояло бледное лицо Шапко. И слышались слова Артёма: «…наш Шапко тоже кое-что там нашел…»

Завтра – в шахту. Николай перевернулся на другой бок, пытаясь загнать навязчивые мысли. Но они не уходили. Они ждали его там, внизу, под двухметровыми кирпичными сводами, среди груд битого камня и ржавых труб. Они ждали своего часа.

Глава 3

Глава третья. Погружение

Утро началось как обычно. Тот же просвет между занавесками, тот же звук тяжелого дыхания за перегородкой, тот же запах дешевой зубной пасты и застоявшегося воздуха в кухне. Но внутри у Николая была легкая, почти несвойственная ему весенность. Он умылся ледяной водой из-под крана, бодрящий холод заставил вздрогнуть, сгоняя остатки тревожных мыслей, засевших после визита Шапко. Наскоро, стоя у раковины, сделал бутерброд – два ломтя черного хлеба, между ними слой маргарина и пластик докторской колбасы. Запил крепким, темным чаем из эмалированной кружки, уже остывшим. Мать, хлопотавшая у печки, молча кивнула ему, и в ее глазах читалось привычное беспокойство, смешанное с усталой покорностью. Он, чтобы не видеть этого, наклонился, сухо коснулся губами ее щеки, пахнущей хозяйственным мылом, и вышел, хлопнув некрашеной дверью.

Воздух за порогом был по-осеннему свеж, колюч и пьянящ. Николай вдохнул его полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются не просто кислородом, а ощущением свободы, пусть и краткой. Он вышел раньше обычного. Работа в «шахте» была для него не наказанием, а своего рода отпуском. Там, в подземной тиши, не было ни Ильи с его немой ненавистью, ни постоянного гула машин, ни пристального взгляда мастера. Было только он, кирпичи и время, текущее медленно и вязко, как патока. В потрепанную рабочую сумку он положил не только термос с едой, но и книгу – томик Джека Лондона, «Мартин Иден». Чтение внизу, под светом “уличных” фонарей, было особым, почти мистическим действом, полностью отрывающим от серой реальности. Смена с книгой пролетала незаметно и с пользой – не только для заработка, но и для души.

Путь до завода был протоптан до автоматизма, но сегодня Николай шел по нему, замечая детали: как иней серебрил пожухлую траву у заборов, как дым из труб частных домов стлался ровными сизыми полосами в безветренном воздухе, как гул комбината, нарастая, постепенно поглощал все остальные звуки. Он шел, и хорошее настроение, как хрупкий пузырь, оберегало его от вчерашних тревог.

Проходная встретила его своим неизменным ритуалом. В крохотной будке из стекла и фанеры, заставленной журналами и громоздким телефонным аппаратом, сидел Кузьмич. Иван Степанович, как древний страж, казался частью этого помещения – его лицо землистого цвета, глубокие морщины, пустой рукав телогрейки, аккуратно заколотый булавкой. Его глаза, острые и ничего не пропускающие, отметили Николая раньше, чем тот подошел к турникету.

– Рано идешь, – проговорил Кузьмич не приветствуя, а констатируя факт. Голос у него был скрипучий, лишенный интонаций, как будто он давно разучился выражать что-либо, кроме сухих данных.

–Я сегодня в шахту, Иван Степанович, – ответил Николай, стараясь звучать убедительно и уважительно. С Кузьмичем шутки были плохи.

–В шахту… – старик что-то пробормотал себе под нос, его взгляд на мгновение стал не просто оценивающим, а каким-то отстраненным, будто он видел не Николая, а кого-то другого на его месте много лет назад. – Расписывайся. Семь. Тридцать. Две. – Он ткнул корявым пальцем в журнал, лежащий перед ним. – У меня всё точно, до минуты должно быть! Ничего лишнего.

Николай взял привязанную шнурком к столу дешевую перьевую ручку, обмакнул в чернильницу-непроливайку и аккуратно вывел в графе: «Кравцов Н.С., 07:32». Рядом стояли другие подписи – «07:30», «07:31». Он был почти первым. Кузьмич кивнул, удовлетворенный точностью, и потянулся к рычагу турникета, пропуская его. Больше ни слова.

