Завод

Павел Хин

Завод

Глава 1

Глава первая. Ярцево, 1973

Утро в Ярцеве начиналось с гула. Не с пения птиц в скверике у Дворца культуры, не с перекликания матерей, выгоняющих детей в школу, и даже не с первых трамваев, лязгавших по разбитым рельсам на Советской. Нет. Утро начиналось с низкого, размеренного гула, исходившего от гигантского, в полгорода, массива краснокирпичных зданий за рекой. Ярцевский ордена Ленина хлопчатобумажный комбинат, бывшая Хлудовская мануфактура, просыпался первым и своим дыханием будил все остальное. Этот гул был фоном, саундтреком, биением сердца города. Он был в земле, в воздухе, в стенах домов. Он был в Николае.

Николай проснулся за несколько мгновений до того, как в щель между занавесками ударил косой, пыльный луч сентябрьского солнца. Он не спал крепко, сон его всегда был чутким, как у солдата на передовой. Прислушался. Из-за тонкой фанерной перегородки, отделявшей его закуток от основной комнаты, доносилось тяжелое, хриплое дыхание и тихий, усталый голос матери.

– Илюша, повернись, давай-ка… Вот так. Сейчас принесу.

Николай лежал, глядя в потолок, где поблекшие обои расходились от влаги бледно-коричневой звездой. Шесть лет. Шесть лет этот звук, этот запах лекарств, вареной картошки и немощи был звуком и запахом его дома. Он отбросил одеяло, встал. Пол холодный, линолеум в пятнах. Оделся быстро, механически: синие рабочие брюки, серая рубашка, поверх – полушерстяной, колющийся пиджак. Из-под кровати достал бережно завернутые в тряпицу сапоги, начищенные с вечера до матового, глубокого блеска. Рабочие сапоги, его гордость. Он натянул их, зашнуровал, ощущая привычную, надежную тесноту вокруг голенищ.

На кухне, в тесной клетушке, пахло кипяченым молоком и черным хлебом. Марина, его мать, стояла у раковины. Ей было сорок пять, но выглядела она на все шестьдесят. Спина, когда-то прямая и гордая, теперь была согнута дугой под тяжестью двух крестов: пропавшего мужа и прикованного к постели нового. Лицо ее, когда-то миловидное, теперь было изрезано морщинами, словно карта всех ее бед. Увидев сына, она попыталась улыбнуться. Получилась жалкая, уставшая гримаса.

– Коля, я тебе кашу поставила. И чайник вот-вот закипит.

–Не надо, мам. Выпью на работе. Там спокойнее.

Он знал,что ранит ее этим «спокойнее», но не мог солгать. Дома не было спокойно. Дома была тихая, липкая, беспросветная драма, разворачивавшаяся изо дня в день.

Он отрезал ломоть хлеба, намазал тонким слоем маргарина, сверху присыпал щепоткой сахара – детская привычка, оставшаяся от тех времен, когда сахар был дефицитом и лакомством. Съел стоя, запивая водой из крана.

– Зайди к нему. Поздоровайся, – тихо, но настойчиво попросила мать, не глядя на него, вытирая одну и ту же тарелку.

Николай замер. Ком в горле, знакомый, ненавистный. Он кивнул, бросил недоеденный хлеб в мойку и, сделав над собой усилие, шагнул в комнату.

Комната была наполнена полумраком и тяжелым, спертым воздухом. На широкой кровати, которая занимала почти все пространство, лежал Илья. Большой, грузный, когда-то могуче сложенный мужчина, теперь – бесформенная гора под одеялами. Лицо обрюзгшее, землистого цвета, с запавшими, но все еще цепкими глазами. Эти глаза, желтоватые, как у старого волка, и были всем, что осталось в нем живого и опасного. Они следили за Николаем с порога.

– На работу? – хрипло спросил Илья. Голос у него был сиплый, будто простуженный, но в нем не было слабости. Был вызов.

–Да, – односложно ответил Николай, останавливаясь у комода, не подходя ближе.

–Деньги, значит, зарабатывать. Молодец. Кормилец. – В словах звучала ядовитая усмешка. Илья ненавидел свою беспомощность и ненавидел того, кто мог ходить, работать, быть мужчиной в этом доме. Даже если этот мужчина был пасынком, которого он никогда не замечал.

–А что, тебя не устраивает? – не выдержал Николай. Он всегда старался молчать, но сегодня что-то в голосе отчима переполнило чашу.

