Завод

И вот тогда он услышал нечто.

Сначала он не поверил своим ушам. Сюда никогда, абсолютно никогда не доносились звуки с поверхности. Толща земли и двухметровые стены надежно изолировали «шахту» от внешнего мира. Но это были голоса. Четкие, различимые, как будто два человека разговаривали за тонкой перегородкой, в соседней комнате. Но соседней комнаты не было. За этой стеной – сплошной грунт, а с другой стороны – такие же заброшенные подвалы.

Николай замер, затаив дыхание. Он попытался локализовать звук. Казалось, он исходит… сверху? Он поднял голову, всматриваясь в переплетение труб под потолком. Нет, не сверху. Он встал и медленно пошел на звук, крадучись, как браконьер. Звук вел его к той самой стене, в которую уходили трубы. К круглому, темному отверстию, откуда они появлялись. Он стоял как раз под ним, у подножия груды кирпича, которая образовывала естественную горку почти до самого потолка.

Решив рискнуть, он начал осторожно карабкаться вверх по неустойчивой груде. Кирпичи поскрипывали и съезжали под ногами. Он поднялся достаточно высоко, почти на уровень нижнего ряда труб. Теперь голоса слышались отчетливей. Они явно доносились ИЗ отверстия в стене, как по волшебному рупору. Акустический феномен? Вентиляционный канал? Шахта лифта, о которой он не знал?

Он прислушался. Разговаривали двое мужчин. Один – старший по тону, раздраженный.

– Хватит валенки валять на работе! Ты мне что сказал с утра? «К обеду пять поддонов соберете». Время – три! А у вас даже третий не собран!

Второй голос, более молодой, заискивающий, пытался оправдаться:

–Санёк, да всё нормально будет, мы норму сделаем…

–Да что ты мне по ушам-то мёд льёшь? Работай, работай! А где этот второй, «работник месяца», друг твой?

–Да он в бухгалтерию пошёл, надо ему что-то там…

–”Соловей”, ты мне зубы не заговаривай! Норму не сделаете – с премией попрощаетесь. И с работой, не ровен час!

Николай вздрогнул, холодок пробежал по спине. Что за безумные нормы? Пять поддонов к обеду? Это же каторжный труд!

Не раздумывая, он привстал во весь рост на ненадежной куче и крикнул в сторону отверстия, откуда доносились голоса:

–Эй, народ! Вы с какого цеха? Что-то нормы у вас какие-то ненормальные!

Он кричал громко, его голос гулко раскатился под сводами, отозвался эхом. Но на том конце «рупора» ничего не изменилось. Голоса не смолкли, не переспросили. Они просто его не услышали. Это было странно и жутко. В такой тишине не услышать крик – невозможно. Значит, связь была односторонней? Или… или он слышал что-то, чего не должно было быть слышно вовсе?

Старший голос отрубал:

–Ладно, позже зайду – проверю.

И после этого голоса стихли. Остались лишь отдаленные, приглушенные звуки – металлический скрежет, будто ломом ворочали что-то тяжелое, глухие удары. Работа продолжалась.

Николай спустился вниз, чувствуя легкую дрожь в коленях – не от усилия, а от непонятного. Что это было? Галлюцинация от перепада давления после сброса пара? Игра акустики в древних трубопроводах? Но диалог был слишком ясным, слишком бытовым, чтобы быть игрой воображения.

Он подошел к лифтовой шахте. Лифт, как он и предполагал, все еще был наверху. Все в порядке. Все по плану.

Внезапно, непреодолимая усталость накатила на него. Усталость от физической работы, от нервного напряжения последних дней, от этого странного, выбивающего из колеи эпизода. Сознание требовало перезагрузки, отключки.

Он подошел к своему столу, сгреб со стула куртку, свернул ее в нехитрый валик, положил на стол. Потом придвинул второй табурет, чтобы положить на него ноги. Взгляд его на мгновение зацепился за черную решетку канализационного колодца. Оттуда тянуло холодом и тишиной еще более глубокой, чем в зале.

Николай прилег, положив голову на импровизированную подушку из куртки. Яркий, холодный свет фонарей резал закрытые веки. Он повернулся на бок, спиной к свету и к той стене, откуда доносились голоса. Постепенно дыхание выровнялось, мышцы расслабились. Гул в ушах от пара сменился нарастающим шумом собственной крови. Мир сузился до темноты под веками, до прохлады куртки под щекой. Смена была еще не закончена, но его личная вахта в царстве сознания – завершилась. Он погрузился в сон, оставив загадку голосов стеречь себя в одиночестве среди красных кирпичных стен.