Территория завода в этот предрассветный час была почти пустынна и оттого казалась еще более грандиозной и подавляющей. Длинные тени от цехов ложились на землю, еще не тронутую солнцем. Николай свернул с главной аллеи и направился к громаде Главного склада. Здание, высившееся в стороне, походило на спящего исполина. Оно было сложено из того самого «царского» кирпича – темно-красного, плотного, почти не тронутого временем, каждый кирпич размером с добрый булыжник. В свете редких фонарей его стены казались черно-багровыми, а узкие, высокие окна под крышей – слепыми глазницами.

Николай подошел к торцу здания. Здесь, в тени, царила особая, промозглая сырость. Его ждали три входа. Сначала – небольшая, неприметная железная дверь, покрытая слоями облупившейся краски и ржавчины, запертая на тяжелый навесной амбарный замок. Рядом с ней зияли двумя черными пролетами огромные металлические ворота грузовых лифтов. Они тоже были закрыты, их поверхности были исцарапаны и вмяты от неаккуратной работы погрузчиков. Эти лифты были его основными «собеседниками» на смене. Он наполнял внизу деревянные поддоны кирпичом и ломом, загонял их на платформу лифта, нажимал кнопку, и с скрежетом и лязгом махина уезжала наверх, в мир света и гула. А там её должен был ждать автопогрузчик, чтобы увезти груз. Но «должен» было – ключевое слово. Погрузчики, а вернее, их водители, были либо вечно заняты более важными, с их точки зрения, делами, либо просто не спешили лишний раз напрягаться. И лифт, доставив свою ношу, мог простоять наверху часами, а то и до конца смены, пока его, наконец, не разгрузят и не отправят вниз, к ожидающему Николаю. Эти вынужденные простои он научился ценить – они давали те самые заветные часы тишины и чтения, а иногда и возможности подремать, сидя на ящике в световом круге под лампой.

Он постоял в тишине, кутаясь в куртку. Минут через десять к складу подошел, позвякивая ключами, Анатолий Петрович, мастер их участка. Человек лет пятидесяти, с вечно озабоченным, слегка отечным лицом и пронзительным, недоверчивым взглядом.

–А, Кравцов, уже тут, – буркнул он, не здороваясь. Открыл навесной замок на маленькой двери, затем, с усилием повернув тугой запор, распахнул одну из створок грузового лифта. Черная, пахнущая машинным маслом и сыростью шахта зевнула перед ними. – Ну, давай, без лодырничанья. Минимум два поддона до обеда. Контрольный спуск в одиннадцать. Без нареканий.

Он произнес это с привычной, натренированной грозностью, но Николай лишь кивнул. Два поддона – задача не то чтобы простая, но выполнимая за три-четыре неспешных часа. Его маленькая хитрость заключалась в том, чтобы собрать оба поддона к обеду, но поднять на лифте только один. Второй оставался внизу, готовый. После возвращения из столовой, пока погрузчики «расходились» с обеденного перерыва, он быстро отправлял наверх и второй поддон. А дальше – снова ожидание. И, как правило, долгое. Именно на это послеобеденное время и приходился тот самый желанный отдых, граничащий с полуденной дремой в прохладной подземной тиши.

– Понял, Анатолий Петрович, – четко ответил Николай, беря свою сумку.

Мастер что-то еще пробормотал про технику безопасности,но его слова потерялись в гулком пространстве склада. Николай шагнул за железную дверь.

Его ждал спуск. Сначала два прямых, крутых пролета обычной лестницы, ведущих на уровень «минус первого» этажа – туда, где были относительно целые помещения для хранения. Кирпич под ногами был холодным и влажным. Воздух становился всё более спертым. В конце лестницы – еще одна дверь, металлическая, уже без замка. Открыв ее, Николай попал в небольшой арочный проход, который вывел его к началу главного пути – к винтовой кирпичной лестнице.