–Меня? Да что вы, Коля, я тихий, как дитё. Лежу, государство меня содержит. А ты… Ты на отцовском месте стоишь. На нашем с Сергеем месте. Чувствуешь?

Николай сжал кулаки. Он ненавидел, когда Илья произносил имя его отца. Это было кощунство. Два слова – «наш с Сергеем» – будто стирали десять лет его детства, ту безмерную любовь и уважение, что были между ним и отцом, и вписа́сывали в эту картину Илью, как равного. Как будто не было потом его пьянок, его гулянок, его криков на мать, его полного равнодушия к пасынку, пока однажды он не рухнул на пороге своего же дома, сраженный инсультом, возвращаясь Бог знает откуда под утро.

– Я на своем месте стою, – сквозь зубы процедил Николай. – На том, куда меня привел отец.

Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью в свой закуток, чтобы взять брезентовую рабочую куртку. Сердце бешено колотилось. За стеной послышался приглушенный плач матери и низкое ворчание Ильи.

«Почему она? Почему она до сих пор с ним?» – эта мысль жгла его изнутри каждый день. Она прощала все. Простила даже ту неслыханную, шикарную свадьбу в 1963-м, спустя два года после исчезновения Сергея. Николай помнил ее в подробностях, как помнят кошмар. Не заводская столовая, а какой-то пир во время чумы. Столы ломились от закусок и выпивки, которых он не видел ни до, ни после. Живой оркестр гремел. Илья, тогда еще могучий и буйный, в отличном костюме, раздавал направо и налево пачки денег, смеялся громко, целовал мать с такой показной страстью, что мальчику становилось стыдно. А друзья, такие же рабочие с комбината, хлопали его по плечам и кричали: «Илюха, гуляй! Вторую молодость справляешь!» И все это – на сбережения матери, на черный день, на память об отце? Или на деньги, источник которых никто не решался обсуждать вслух? Оператор чесальной машины, даже лучший на комбинате, не мог заработать на такой разгул. Об этом шептались. Шепот этот доходил и до Николая.

Он вышел из дома, насильно втянув в легкие полную грудь холодного утреннего воздуха. Дом их был одноэтажным, деревянным, почерневшим от времени, стоял в частном секторе недалеко от реки Вопь. Николай свернул на знакомую дорогу, широкую, немощеную, превращавшуюся в весеннюю и осеннюю распутицу в настоящее болото. Сейчас, после недавнего дождя, она тоже была усеяна глубокими, черными, как нефть, лужами. Он ловко перепрыгивал с кочки на кочку, его начищенные сапоги уже через минуту покрылись брызгами жидкой грязи.

Город просыпался вокруг него. Из труб «частников» вился сизый дымок. В окнах мелькали огоньки, слышался звон посуды. Люди шли навстречу – такие же, как он, рабочие. Мужчины в брезентовых куртках и телогрейках, женщины в платочках, с авоськами, в которых лежали сменная обувь и баночки с обедом. Все они текли, как ручьи, сливаясь в один поток на главной улице – Советской, и неслись к одной цели – к комбинату.

Река Вопь лежала внизу, серая, спокойная, окутанная утренним туманом, стлавшимся над водой. Через нее был перекинут мост. И вот, ступив на него, Николай всегда ощущал один и тот же трепет. В детстве отец водил его сюда рыбачить. Они сидели на самом этом мосту, свесив ноги, и Сергей, не торопясь, насаживая червяка на крючок, рассказывал о заводе. Не о планах, не о соцсоревнованиях, а о самом главном: о магии превращения грязного, спрессованного в кипы хлопка-сырца в тонкую, ровную, белоснежную нить. «Это, сынок, как алхимия, – говорил он, и глаза его светились. – Только лучше. Мы из грязи делаем красоту. Из хаоса – порядок».

Один единственный раз, когда Николаю было девять, отец провел его на территорию. Нелегально, конечно, под покровом вечера. И это посещение стало для мальчика путешествием в другой мир. Он помнил оглушительный, всепоглощающий рев машин в прядильном цеху, где тысячи веретен пели свою металлическую песню. Помнил бесконечные аллеи гигантских, теплых на ощупь, пахнущих маслом и хлопком машин. Помнил белые облака летучей пушины в воздухе и сосредоточенные, озаренные светом ламп лица рабочих, которые, казалось, не просто обслуживали эти стальные громады, а служили им, как жрецы. И отец среди них был не просто винтиком. Он был мастером. К нему подходили, спрашивали совета, он с ходу, по звуку, мог определить неполадку в чесальном автомате. Николай смотрел на него снизу вверх, и ему хотелось быть таким же – сильным, уважаемым, понимающим язык этого огромного, живого существа – завода.