Дремота, тяжелая и липкая, уже начала затягивать Николая в свой беспамятный поток. Мысли спутались, граница между реальностью и сном истончилась до прозрачности. И вдруг – голос. Он врезался в полудрему, резкий и ясный, как удар молотка по стеклу.

«Оооо, какие люди к нам пожаловали!.. Колька, привет! Ну, дай пять, по-мужски!»

Николай вздрогнул всем телом, как от удара током. Он не открыл глаза сразу – сначала осмыслил. Голос был знакомый, хрипловатый, с неповторимой, чуть насмешливой интонацией.

За ним, тоненько и четко, прозвучал детский голосок:

«Здравствуйте, дядя Илья».

У Николая перехватило дыхание. По спине, от копчика до шеи, пробежал ледяной, колющий разряд. Это был не просто испуг. Это было что-то иное, глубокое и необъяснимое – чувство острого, мучительного дежавю. Он знал эти слова. Он помнил эту сцену. Она была зарыта где-то в самых глубинах памяти, под слоями лет и боли, и теперь её откапывали, слово за словом.

С каждым произнесенным за стеной звуком сердце колотилось все яростнее, словно пытаясь вырваться из груди. Чувство узнавания, этого жуткого «я-уже-это-слышал», нарастало, давило на виски. Он не мог вспомнить, откуда, не мог понять – почему. Но каждое слово ложилось в пустую ячейку сознания с тупым, безошибочным щелчком.

И тут раздался третий голос.

Спокойный. Твердый. С легкой, теплой усталостью в интонациях. Голос, который он не слышал двенадцать лет, но который узнал бы из миллиона, в любой точке вселенной, даже после смерти.

«Вот, Колька. Здесь фашисты и прятались от Красной Армии».

Мир перевернулся. Всё внутри оборвалось и замерло.

«Па-па?..» – вырвалось у Николая сдавленно, с заиканием, со слепящей, мгновенной влагой в глазах. Слезы, горячие и неудержимые, хлынули сами, помимо его воли. Волнение, дикая, всесокрушающая надежда, смешанная с леденящим ужасом перед необъяснимым, затопила его. «Папа!» – он почти закричал уже, сорвавшимся, истеричным шепотом. Как это может БЫТЬ?

Он вскочил на ноги так резко, что табурет грохнулся на пол. Его тело действовало на автомате, повинуясь единому порыву. Он, спотыкаясь, пулей помчался к груде кирпичей и начал карабкаться вверх, к черному отверстию в стене. Кирпичи сыпались из-под его сапог, один кусок больно ударил по голени, но он не чувствовал боли. Только одно – нужно быть ближе к тому голосу.

«Так это подземелье Гитлера?» – донесся детский голос, его собственный, каким он был в девять лет.

За ним— тихий, добрый смех отца.

«Ну, в каком-то роде да. Тут они все прятались».

Николай замер, уцепившись за выступ кладки, в двух метрах от отверстия. Он сообразил. Сообразил мгновенно и с жестокой ясностью. Он слышал тот день. Тот самый день, когда отец провел его на завод. 1961-й год. Осень. Ему девять. Он, маленький Колька, стоит здесь, в этом самом подвале, который тогда был еще более страшным и загадочным. А за стеной… за стеной не соседнее помещение. Там – прошлое.

«Папа! Я здесь! Папа, ты меня слышишь?!» – закричал он, вкладывая в крик всю силу легких, всю тоску двенадцати лет.

Тишина. Только его собственный голос, отраженный эхом, вернулся к нему. Там, в прошлом, его не услышали. Они продолжали свой разговор, давно отыгранную пленку жизни.

«Ты как мальца-то провел на завод?» – спросил Илья.

«Да я с Кузьмичом договорился. Вот показал Кольке весь завод, цеха… Ну и вот, "шахту" конечно»– ответил отец.

«Давайте, закругляйтесь. Сейчас Санёк придет, будет опять вопить, что не работаем»– это снова Илья.

«Ну, Колька, пойдем. До проходной тебя доведу, а там мамка тебя заберёт».

Послышались новые шаги – тяжелые, уверенные. Николай, затаив дыхание, прижался лбом к холодному кирпичу.

«Етить тебя за ногу, Сергей! Ты что, решил с Доски почета слететь?»