И вот она – настоящая спираль, уходящая в темноту. Сложенная из того же красного кирпича, она казалась бесконечной. Ступени были узкими и высокими, стертыми посередине. В самом центре спирали зияла пустота – шахта, вокруг которой всё и закручивалось. Заглянув в это отверстие, можно было оценить всю глубину погружения. Это было похоже на взгляд с крыши четырехэтажного дома в узкий, черный колодец. Внизу царила непроглядная тьма.

Единственным источником света на пути была одна-единственная лампочка, висевшая на длинном, пыльном проводе прямо в центре пустого пространства шахты. Она горела тускло, желтым, скупым светом, выхватывая из мрака лишь участок стены да несколько ступеней вниз и вверх. Николай начал спуск. Его шаги отдавались глухим, многократным эхом, смешиваясь со звуком его собственного дыхания. Ощущение было странное: будто ты не просто спускаешься под землю, а выпадаешь из времени, из привычного мира, в какую-то иную, забытую всеми реальность.

Наконец, под ногами появился не очередной пролет, а бетонный пол. Он спустился. Воздух здесь был совершенно другим – неподвижным, холодным, с явным привкусом ржавчины и старой пыли. Рядом, прямо у выхода с лестницы, стоял силовой щит – громадный, ржавый ящик с торчащими рубильниками. Николай привычным движением взялся за самую большую рукоять, обмотанную изолентой, и с усилием, с характерным сухим щелчком, перевел ее в положение «вкл».

Сверху, с десятиметровой высоты, ответили ему. Сначала тихий, нарастающий гул трансформаторов, а затем – резкие, щелкающие звуки включения. Один за другим, с интервалом в секунду, загорелись мощные лампы в рефлекторах под потолком. Их свет был не теплым, а холодным, безжалостно-белым. Он не столько освещал, сколько рассекал темноту, создавая резкие контрасты. Гигантское подземелье, зал рухнувших перекрытий, возникло перед Николаем во всей своей подавляющей, индустриально-готической красе. Он был на месте. В «шахте». В царстве кирпича, тишины и немых легенд. Он вздохнул полной грудью, и этот вдох пах сталью, стариной и тайной.

Николай вошел в очищенную половину подземного зала. Пространство, освобожденное от хаотичных завалов, казалось еще более грандиозным. Ровный бетонный пол, покрытый слоем мелкой кирпичной пыли, тускло блестел под ярким светом фонарей. На фоне гигантских, почерневших от времени стен, эта упорядоченность выглядела почти неестественной, как плацдарм, отвоеванный у хаоса.

Слева от входа, в самом углу, стоял его импровизированный «кабинет»: старый, грубо сколоченный из неструганых досок стол, покосившийся на один бок, и два таких же допотопных табурета. Сюда не доходили сквозняки с лестничной шахты, здесь было относительно сухо. На столе лежала затертая до дыр клеенка, стояла жестяная кружка и лежала оставленная с прошлой вахты газета «Труд» месячной давности. Это был его уголок, его штаб-квартира на следующие три смены. Место, где он завтракал, читал, просто сидел, глядя в пустоту, или дремал, положив голову на скрещенные руки.

Не теряя времени, Николай направился к массивным, открытым створкам грузового лифта. Внутри, на стальной платформе, лежали два пустых деревянных поддона, сброшенные сверху после прошлой смены. Он выкатил их по пандусу на старой, скрипучей рохле (грузовой тележке) и поставил рядом с началом каменной гряды – границей между порядком и хаосом.

Работа закипела. Ритмичные, почти медитативные движения: нагнуться, выбрать из груды целый кирпич, стукнуть им о другой, сбивая комья векового раствора, аккуратно уложить на поддон «елочкой» для устойчивости. Звуки наполняли тишину: сухой стук кирпича о кирпич, скрежет по песку, глухой звук при укладке. Его тело, привыкшее к этой механике, работало само, освобождая мысли. Они кружились вокруг вчерашнего визита Шапко.