Теперь он шел по тому же пути. Но чувства были иными. Горечь потери отца, которого он ждал на протяжении долгих лет и до сих пор, смешивалась с гордостью за то, что он стоит на его месте. И еще была тяжелая, свинцовая мысль об Илье. Отца и Илью связывала странная, неразрывная дружба. «Два сапога пара», – говорила мать, и в ее голосе звучала нежность. Они вместе росли, вместе пошли на фронт в сорок первом, оба вернулись, оба пришли на восстановленный из руин комбинат. Сергей – тихий, вдумчивый мастер. Илья – буйный, удалой, душа компании, умевший и работать на износ, и гулять напропалую. Исчез Сергей. Илья женился на его вдове. Николай никогда не понимал этой связи. А после одной ссоры, уже когда Илья был парализован, тот выкрикнул нечто, от чего у Николая похолодела кровь: «Ты думаешь, я его не искал? Я искал, пацан! И нашел больше, чем хотел!» Больше он ничего сказать не успел – мать ворвалась в комнату с криком, и разговор заглох. Николай боялся возвращаться к нему. Боялся узнать правду, которая, как он чувствовал, могла раздавить его хрупкий мир окончательно.

Поток людей сгущался. Вот она, проходная. Неприметное двухэтажное здание из того же красного кирпича, с высокими воротами для машин и турникетами для людей. Очередь. Звяканье пропусков. Суровые, привыкшие ко всему лица вахтеров. Николай достал из внутреннего кармана пиджака свою пластиковую карточку, потертую, теплую от тела. «Кравцов Н.С., цех №3, помощник машиниста чесальной машины». Теперь уже просто машинист. Он прошел, щелкнул турникетом.

И вот он внутри. «Город в городе», как говорили старожилы. Перед ним открывалась гигантская территория, мощеная булыжником, изрезанная железнодорожными путями, заставленная вагонами и штабелями с тюками хлопка. Дым из труб котельной стлался низко, смешиваясь с туманом. Десятки корпусов, цехов, складов, названия которых знал наизусть каждый ярцевский ребенок: прядильный, ткацкий, отделочный, ремонтно-механический, котельная, гараж… Гул здесь был уже не фоном, а реальностью, физическим давлением на барабанные перепонки. Это был звук труда. Звук жизни.

Николай свернул к своему цеху №3 – чесальному. Он не пошел главной аллеей, а выбрал привычный, короткий путь мимо старого, еще довоенного склада. Здесь было тише. Стены склада были испещрены временем, осколками и надписями – 1941, 1943… Ярцево горело в войну дважды. Комбинат, стратегический объект, бомбили особенно яростно. Отец рассказывал, как его восстанавливали буквально из пепла. «Из этого пепла мы и выросли, – говорил он. – И завод, и мы сами».

Цех встретил его знакомым, родным запахом – хлопковой пыли, машинного масла, металла и человеческого пота. Свет из высоких, запыленных окон падал косыми столбами, в которых кружились миллиарды пушинок. Его чесальный автомат, его «зверь», стоял в ряду таких же, молчаливый и темный после ночной смены. Николай включил местное освещение, и под лампой стальная громада заблестела тускло. Он был здесь один, в этом полумраке, в этом предрассветном затишье цеха. Его любимое время.

Он заварил чай в жестяной кружке на электроплитке, достав припрятанный заварник. Сегодня у него было время. Он сел на ящик с запасными валами, обхватил кружку руками, чувствуя, как жар прогоняет внутренний холод, пришедший из дома.

Взгляд его упал на массивную станину машины. Где-то здесь, у этого же станка, начинал отец. А потом Илья. Они стояли плечом к плечу. Друзья. Братья. Что же случилось? Куда ушел отец тем сентябрьским вечером 1961-го? Просто «вышел с работы и не вернулся». Милиция разводила руками. Версии были: от несчастного случая до добровольного ухода. Но Николай не верил. Его отец не мог уйти добровольно. Не бросил бы его. Не бросил бы мать.

А Илья… Что скрывалось за его буйством, за той шикарной, неуместной свадьбой? За его словами: «Я нашел больше, чем хотел»?