Голос был молодой, напористый, но Николай узнал его. Шапко. Александр Леонидович. Только не начальник цеха, а «Санёк», такой же рабочий парень, мастер участка.

«Тут тебя "Соловей" выгораживает, мол, ты в бухгалтерию пошёл. А ты тут экскурсии в рабочее время водишь! А кто работать за тебя будет?»

«Соловей».Прозвище Ильи. Николай слышал его краем уха когда-то, давно забыл.

«Да ладно, Сань, остынь. Он смену себе растит. Парень первоклассный машинист вырастет, что для завода только плюс. С детства приучать к труду»– заступился Илья. В его голосе слышалась не только бравада, но и какая-то искренняя убежденность. Такой Николай его почти не помнил.

«Слышь, "Соловей", ты наш… Ты мне зубы не заговаривай. Мальца – на выход. А вам – плюс два поддона на завтра к норме».

«Ладно. Пошли, Колька, а то мамка заждалась уже наверное».

Шаги отца и ребенка затихли, удаляясь. Остались двое. Шапко и Илья.

«"Соловей"… Хорошо поешь. Не зря такую кличку на заводе дали…» – голос Шапко стал другим – не начальственным, а каким-то… оценивающим, с хитринкой.

«Сань, я ж как лучше хочу. За людей переживаю…»– попытался парировать Илья.

Шапко рассмеялся.Смех был невеселым, резким, почти циничным.

«Ты за людей переживаешь?.. Вот насмешил».

В этот момент над самым ухом Николая, в толстой паровой трубе, раздалось резкое, угрожающее шипение. Он инстинктивно вздрогнул, сорвался с места и, почти падая, скатился вниз по груде кирпичей. Едва коснувшись ногами пола, он прижал ладони к ушам, зажмурился.

И снова обрушился ад. Оглушительный, всепоглощающий рев пара. Стальная труба выла, вибрировала, изливая ярость давления. Две минуты физического насилия над слухом и пространством.

Когда рев наконец стих, превратившись в шипение, а затем и в полную тишину, Николай медленно разжал онемевшие руки. В ушах звенело. Он поднял голову, уставился на черное отверстие в стене. Всё.

Голоса исчезли. Оборвались на полуслове, на смешке Шапко. Стояла мертвая, абсолютная, давящая тишина. Та самая, привычная тишина «шахты». Но теперь она была не мирной. Она была пустотой, оставшейся после чуда. После явления.

«Папа…» – прошептал Николай, и его голос сорвался в рыдании. Он не сдерживался больше. Слезы текли по грязным щекам, смешиваясь с кирпичной пылью, падали на бетонный пол. Он сидел на корточках у подножия завала, трясясь от беззвучных, тяжких всхлипов. «Папа… Я не понимаю… Что это было?.. Как это может быть?..»

Ответа не было. Только эхо его собственного плача, короткое и жалостливое, терялось под сводами.

Остаток смены прошел в оцепенении. Николай механически поднял последний, третий поддон, когда лифт, наконец, спустился. Он не читал. Не спал. Он сидел за своим столом, уставившись в ржавую решетку канализационного колодца, и вслушивался. Всё свое существо, каждый нерв, он направил в тишину, надеясь, отчаянно надеясь уловить снова обрывок того голоса, тот смех, тот разговор.

Но подземелье хранило молчание. Только холод тянулся от стен, и только призраки воспоминаний, теперь ожившие и обретшие голос, кружили в его голове, не давая покоя. Он слышал не просто эхо. Он слышал тот день. Он слышал, как Илья заступался за отца. Слышал, как Шапко уже тогда, в 1961-м, говорил с Ильей каким-то странным, двусмысленным тоном. «Хорошо поешь…»

Смена кончилась. Николай выключил свет. Вспыхнув на прощание, лампы погасли, и тьма, густая, непроглядная, поглотила подземный зал. Он шел наверх по винтовой лестнице, держась за холодную кирпичную стену, как калека. В ушах не звенело от пара. В ушах звучал голос отца, такой живой, такой близкий, что, казалось, он вот-вот обернется и окликнет его снова.

Он вышел на поверхность, в осенние сумерки. Гул завода, крики рабочих, скрежет машин – всё это казалось теперь бутафорией, глупой и шумной ширмой. Настоящее, страшное и необъяснимое, было там, внизу. В красных кирпичных стенах, которые помнили не только войну и золото, но и его детство. И его отца.

