Завод

Голос Ильи, прозвучавший следом, был сдавленным от сдерживаемого возбуждения, почти шёпотом заговорщика.

«Санёк… Ты только не падай… Всё, как ты и говорил. Мы нашли… На-шли…»

В этих словах была не просто радость, а почти религиозное преклонение перед точностью предсказания. Значит, Шапко не просто знал легенды – он что-то конкретное предполагал или даже знал.

Раздался низкий, влажный смешок. Голос Шапко (Санька) звучал спокойно, даже лениво, но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина.

«Так… Ребята… Вы не просто молодцы. Вы – очень удачливые сукины дети».

Пауза. Николай представил, как Шапко обводит взглядом их лица, оценивает груду, заглядывает в расчищенное пространство. Его сердце бешено колотилось, как будто он сам стоял там, под этим оценивающим взглядом.

Голос отца прозвучал твёрдо, но с налётом ошеломления, как у человека, который наступил на мину и ещё не понял, что она взорвётся.

«Да, я не ожидал такого. Думал, всё это миф да болтовня. А тут такое… Надо начальству рассказать…»

Это была естественная, честная реакция советского рабочего, воспитанного на понятиях «общественная собственность» и «партийная дисциплина». Роковая ошибка.

Ответ Шапко прозвучал мгновенно, как удар хлыста. Спокойный, но не оставляющий пространства для дискуссии.

«Что!? А ну-ка… Я – начальство в данный момент. И теперь я в курсе. А ты собрался заводу сдать золото?»

Вопрос был поставлен с убийственной иронией. «Собрался заводу сдать» – звучало почти как обвинение в глупости или предательстве.

Сергей не слышал этой иронии или не хотел слышать.

«Так конечно! Это ж госсобственность, тем более найдена на территории государственного завода. За такое расстрельную статью дают. Поэтому я считаю – надо как можно скорее зафиксировать находку в заводоуправлении, от греха подальше…»

Он говорил логично, по-хозяйски, думая о безопасности – своей и, возможно, товарищей. Он пытался вписать невообразимое в рамки знакомого мира, закона, устава. Это была его последняя, наивная попытка остаться в той вселенной, где он был счастлив.

«Илья, – голос Шапко был гладким, как масло, – ты тоже так считаешь?»

Он бросал мяч своему единомышленнику, зная ответ заранее. И Илья не подвёл. Его голос вырвался сдавленным, яростным шёпотом, в котором не осталось и тени сомнения.

«НЕТ! Ни в коем случае! Я можно сказать всю жизнь этого шанса ждал! И когда дождался, я что – своими руками возьму и отдам это?! Не будет такого! Ни при каких обстоятельствах!»

Это был крик его израненной, униженной души. Крик человека, для которого золото было не металлом, а оружием мести миру, который его отверг.

Шапко позволил этому крику повиснуть в тишине. А затем заговорил снова, и его тон изменился. Он стал рациональным, деловитым, как у хорошего прораба, ставящего задачу. Но это была задача о судьбах.

«Ребята. Мы трое знаем про золото. И все трое должны принять одно-единственное решение. Либо мы сдаём клад государству. Получаем премию в размере аванса, нас вешают на Доску почёта, и мы становимся местными знаменитостями. То есть все на заводе будут думать про нас как о трёх идиотах, принявших такое решение. Либо… мы забираем золото. Реализуем его по надёжным каналам. Живём себе, ни в чём никогда больше себе не отказывая. И дети, и правнуки живут также, прославляя наши имена. Даже после нашей смерти наши потомки, потомки потомков, будут жить в роскоши и в достатке. И всё это будет зависеть от сегодняшнего решения».

Он рисовал картины. Унизительную карикатуру – «три идиота на Доске почёта». И фантастическую утопию – «правнуки в роскоши». Он мастерски играл на самых разных струнах: на страхе быть осмеянным, на жгучей обиде Ильи, на отцовских чувствах Сергея. «Дети, правнуки…» Эти слова были адресованы именно Сергею.

Илья тут же подхватил, стараясь смягчить категоричность отца, выиграть время.