За два с небольшим часа оба поддона, аккуратно сложенные почти до метра в высоту, стояли готовые. Николай вытер пот со лба грязной рукавицей, с чувством выполненного долга оглядел результат и направился к своему столу. Проходя мимо, он краем глаза отметил знакомый объект – огромную чугунную решетку ливневой канализации, вмурованную в бетон пола неподалеку от стола. Её тяжелые, покрытые ржавыми наплывами прутья образовывали мрачный орнамент. Под ней зияла черная дыра колодца. Николай как-то замерял его глубину, бросив камень – около пяти метров. Воды там не было, по звуку падающих обломков было понятно, что на дне лежит тот же строительный хлам и многолетний мусор. Этот колодец был частью подземной мифологии «шахты» – ходили слухи, что когда-то он вел в какие-то еще более глубокие коллекторы, но сейчас это была просто черная, бездонная на вид дыра, добавляющая месту гнетущей атмосферы.

«А что, если собрать третий?» – мелькнула у него мысль. Если сделать три поддона до обеда, а не два, как требовал мастер, то после обеда можно будет позволить себе совсем расслабиться. Без спешки почитать, а может, и всерьез вздремнуть, не думая о том, что груда кирпичей ждет. Решение было принято.

Ровно в одиннадцать, как по часам, раздались шаги на лестнице. В зал спустился Анатолий Петрович. Он обошел готовые поддоны, ткнул пальцем в кладку, проверив плотность, и его вечно нахмуренное лицо смягчилось на долю секунды.

–Ну, Кравцов, молодцом. Два уже. И место расчистил неплохо. Видно, что не отлыниваешь. Так держать, – он бросил это сквозь зубы, скорее как формальность, но для Николая и такая похвала была редкостью.

–Спасибо, Анатолий Петрович. Третий к концу смены сделаю, – ответил Николай, не раскрывая своих планов насчет отдыха.

–Ладно. Главное – без происшествий, – мастер еще раз окинул взглядом освещенное пространство, задержал взгляд на темной глубине завала, что-то негромко буркнул себе под нос и зашагал обратно к лестнице.

Как только звук его шагов затих, Николай с новым рвением взялся за работу. К началу обеденного перерыва третий поддон, чуть ниже первых двух, но вполне презентабельный, стоял рядом с собратьями. Чувство глубокого удовлетворения наполняло его. Он был хозяином положения.

Он погрузил первый поддон на платформу лифта, нажал кнопку, и с привычным скрежетом и лязгом тот начал свой путь наверх. Теперь можно и поесть.

Обед в столовой прошел незаметно. Николай вернулся в подземелье, намеренно не торопясь. Он поднял на лифте второй поддон, зная, что теперь у него есть запас времени. Лифт ушел наверх и, по всем законам жанра, должен был там надолго застрять. Идеальные условия.

Он устроился поудобнее за своим столом, развернул «Мартина Идена», погрузился в бури Сан-Франциско. Тишина была абсолютной, лишь редкое падение крошки с потолка нарушало ее. Он читал минут двадцать, как вдруг его слух уловил знакомый, леденящий душу звук. Сначала – едва слышное шипение, словно от раскаленной сковороды, где-то вдалеке, в стальных недрах трубы. Потом – нарастающий, низкочастотный гул, заставлявший вибрировать воздух.

Николай инстинктивно швырнул книгу на стол и вдавил ладони в уши, затыкая их большими пальцами. Как раз вовремя.

Рев обрушился на подземелье. Вселенский, оглушающий, физически ощутимый грохот пара, вырывающегося под чудовищным давлением. Звук был не просто громким – он был материальным. Николай чувствовал, как вибрация проходит через бетонный пол, входит в него снизу, заставляет дребезжать зубы. Воздух сгущался, наполняясь влажным, горячим дыханием машины. Даже закрыв глаза, он видел белые, яростные клубы пара, должно быть, вырывающиеся из свищей и фланцев где-то там, наверху, под самым сводом. Две минуты длился этот апокалипсис, но казалось, вечность.

Потом рев начал спадать, превращаясь в сиплое, негодующее шипение, затем в усталый вздох. Николай осторожно разжал ладони. В ушах звенело, но привычный, давящий гул тишины уже возвращался. Шипение становилось все тише, угасая где-то в глубине труб. Еще минуты через три-четыре наступила полная, пронзительная тишина.