Что это было? Галлюцинация? Наваждение от усталости и стресса? Или… или «шахта» хранила в себе не только мусор, но и нечто иное? Отголоски. Следы. Шепот самого времени, запечатанный в каменном мешке на долгие годы, и прорвавшийся наружу только сегодня, только для него?

Николай не знал. Он шел домой, и мир вокруг казался плоским и ненастоящим. Единственной реальностью были слезы, высохшие на щеках, и леденящий вопрос, на который не было ответа.

Дорога домой слилась в один тревожный, назойливый кадр. Николай шел быстрым, почти бессознательным шагом, не замечая ни знакомых дворов, ни прохожих. В голове, словно на заевшей магнитофонной ленте, снова и снова прокручивался услышанный диалог. Каждое слово, каждая интонация. Детский собственный голос. Хрипловатый смех Ильи. Твердый, спокойный голос отца.

Он пытался нащупать в памяти связь. Тот день, экскурсия на завод… Когда это было? Он смутно припоминал, что это случилось незадолго до исчезновения отца. Но вот конкретики – день,неделя, две? – не было. Твердо он знал лишь одну дату, выжженную в сознании: 13 сентября 1961 года. Отец вышел с утренней смены и не вернулся. Милиция спустя положенное время развела руками и сдала дело в архив: «Пропал без вести». Окончательно и бесповоротно.

Механически он взглянул на часы, потом мысленно прикинул календарь. Сегодня было 11 сентября 1973 года. Почти двенадцать лет спустя. И почти ровно в те же числа… Ледяная рука сжала ему сердце. Простое совпадение календарных чисел или зловещий знак?

Он уже подошел к своему дому, к покосившемуся подъезду, и почти наткнулся на человека, резко выскочившего из темноты сеней. Мужик. Николай мельком успел отметить детали: не первого сорта, но крепкая телогрейка, сапоги, стоптанные на одну сторону, кепка, надвинутая на лоб. И самое главное – шрам. Белесый, грубый, пересекавший правую щеку от скулы почти до подбородка. Лицо было не местное, не заводское. Воровское, что ли. Холодное, бесцветное, на котором шрам был не изъяном, а скорее знаком отличия, гербом.

Человек даже не извинился, лишь боковым, скользящим взглядом оценил Николая и быстро зашагал прочь, растворившись в вечерних сумерках. Николай замер на пороге. Это приходил человек Шапко. Тот самый, про которого тот говорил Илье: «Завтра в это же время придет человек». Значит, договорились. Дело было в шляпе. Но Николай не знал деталей, и сам вид этого посланца вызвал у него не просто подозрение, а холодную, тошнотворную тревогу. Этот человек не просто пах уголовщиной – он ею дышал. И приходил он, конечно же, к Илье. Кому еще?

С тяжелым чувством он вошел в квартиру. В кухне, под тусклой лампочкой, сидела мать. Перед ней на столе была рассыпана небольшая кучка гречневой крупы. Она медленно, с каким-то автоматическим, медитативным терпением перебирала ее, отделяя темные, неочищенные зернышки и случайный мусор от светлых. Это было ее вечернее занятие, способ заглушить мысли, уйти в монотонный ритм.

– Привет, мам, – глухо произнес Николай, скидывая куртку.

– Здравствуй, сынок, – она даже не подняла головы.

– А сейчас… кто-то к нам приходил?

– Да, – она вздохнула. – Мужик какой-то. Сказал, друг Ильи. Они там у Ильи… пошептались недолго. Потом он быстро вышел. Ни «до свидания», ничего. Так и ушел.

В ее голосе не было ни удивления, ни страха. Была привычная, выгоревшая усталость от всего, что связано с Ильей. Но для Николая это подтверждение было как удар. Подозрительность переросла в уверенность: ничего хорошего эти визиты не несут. Вчера – перепуганный Шапко, сегодня – уголовник со шрамом. За все годы, что Илья жил с ними, Николай не видел от него ничего, кроме боли и разочарования. И уж точно не ждал теперь, когда тот прикован к постели, какого-то чуда или исправления. Такие гости пахли старой, гнилой бедой, которая, казалось, уже ушла, но теперь возвращалась, чтобы добить.

Отложив в сторону тревогу о настоящем, он вернулся к прошлому. К тому, что услышал сегодня.

– Мам… а ты помнишь тот день, когда ты меня с проходной завода забрала? Отец мне тогда завод показывал.

Мать замерла, пальцы с темным зернышком застыли в воздухе. Она медленно подняла на него глаза. В них была боль, которую не могли сгладить годы.