«Да, Серёга просто растерялся. Ему надо подумать. Давай на завтра договоримся. И завтра решим, сто процентов…»

«Да, – глухо, с огромной внутренней тяжестью произнёс Сергей. – Я не думаю, что я поменяю решение. Я воспитан, наверное, по-другому. Такое богатство никому счастья не принесёт. Стать в один миг вором с расстрельной статьёй, когда ты за всю жизнь даже мысль дурную в голову не пустил, не то чтобы просто кого-то обмануть или сделать…»

Его голос был полон отчаяния. Он не мог даже подобрать нужных слов для описания того преступления, которое ему предлагали. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, как привычный мир рушится, а новый, страшный и алчный, наступает.

«Да он пока не может просто осмыслить всю полноту перспектив, которые перед ним открываются! – снова вступил Илья, играя роль миротворца, прикрывая отца. – Я решу этот вопрос до завтра. Мы поговорим сегодня, спокойно обсудим… Да, Серёг?»

Ответа не последовало. Только тяжёлое, безмолвное несогласие.

Шапко, видимо, решил, что на сегодня достаточно. Его голос вновь приобрёл оттенок начальственного приказа.

«Вообщем, так, ребятки. Этот вопрос решите до завтра. Про то, что никому пока не говорить, думаю, не лишним будет напомнить. Это добавит проблем при любом вашем решении… Завтра с утра приходите. Я буду тут. И надо будет перенести золото на этаж выше, я покажу куда… Потом, как перетаскаете, мы ещё раз сядем и окончательно обсудим…»

«Перенести золото…» Фраза была чудовищной по своему спокойному практицизму. Они уже говорили не о находке, а о грузе. О дивидендах. О логистике преступления.

Илья, полный эйфории и уверенности в своём успехе, почти пропел:

«Хорошо, хорошо, Санёк! Всё будет отлично! Мы ведь без пяти минут миллионеры!..»

Последняя фраза Шапко прозвучала отрезающе, без эмоций, как закрывающаяся стальная дверь.

«Всё. Идите отсюда. Думайте. Решайте. Завтра чтоб с утра на месте были!»

Послышались шаркающие шаги, тяжёлые вздохи. Илья что-то бодро бормотал, Сергей молчал. Шапко, судя по всему, остался стоять на месте. Шаги двоих затихли, удаляясь по лестнице.

Николай сидел в полной темноте своего настоящего, но видел всё с ослепительной ясностью. Он только что услышал, как завязалась петля. Шапко – холодный расчётливый паук, плетущий сеть. Илья – ослеплённая муха, рвущаяся в паутину. И его отец – трезвая, честная пчела, которая понимала, что сеть смертельна, но которую товарищ уже затянул внутрь.

«Завтра с утра приходите…» Завтра было 13 сентября 1961 года. Или день накануне. Тот самый день, после которого отец вышел с работы и исчез навсегда.

Тишина в подземелье 1973 года была теперь не просто отсутствием звука. Она была могильным саваном, наброшенным на правду. Николай понял, что он только что подслушал не просто спор. Он подслушал совещание перед убийством, так как отец сказал “нет”.

А «нет» в такой игре, где на кону стояли миллионы и расстрельная статья, было смертным приговором.

Тишина после ухода Сергея и Ильи была особенной. Напряжённой, звенящей, будто воздух в том, другом подвале, всё ещё дрожал от только что произнесённых слов. Николай замер, не смея пошевелиться, боясь спугнуть последние отголоски. Он слышал, как Шапко, оставшийся один, несколько раз прошёлся по расчищенному пространству. Звук его шагов был тяжёлым, задумчивым.

И вдруг, тихо, но отчётливо, словно человек размышлял вслух, решая сложную задачу, прозвучал голос Шапко:

«Александр… Зачем тебе два этих идиота?»

Он произнёс это сам себе. Не с презрением, а с холодным, аналитическим раздражением. Как шахматист, которому мешает лишняя, неоптимальная фигура на доске.

Для Николая эта фраза была как вспышка молнии в темноте. Она расставляла всё по местам с леденящей ясностью. Главным действующим лицом, режиссёром и главным бенефициаром этой зарождающейся трагедии был не Илья с его жадной обидой, а именно Шапко – Санёк. Тот самый, кто «знал, где искать». Тот, кто так спокойно говорил о «надёжных каналах». Он всё продумал. Он использовал Илью как таран, как одержимого искателя, который приведёт его к кладу. А Сергей… Сергей был помехой. Слабым звеном. «Идиотом», который мог всё испортить своей принципиальностью, своим желанием сдать золото государству. Теперь Николай понимал: фраза «как вы решите» была ложью. Шапко уже всё решил. И решение это, скорее всего, не предполагало участия двух лишних свидетелей, особенно одного – несговорчивого.