Гул за стенами цеха нарастал. Скоро придут другие сменники, зажгутся все люминесцентные лампы, загрохочут и оживут машины, и начнется новый рабочий день. День, очень похожий на вчерашний. Но Николай сидел, слушал нарастающий гул и думал, что тихая, серая вода реки Вопь, наверное, хранит много секретов. И один из них – его. И чтобы его разгадать, нужно будет когда-нибудь найти в себе смелость заглянуть не только в холодные, ненавидящие глаза отчима, но и в темные глубины прошлого, которое связывало двух таких разных мужчин – его отца и того, кто теперь лежал парализованный в их доме.

Он допил чай, встал, потянулся. Пора было начинать обход, проверять механизмы, готовить машину к старту. Работа ждала. Работа, которая была ему спасением, смыслом и единственной нитью, связывавшей его с тем, кого он любил больше всего на свете и кто исчез, не оставив и следа. Николай провел ладонью по прохладному, гладкому металлу станка.

«Я здесь, батя, – мысленно произнес он. – Я на нашем месте. Что бы ни было».

Глава 2

Глава вторая. Шахта

Рабочее утро катилось по накатанным рельсам грохота, вибрации и размеренного ритма чесальных машин. Николай, вжившись в эту симфонию труда, почти забыл утреннюю стычку с Ильей. Здесь, у своего агрегата, он был хозяином, понимающим каждый его шепот, каждый лязг. Металл под его руками был послушен, почти жив. Он ловил сбойные ритмы, подтягивал ремни, смазывал подшипники, и машина отвечала ему ровным, мощным гулом. Это был диалог, в котором не было места словам, а значит – и обидам, и горьким мыслям.

Но даже у этого диалога был перерыв. Ровно в час дня гигантский гудок, похожий на крик допотопного чудовища, прорезал шум цеха, заглушив его на несколько секунд. Затем гул начал спадать, словно завод делал глубокий, усталый выдох. Смена уходила на обед.

Николай вытер руки об ветошь, заглушил свой автомат и присоединился к потоку людей, текущему к выходу. Воздух в цехе, густой от хлопковой пыли и масла, постепенно сменялся более холодным, пахнущим железом дороги и осенней сыростью. Они шли по территории завода, мимо вечно дымящих труб котельной, мимо вагонов с хлопком-сырцом, похожих на громадные белые саваны. Цель была одна – здание заводской столовой, длинное, приземистое, выкрашенное в унылый голубой цвет, с вечно запотевшими окнами.

Войдя внутрь, Николай погрузился в другую реальность. Здесь царил свой, особый гул – гул человеческих голосов, звяканья посуды, грохота раздаточных линий. Воздух был плотным и влажным, насыщенным паром от кухни, запахом дешевого супа, тушеной капусты, компота и вездесущего хлеба. Столовая работала, как хорошо отлаженный, но изношенный механизм. Рабочие толпились в очередях у раздаточных окон, где поварихи в уже не белых колпаках и халатах ловко шлепали порции на алюминиевые подносы. Грохот кастрюль, влажные брызги, резкие окрики: «Двигайся, следующий! Рыбу будешь? Нет? Проходи!»

Николай отстоял свою очередь, получил стандартный обед: борщ со сметанной мазкой, картофельное пюре с котлетой, напоминающей по форме и цвету кусок брусчатки, и стакан мутного компота из сухофруктов. Он огляделся и увидел знакомые лица у дальнего стола, возле колонны, где всегда собирались прядильщики и чесальщики из его цеха.

Стол был длинным, деревянным, исцарапанным и липким от множества предыдущих обедов. Николай пристроился рядом с Артёмом. Тот, как всегда, уже доедал, торопливо работая ложкой. Артём Павлович, худой, сутулый, с лицом, изборожденным ранними морщинами, больше похожий на высохшую глину, чем на живого человека. Его редкие волосы, цвета пакли, уже были густо просеяны сединой, а пшеничные усы, аккуратно подстриженные, казались единственным ухоженным местом на его лице. Ему было всего сорок, но выглядел он на все пятьдесят пять. Война в детстве, голод, тяжелая работа – всё оставило на нем свой неизгладимый отпечаток.

– А, Коля, пристроился, – кивнул Артём, отпивая из стакана чайную гущу. – Как смена? «Зверь» не буянил?

–Да нормально, – ответил Николай, принимаясь за борщ. – Сегодня послушный. Сырье хорошее пошло, не рвется.