– Нет, сынок, – тихо сказала она. – Я уж не вспомню. Слишком много воды утекло.

– Но это было незадолго до 13 сентября? – настаивал он, присаживаясь на стул напротив.

– Не помню, сынок. Прости… – она опустила взгляд, снова принялась за крупу, но движения её стали нервными, рваными. – Я помню только, что когда отец пришел со смены 12 сентября, на нем лица не было. Весь серый, осунувшийся. Я спрашивала – отмалчивался. Сказал, что всё хорошо, но… его что-то очень терзало. Он почти не спал в ту ночь. На кухне просидел до утра, курил одну папиросу за другой. А 13-го числа… 13-го числа вышел раньше, чем обычно. Я еще спала. Но я-то знаю, что его терзало!

В её голосе прозвучала давно запрятанная, но живая обида.

– Что ты знаешь? – тихо, но жестко спросил Николай.

Она закусила губу, словно борясь с собой, и выпалила, не глядя на него:

– Я тебе не рассказывала, чтобы ты не страдал. Но, видно, пора… У папки нашего была другая женщина. Зинаида её звали. Она на приемке хлопка тоже на заводе работала.

Николай почувствовал, как всё внутри него сжалось в тугой, болезненный комок.

– Откуда ты это знаешь? Кто рассказал? Илья? – его голос прозвучал со злостью, которую он даже не пытался скрыть.

– Да, Илья, – безжизненно подтвердила мать. – Но он ведь лучшим другом отца был. Кому как не ему про это знать? Да и позже… он видел отца в каком-то баре с этой Зиной. Они там вместе были, пили и веселились. Вот и вся тайна пропажи отца, – закончила она с горькой, сокрушительной прямотой, от которой у Николая похолодело всё внутри.

– Не смей такое говорить! – вырвалось у него. – Ты поверила главному болтуну на заводе? Не даром его «Соловьём» звали!

Мать вздрогнула и впервые за вечер пристально посмотрела на него.

– Ой… как ты помнишь заводскую кличку Ильи? Ты ведь мал был еще…

– Не зря человеку дают такое прозвище, – сквозь зубы процедил Николай. – А по делу – что болтал много, сочинял и врал. Я ненавижу этого человека. А когда его парализовало… мне не было его жаль. Наоборот. Я увидел, что в жизни существует справедливость, и он наказан за всё, что он сделал. Я уверен, что не было никакой Зины! А он сам как-то причастен к исчезновению отца. Отца, который любил меня, любил тебя, любил нашу семью!

– Не говори так, пожалуйста, – взмолилась мать, и в её глазах заблестели слезы. – Просто… в жизни всё бывает намного банальнее и проще. Просто встретил женщину помоложе, интересную, красивую… да и завертелось…

– Всё, – резко оборвал её Николай, вставая. – Я спать. Эта информация ничего не меняет. Ни в моем отношении к отцу, ни к Илье.

Он вышел из кухни, оставив мать одну с её невыплаканным горем и рассыпанной гречкой.

В своей каморке он не зажег свет. Скинул сапоги, упал на кровать, уставившись в потолок. В голове начался невыносимый вихрь. Голоса из шахты. Уверенный, полный тепла и гордости голос отца, объясняющего ему, девятилетнему, тайны завода. Слова матери о «Зинаиде». Нестыковка была чудовищной, разрывающей душу.

«Не мог он, – лихорадочно думал Николай, вцепляясь пальцами в одеяло. – Не мог он, только что с таким светом в глазах водивший сына по заводу, с таким энтузиазмом рассказывавший о работе, о «смене, что себе растит»… Не мог он через короткое время просто взять и уйти. Холодно, рассчитанно. Бросить всё. Это нереально».

Он верил в то, что слышал сегодня под землей. В ту любовь и уважение в голосе отца. Это была правда. А история про «Зинаиду»… Это была правда Ильи. «Соловья». И где правда, а где наглая, жестокая ложь – было очевидно Николаю на уровне каждого нервного окончания.

Но зачем? Зачем Илье было врать матери? Чтобы занять место друга? Да, он его занял. Но тогда, в 61-м… Могла ли ложь о любовнице быть прикрытием для чего-то другого? Для того, о чем Илья крикнул однажды: «Я нашел больше, чем хотел!»

Николай повернулся на бок, к стене. За ней, в соседней комнате, лежал человек, знавший правду. Человек, связанный с Шапко и с уголовником со шрамом. Человек, который, возможно, уничтожил их семью дважды: сначала отняв отца, а потом отравив всё последующее существование своим присутствием.