Послышался ещё один тяжёлый вздох, потом шаги, удаляющиеся к лестнице. Шапко ушёл, оставив в подвале только призрак заговора и запах ржавчины.

Николай ещё долго сидел в полной неподвижности, вслушиваясь в тишину своего, настоящего подземелья, пытаясь осмыслить масштаб услышанного. Он был свидетелем закулисной сцены, где судьба его отца была уже почти предрешена.

И вдруг его размышления грубо прервал знакомый, зловещий звук – шипение в паровой трубе. Акустический «сеанс связи» с прошлым был насильственно оборван физической реальностью настоящего. Николай инстинктивно вжал ладони в уши, скривился от нарастающего рёва. Две минуты вселенского гула, которые казались теперь не просто производственной необходимостью, а саркастическим комментарием судьбы – шум, стирающий голоса, правду, память.

Когда грохот стих, оставив после себя пронзительный звон в ушах и давящую тишину, Николай медленно, как автомат, поднялся. Он подошёл к своему столу, сел. Руки сами налили крепкого, уже почти холодного чая из термоса в жестяную кружку. Он сделал глоток. Горячая жидкость обожгла губы, но этот простой, физический импульс помог вернуться в настоящее.

В голове, как после бури, прояснилась картина событий тех роковых дней сентября 1961 года, и сложилась в жуткую, но логичную мозаику.

12 сентября. Сегодня было 12 сентября 1973 года. Значит, ровно двенадцать лет назад, в этот самый день, его отец, Сергей Кравцов, придёт домой после смены «сам не свой». Мать права. Его будут терзать мысли. Но не о мифической «Зинаиде». Его будет разрывать изнутри страшный выбор, навязанный ему «лучшим другом» и хитрым мастером-карьеристом.

Он видел перед собой Илью – одержимого, готового «за золото любому глотку перегрызть». И Шапко – холодного, расчётливого, уже связанного с криминалом («надёжные каналы»), который лишь притворялся настоящим коммунистом, говоря «как вы решите». Отец понимал: забрать долю золота – значит навсегда переступить черту. Стать вором. Предателем. Жить в вечном страхе разоблачения и ареста. А сдать – значит подписать приговор себе (а возможно, и Илье), ибо Шапко явно не позволит так просто расстаться с миллионами. Это была ловушка без выхода для честного человека.

«Интересно, – думал Николай, сжимая кружку в руках, – догадывался ли он? Понимал ли, что его лучший друг… или Шапко… могут пойти на убийство ради этих миллионов?»

Он думал, что да. Отец был умным, трезвым человеком. Он видел одержимость в глазах Ильи, чувствовал скрытую угрозу в спокойствии Шапко. Он отдавал себе отчёт об опасности. Но внутри, наверное, теплилась последняя, наивная надежда. Надежда образумить Илью. Ведь они были друзьями. Вместе прошли войну. Вместе пошли на завод. Отец, наверное, верил, что сможет достучаться до того парня, с которым когда-то делил паёк в окопе, что сможет спасти его от роковой ошибки, которая испортит не одну жизнь. В этой вере в дружбу и была его трагическая ошибка. Он не мог представить, на какую глубину падения способен человек, ослеплённый обидой и жадностью.

В этих тяжёлых, бесплодных размышлениях рабочий день незаметно подошёл к концу. Гудок прозвучал где-то далеко, наверху, едва долетев до подземелья. Николай выполнил свои ритуалы: потушил свет, поднялся по винтовой лестнице, сдал ключ вахтёру у склада.

В душевой цеха он стоял под струями почти кипятка, но холод внутри не проходил. Вода смывала кирпичную пыль, но не могла смыть гнетущее знание. Он переоделся в чистую одежду, и это ощущение нормальности было теперь фальшивым, как маска.

Он побрёл домой неспешно, тяжело. Было уже поздно, сумерки сгустились в настоящую ночь. Фонари бросали на землю жёлтые, одинокие круги. Гул завода стих, сменившись тихим вечерним гулом города. Но для Николая внешний мир потерял свои краски и звуки. Он шёл, и внутри него звучали голоса из 1961 года: восторженный крик Ильи, грустный смех отца, холодный, расчётливый шёпот Шапко. Он нёс этот страшный груз правды с собой, туда, где в тёмной комнате лежал живой источник этой правды – человек, который всё знал и, возможно, всё ещё боялся. И куда, возможно, уже протянулись щупальца того самого старого преступления, в лице уголовника со шрамом.