Завязался обычный, будничный разговор: обсудили новый привоз хлопка из Узбекистана (слишком влажный), сплетничали о мастере смены (уехал в санаторий, везучий), пожаловались на нормы, которые, кажется, снова хотят поднять. Это был ритуал, такой же привычный, как и сам обед. Разговоры лились лениво, как густой борщ в тарелках, перескакивая с темы на тему. Николай чувствовал себя частью этого братства, этого единого организма в заношенных телогрейках и промасленных куртках. Здесь он был своим.

И вот, когда темы, казалось, иссякли, и в ход пошли анекдоты про Брежнева, Артём, облизнув ложку и положив ее на поднос, вдруг спросил негромко, но так, что его услышали ближайшие соседи:

– Коля, а ты ж завтра в шахту-то, на золотые прииски? На смену?

Несколько человек за столом усмехнулись. «Шахта» и «золото» – слова-синонимы на комбинате, но произносились они всегда с определенной, чуть насмешливой интонацией. Место это было окутано таким количеством баек, что серьезно говорить о нем считалось почти дурным тоном.

Николай пожал плечами, отламывая кусок черного хлеба.

–Да, с завтрашней смены. Мне даже нравится. Тишина, покой. Никто над душой не стоит, а деньги – те же.

– Эх, повезло тебе, – вздохнул кто-то из-за стола. – Отдохнешь от этого ада.

Артём, однако, покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то знающее.

–Место-то, Коля, не простое. Ты хоть понимаешь, куда спускаешься? Это ж не подвал, это целая подземная крепость.

Он отложил ложку и, видя, что его слушают, размял пальцы, готовясь к долгому рассказу. За столом притихли – истории о «шахте» всегда принимались с особым, смешанным чувством скепсиса и любопытства.

– Шахтой его называют не зря, – начал Артём, понизив голос. – Три этажа вглубь земли, под самим Главным складом. Ещё сам Хлудов, когда фабрику строил, заложил эти подземелья. Крепость, а не склады. Стены – в два метра толщиной, из того самого клинкерного кирпича, что и весь комбинат. Своды на потолке, как в старинном соборе или в бункере. После войны, когда восстанавливали, всё, что наверху, отстроили заново. А вниз… Вниз спускаться боялись или не было сил. Минус первый этаж ещё кое-как привели в порядок, а дальше – завалы. В сорок третьем немцы, отступая, решили всё это добро, что они там до этого награбили, под землю похоронить. Взорвали. Перекрытие между самыми нижними этажами и рухнуло внутрь. Каменный потоп.

Он сделал паузу, давая слушателям представить эту картину. Николай молча кивал – он уже видел это своими глазами.

– Вот и получились, – продолжал Артём, – не подвалы, а гигантские пещеры. Высота-то теперь там, где обвалилось, – сажени три, не меньше. А на шесть метров вверх – груда битого всего. Кирпича, бетонных глыб, балок перекрученных. И таких «пещер» там не одна. Лабиринт. Спускаются туда либо по винтовой лестнице, вся из кирпича, крутая, темная, либо на старых грузовых лифтах – те ещё громадины, скрипучие. За тридцать лет разобрали, может, половину. Всё из того же красного, вечного кирпича. Окон, понятное дело, нет. Только лампы под потолком – не лампочки, а здоровые «уличные» фонари, в железных кожухах. Светят яро, по-волчьи, и оттого тени черные, рваные. И тишина… Гул завода сюда не доносится. Только своя, подземная тишина – тяжёлая, в ушах звенит.

Он обвел взглядом стол, убеждаясь, что его слушают.

–А над всем этим, под самым сводом, – трубы. Целый лес труб, ржавых, в изоляции. Идут от стены к стене. Почти все давно мертвые. Но одна, самая толстая, с три кулака, – паровая. Она живая. И два раза за смену, по ней сбрасывают пар. Ты, Коля, уже слышал? – Артём посмотрел на Николая, и тот кивнул. – Сначала она застонает, потом зашипит, а потом… Рев, какой в жизни не услышишь. Будто сам ад под землей раскрывается. Звук такой, что кости вибрируют. Две минуты этого ада, и потом опять – тишина. Глухая, как в могиле. К трубам-то вплотную не подойти – высоко. Но по груде кирпича можно вскарабкаться довольно близко. Не дотянешься, но почувствуешь жар.

Тут Артём умолк, взялся за стакан с чаем, но не пил. Все ждали продолжения. Легенда о золоте была священной коровой заводского фольклора.