Тишина в квартире была густой, как в той самой «шахте». Но теперь она была наполнена не тайной прошлого, а ясной, отчетливой угрозой настоящего. И Николай понимал, что стоит на краю. Краю, за которым – либо окончательное погружение в трясину семейной лжи и чужой криминальной истории, либо… либо ему предстоит докопаться до истины. До той самой, что была запечатана в красных кирпичных стенах под землей. И голос отца, услышанный сегодня, был не призраком, а путеводной нитью. Первой настоящей зацепкой за двенадцать лет молчания.

Он закрыл глаза. И он знал, что должен вернуться туда. За ответами.

Глава 4

Глава 4. Эхо

Ночь была не сном, а долгим, мучительным бдением. Николай лежал в темноте, и стены его каморки, казалось, сжимались, надавливая на виски тяжёлым грузом мыслей. Перед внутренним взором метались обрывки: голос отца из подземелья, такой живой и настоящий; заплаканное лицо матери, произносящее имя «Зинаида»; наглый смех Шапко из прошлого: «Ты за людей переживаешь?.. Вот насмешил». И главный, гвоздём вбитый в сознание вопрос: что же так терзало отца в ту последнюю ночь? Не любовница. Не могла быть любовница. Николай, словно на ощупь, ворошил память, выуживая мельчайшие детали из детства. Отец мечтал вслух: «Вот накопим , Коль, съездим все вместе, на Байкал. Чище воды в мире нет». Он показывал фотографии в журнале, строил планы, как они будут жить, когда Николай закончит школу, потом училище. Это не были пустые слова человека, готового к побегу. Это была программа на всю жизнь, выстраданная и выверенная. Враньё Ильи о другой женщине было слишком удобным, слишком банальным покровом, наброшенным на что-то куда более страшное и безысходное.

Под утро, когда за окном лишь чуть посерело, его вырубило на час тяжелого, кошмарного забытья. И тут же, как удар, – пронзительный, резкий звон старого будильника «Слава». Николай завёл его специально, чтобы встать на час раньше. Цель была одна, простая и безумная: быстрее оказаться в «шахте». Туда, где стены говорили. Где он снова мог услышать. Это был не логичный план, а голое, животное желание – вернуться к источнику чуда, к тому единственному месту, где отец перестал быть тенью и обрёл голос.

Он вскочил, движения его были резкими, автоматическими. Умылся ледяной водой, оделся, на кухне наскоро заварил в термос крутой чай, сунул в сумку два бутерброда с колбасой. В квартире царила гробовая тишина – мать и Илья ещё спали. Николай вышел, тихо прикрыв дверь, и почти побежал по пустынным, предрассветным улицам к комбинату.

На проходной горел одинокий желтый свет. За стеклом будки, как изваяние, сидел Кузьмич. Увидев Николая, появляющегося из полумрака в столь неестественный час, старик не скрыл удивления. Его острый, птичий взгляд метнулся к большим круглым часам на стене: стрелки показывали без пятнадцати семь.

– Это куда ты в такую рань собрался? – спросил Кузьмич, и в его скрипучем голосе прозвучало не обычное равнодушие, а настоящее недоумение.

– Мне в шахту надо, – бойко, стараясь звучать уверенно, ответил Николай. – Хочу план перевыполнить. Мечтаю, как отец, на доску почёта попасть.

Имя отца, произнесённое вслух, подействовало на Кузьмича как электрический разряд. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, дрогнуло. В глазах мелькнула та самая настороженность, почти испуг, которую Николай уловил вчера. Старик заёрзал на стуле, потянулся к журналу, чтобы занять руки.

– Н-ну… на Доску почёта это похвально, – заговорил он сбивчиво, не глядя на Николая. – Ты молодой, тебе все дороги открыты… Работай, старайся…

– Мне ключ нужен, Иван Степанович. От второй шахты, – перебил его Николай, не отрывая пристального взгляда. – Я распишусь. Мастера потом предупрежу, когда он придёт.

– Ладно… хорошо, – Кузьмич, явно нервничая, достал из ящика стола тяжелую связку ключей, долго их перебирал, наконец отсоединил один – старый, почерневший, с биркой, на которой было выцарапано «Скл. №1, подвал 2». – Расписывайся. Приход и… за ключи. Шесть. Сорок. Семь. Время ставь точно.