Дорога домой казалась бесконечной. И самым страшным было понимание, что эта дорога ведёт не к покою, а к новому витку той же самой, старой истории.

Глава 5

Глава пятая. Визит.

Дорога домой, обычно такая знакомая и предсказуемая, в этот вечер казалась Николаю последним отрезком пути перед краем пропасти. Он шёл медленно, увязая в трясине собственных мыслей: голоса из подвала, миллионы, лицо Шапко, искажённое жадностью, и тихий, твёрдый голос отца, произносящий свой смертный приговор – «нет». Он был так поглощён этим внутренним хаосом, что почти не замечал окружающего мира. Только когда он уже почти вплотную подошёл к своему дому, его сознание наконец зафиксировало неладное.

Около их покосившегося подъезда, в скупом свете уличного фонаря, клубилась тихая, но явно взволнованная толпа. Соседи – в основном женщины в платках и стёганых халатах поверх домашней одежды – стояли кучками, перешёптывались, кивая в сторону их квартиры. В воздухе висело не праздное любопытство, а смутная, испуганная тревога. И среди этой серой массы резко выделялись три фигуры. Двое мужчин в обычных, но как-то слишком аккуратных и немарких плащах стояли чуть в стороне, наблюдая, руки в карманах. А чуть ближе, спиной к дому, высокий, худощавый человек в сером офицерском пальто и фуражке держал в руке чёрную, лакированную папку.

Николай ещё не успел обработать эту информацию, как из группы соседок вырвалась тётя Шура. Её лицо, обычно румяное и добродушное, было бледным и искажённым горем. Увидев его, она закричала, и её голос, пронзительный и полный истеричной жалости, разрезал вечерний воздух:

– Ой, Коля! Беда-то какая!

Крик этот был подобен щелчку бича. Николай вздрогнул, на мгновение полностью очнувшись от своих мыслей. Но прежде чем он успел что-либо спросить или понять, высокий мужчина с папкой резко обернулся. Его движение было чётким, профессиональным. Он поднял руку в сторону тёти Шуры не резко, но с такой непререкаемой властью, что та мгновенно захлебнулась и замолкла, лишь губы её продолжали беззвучно шевелиться, а по щекам текли слёзы.

– Так, минутку, женщина. Не кричите, – произнёс он ровным, сухим голосом, лишённым всякой теплоты. Затем шагнул к Николаю. Его глаза, холодные и внимательные, как у хищной птицы, мгновенно оценили его с ног до головы. – Молодой человек, добрый вечер.

«Вечер» от этого человека не мог быть добрым. Николай почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Горло пересохло.

– Здравствуйте, – выдавил он, голос прозвучал хрипло и неестественно.

– Я – следователь Комитета государственной безопасности СССР, майор Пронин, – отчеканил мужчина, на долю секунды приоткрыв перед лицом Николая удостоверение в тёмно-синей обложке с гербом. Николай мельком увидел фотографию, печать, чёткий шрифт. Это было не милицейское удостоверение. Это было нечто куда более серьёзное.

Внутри у Николая всё оборвалось. Сердце забилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Единственная связная мысль, пронесшаяся в панике: «Только бы с мамой всё было в порядке. На Илью… на Илью плевать». Эта мысль была эгоистичной и жестокой, но именно такой, какой и должна была быть в этот миг животного страха.

– Назовите фамилию, имя, отчество и год рождения, – приказал майор, не отводя пронизывающего взгляда.

– Да Николай это, Кравцов! Он у нас умничка, всю семью содержит! – снова, сквозь рыдания, вклинилась тётя Шура, не в силах сдержаться.

Майор Пронин медленно повернул к ней голову. Его лицо не выразило ничего, кроме лёгкого, но смертельного раздражения.

– Женщина, не мешайте, пожалуйста. И до вас очередь дойдёт. С вами тоже побеседуем. Обязательно.

В его тоне не было угрозы, но была такая железная уверенность, что тётя Шура снова съёжилась, лишь бессмысленно мотая головой.

Николай, собрав волю в кулак, выпрямился.

– Кравцов Николай Сергеевич. 1952 года рождения. Живу с мамой и… с отчимом. Инвалидом.