– И, конечно, золото, – произнес он наконец, и в его голосе зазвучали привычные, заученные ноты сказителя. – Откуда легенда? Из истории. В сорок втором-сорок третьем немцы использовали эти подземелья как сейф. Свозили туда всё, что награбили по округе – из церквей, из музеев, у людей отбирали. Иконы в окладах, золотую утварь, украшения, монеты царской чеканки… Набрали, говорят, целое состояние. А когда пришлось удирать под нашим натиском, всё вывезти не успели. Часть осталась. Вот и решили: раз нам не досталось, то и никому. Закрыли входы, заминировали и взорвали. Но крепость хлудовская выстояла – не рухнуло всё, только перекрытие погребло эти сокровища ещё глубже. И с тех пор… с тех пор золотой призрак там бродит.

Он усмехнулся, но усмешка была какой-то напряженной.

–Говорили, будто кто-то что-то находил в пятидесятых. То ли золотой крест, то ли горсть империалов. И будто бы тот человек то ли на юга смылся, то ли вообще за границу уехал. Другой, мол, целый дом на эти деньги отгрохал. Но всё это – слухи. Из уст в уста, с прикрасами. Никаких бумаг, никаких подтверждений. Официально – ни одной находки за все годы. Так и живем с этой сказкой.

– А работа там какая? – спросил молодой парень с краю стола, видимо, недавно устроившийся.

– Работа… – Артём перевел взгляд на Николая, как бы передавая ему слово.

–Работа простая, – подхватил Николай. – Разбираем тот самый кирпич. Целые очищаешь от раствора и складываешь штабелями на поддоны. Потом поддон к лифту, наверх отправляешь. Отдельно металлолом собираем, отдельно – бой кирпича и бетона. Не сказать, чтобы каторжно. Мастер за смену два раза спустится, глянет – и всё. Можно без спешки, со своими мыслями. Очередь на эту «шахту» у всех есть – по три смены подряд. Чаще всего один человек в смену, максимум – трое. Мне почти всегда одному выпадает. Поэтому и нравится – тишина, уединение. И платят как за обычную смену у станка. Справедливо.

Он закончил, и за столом на секунду повисла задумчивая тишина, будто каждый представлял себя в этом подземном царстве, среди красных кирпичных стен, под рёвом пара и в тени неотвеченной легенды.

Но Артём не отступал. В его глазах, маленьких, живых, как у птицы, мелькнул какой-то странный огонек. Он наклонился к Николаю ближе, и голос его стал чуть тише, конспиративным.

– А ты знаешь, что наш Шапко, Александр Леонидович, тоже кое-что там нашел, когда еще мелкой сошкой был? Очень давно, лет двадцать назад, не меньше.

Стол затих на мгновение. Имя начальника цеха всегда действовало отрезвляюще. Николай фыркнул:

–Да брось, Артём. Ему что, в шахту-то спускаться? Он дом себе отгрохал, детей в Москву учиться отправил, на курорты ездит. Так он ж начальник цеха! Ему на его зарплату это не сложно.

– Так это он сейчас начальник! – с жаром прошептал Артём. – Лет пять, как выбился. А тогда был простым мастером участка, с зарплатой, как у нас с тобой. А дом-то он отгрохал раньше. Неплохой такой домик на улице Ленина, кирпичный, с резными наличниками. Не на зарплату мастера строился, поверь.

– Кому «говорят»? Кто тебе эту ерунду наболтал? – спросил Николай, но уже без прежней уверенности. Слух был детализирован, а это всегда придавало ему вес.

– Кузьмич. По пьяни, правда, болтал. Но Кузьмич-то дед надежный, врать не будет. Спроси его, если не веришь.

Николай откинулся на спинку стула. Кузьмич. Иван Степанович Кузьмин, живая легенда проходной. Человек-часы, человек-журнал. Работал с 52-го, с самого начала восстановления. У него не было левой руки – потерял под Ржевом. И он сидел на своем посту у турникетов, как монах-отшельник, видя все и всех, отмечая в толстенном журнале время прихода и ухода, принимая расписки. Он был немой летописью завода. Если пил (а пил он редко, но метко), то мог выдать такое, что потом неделю ходили и шептались. Но врал ли он? Николай не знал. Старик был замкнут и говорил мало.

– Ну а ему-то кто про это сказал? – попытался парировать Николай. – Ему наболтали так же, по пьяни, какой-то болтун, а он, как эстафету, тебе передал. Вроде как правду сказал, – он закончил фразу с нарочитой небрежностью, но внутри что-то ёкнуло.