Майор кивнул, сделав в блокноте, который мгновенно появился в его другой руке, короткую пометку.

– Хорошо. Пройдёмте в дом.

– А что… что случилось-то? – спросил Николай, с трудом скрывая дрожь в голосе. Страх был теперь не абстрактным, а конкретным и давящим, как этот серый камень в форме человека перед ним.

Но ответил не майор. Снова тётя Шура, уже почти шёпотом, полным отчаянной, слепой веры:

– Николаша… не верь им. Они такое про Илью наскажут… Такие небылицы. А он ведь инвалид. Живёт праведно, блаженно… Так он, в таком-то состоянии, и мухи не обидит…

Николай резко повернулся к ней. В его взгляде, обычно сдержанном, вспыхнула такая мгновенная, жгучая злость, что женщина отшатнулась. Он знал, какой Илья был на самом деле. Знание, добытое сегодня из стен подвала, было жгучим и ясным. И ему было противно, невыносимо слышать эту лицемерную елейность, это обеление чудовища, пусть и парализованного. Особенно от неё. От тёти Шуры, которая когда-то, до исчезновения отца, сама была гражданской женой Ильи, жившей с ним в квартире напротив. Они расстались «друзьями» как раз перед тем, как Илья перебрался к ним, к матери. И все эти годы она, то ли по глупости, то ли по старой привязанности, продолжала его опекать, помогать матери, закрывая глаза на всё. Мать говорила: «Что было, то было, это в прошлом». Но для Николая это прошлое было гнилой основой их сегодняшнего несчастья.

– Тёть Шур, о чём вы? – отрезал он сквозь зубы, и в его голосе прозвучало нечто такое, что заставило майора Пронина на мгновение пристальнее взглянуть на него.

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Николай толкнул знакомую, скрипучую дверь подъезда. Майор Пронин последовал за ним, жестом головы подозвав одного из своих людей в плаще. Второй остался снаружи, контролируя толпу и, видимо, вход.

В сенях пахло, как всегда, сыростью, капустой и мышами. Николай открыл дверь в их квартиру. Воздух внутри был спёртым и тяжёлым, но теперь он был насыщен ещё чем-то новым – электрическим разрядом чужого, официального присутствия.

Дверь захлопнулась, отсекая тревожный гул голосов из подъезда, но внутри квартиры царил иной, методичный хаос. Николай, войдя за майором Прониным, замер на пороге. Комната, всегда тесная и захламлённая, теперь напоминала развороченное муравейное гнездо. Пять человек в штатском, но без узнаваемой милицейской формы, двигались с молчаливой, отлаженной эффективностью. Один вытряхивал содержимое комода на пол, аккуратно ощупывая каждую вещь, каждую складку ткани. Двое других рылись в старом шкафу, с глухим стуком переставляя банки с консервацией на кухне, звеня посудой. Воздух был густ от взметнувшейся пыли и тяжёлого напряжения.

Мать сидела на своём стуле у печки, сжимая в руках платок. Увидев Николая, она подняла на него глаза, полные такого бездонного горя и беспомощности, что ему стало физически больно.

– Коль… – выдохнула она, и голос её был хриплым от слёз. – Илью… забрали…

Николай ничего не ответил. Его взгляд скользнул по её лицу и устремился к кровати. Она была пуста. Одеяло скомкано, подушка смята. От Ильи остался лишь вдавленный след на продавленном матрасе и тяжёлый, лекарственный запах. Его уже вывезли. Парализованного. Инвалида. «Забрали» – это слово звучало здесь дико, нелепо, но оттого ещё страшнее.

Майор Пронин, сняв фуражку и отдав её одному из своих людей, повернулся к Николаю. Его лицо было бесстрастной маской.

– Ваш отчим, Илья Васильевич Михеев, задержан по подозрению в хищении социалистической собственности в особо крупном размере, а также в попытке её сбыта, – отчеканил он, и каждое слово падало, как гиря. – Ведётся следствие.

В голове у Николая пронеслось: «Неужели всё это время… он хранил это дома? Золото? Или то, что от него осталось?» Мысль была чудовищной. Сидеть на мизерной пенсии по инвалидности, быть обузой, ворчать и ненавидеть весь мир – и при этом знать, что где-то здесь, в этих стенах, закопано состояние? Жадность, доведшая до абсурда. До паралича. И теперь, видимо, до тюрьмы.

– Николай Сергеевич, – продолжил Пронин, пристально наблюдая за его реакцией. – Знали ли вы о том, что Илья Михеев мог иметь отношение к хищениям и перепродаже исторических ценностей?

Николай заставил себя встретиться с этим ледяным взглядом.

– Да нет, конечно, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Он уже лет семь как к кровати прикован. Ничего такого я за ним не замечал. Он даже… даже в туалет ходить сам не может, без чьей-либо помощи.

– По вашему мнению, каким образом у него мог оказаться весьма ценный исторический артефакт? – не отступал следователь.

– Не могу сказать, – развёл руками Николай, и это была чистая правда. Он не знал, где Илья прятал бляху. Только слышал шорох под матрасом.

– Хорошо. Тогда я вам покажу фотографии. Скажите, кого из этих людей вы видели в окружении Ильи Васильевича. – Пронин сделал знак одному из оперативников, тот поднёс чёрный портфель. Майор достал четыре чёрно-белых снимка, чуть потрёпанные по краям, и разложил их на столе, отодвинув в сторону мамин вязальный клубок.

Николай наклонился. Сердце ёкнуло. На втором снимке, снятом явно скрытой камерой или в момент задержания, был тот самый мужик со шрамом. Лицо было чуть развёрнуто в три четверти, но этот шрам и холодные, пустые глаза были узнаваемы мгновенно. Остальные трое – незнакомцы.

В голове закрутилась бешеная карусель мыслей. Говорить про Шапко? Он тоже бывал здесь. Частенько. Если сказать – ниточка тут же потянется на завод. Вскроется история с подвалами. Может, даже всплывёт факт находки в 1961-м. И тогда тень ляжет и на отца. Без вести пропавший – идеальный козёл отпущения. Шапко с Ильёй легко могли бы свалить всё на Сергея: мол, он всё нашёл, он всё забрал, он их кинул и скрылся с золотом. А у Ильи осталась на память одна «безделушка», которую он и пытался теперь продать. При таком раскладе Шапко, если у него дома чисто, выйдет сухим из воды. А Илье, как инвалиду, может, и срок скостят. Но промолчать о Шапко совсем – невозможно. Слишком многие знали о его визитах.

Николай принял решение. Сказать. Но сказать осторожно, обтекаемо, выставив Шапко в «белом» свете. А самому – ждать. Завтра. Завтрашний день горел в его сознании маяком. День, когда он снова спустится в шахту. День, когда, он надеялся, стены расскажут последнюю, решающую часть правды.

Он ткнул пальцем в фото со шрамом.

– Вот этого… вчера вечером видел. До этого никогда не встречал. Я с работы шёл, он мне навстречу попался. Поэтому лицо запомнил.

Пронин следил за ним не моргая.

– А откуда вы знаете, что он именно у вас в квартире был, у Ильи, а не из соседней выходил?

Николай не дрогнул.

– Так я у матери спросил, что за мужик был. Она и сказала, что не знает его, они поговорили, он и ушёл.

– Интересно, – протянул Пронин и медленно повернулся к матери Николая. – А ваша мама, Марина Ивановна, к сожалению, не смогла опознать его по фото за час до вашего прихода.

Николай почувствовал, как по спине пробежала новая, едкая волна злости. Даже сейчас. Даже сейчас, когда этого человека увозят в тюрьму, она его покрывает. Выгораживает. Ослеплённая какой-то патологической верностью или страхом.

– Да вы не удивляйтесь, – резко, почти грубо сказал он, заслоняя мать. – В квартире темно, в коридоре тоже. Да и зрение у неё не к чёрту. Вот и не узнала.

Пронин лишь хмыкнул, делая пометку в блокноте. Николай, пересиливая ком гнева в горле, продолжил:

– К нему за всё время приходил только его друг, Шапко Александр Леонидович. С завода. Они вместе когда-то работали. Он считает своим долгом навещать Илью иногда.

Майор поднял бровь, аккуратно записал фамилию, имя, отчество, должность (Николай назвал её – начальник цеха №3). Казалось, эта информация его заинтересовала.

Обыск, тем временем, подходил к концу. Оперативники, опустошив все возможные тайники (которых, видимо, не нашли), стали складывать вещи обратно, уже без особого рвения. Они ничего не обнаружили. Бляха, должно быть, уже была у того человека со шрамом или, что более вероятно, у самого Шапко.