Империя Рыбы Фугу

Жизнь на судне представляла собой отлаженный механизм: у каждого человека-нагеля11 имелось свое предназначение. Но для Эрика оно заключалось преимущественно в уборке. Палуба должна быть вычищена песком так, чтобы блестеть на солнце, медные предметы отдраены, матросские койки накрепко связаны – все аккуратно сложено на своих местах. Эрика использовали во всех самых грязных и мерзких работах, а иногда моряки, издеваясь, специально разбрасывали личные вещи, чтобы лишний раз унизить новоиспеченного юнгу. Мальчику пришлось за короткое время освоить столько всего нового, что это едва помещалось у него в голове. Даже банальный поход в туалет сделался для него сущим испытанием: раньше он пользовался чистеньким и безопасным гальюном в капитанской каюте, а теперь ему приходилось посещать матросский. Расположенный на самом носу клипера, открытый шальным ветрам и водам, представляющий собой грязный грубо сколоченный куб с неопрятной дыркой посередине, он уходил прямо в пугающие зеленовато-неоновые недра Мусорного моря… А если какая-нибудь удалая дикула допрыгнет до этой самой дырки? Что и говорить, даже добраться до гальюна казалось непростым предприятием, особенно в сильную качку, когда вероломная палуба уходила из-под ног. Малейшая волна – и незадачливый матрос, желающий всего-навсего справить нужду, уже сверху донизу облит вязкой водой, в которой плавали кусочки мусора.

Грязь, побои, постоянные издевательства стали его печальной реальностью, в которой не осталось решительно ничего из прошлой жизни. Хотя нет, кое-что оставалось. И это кое-что Эрик планировал себе вернуть.

– Кара, я хочу пробраться в свою каюту! – решительным голосом заявил он как-то тряпке во время полуденного перерыва. Матросы отдыхали, забыв про его существование.

– А-ах, – назойливо встряла в разговор «Аурелия», хотя с ней Эрик не планировал советоваться, ибо та вела себя по отношению к нему, как совершенная наседка. – Тебя же поймают и побьют! Не делай этого, мой мальчик, у меня и так все паруса разрываются от жалости, когда я вижу твои жуткие синяки!

Но Эрик только раздраженно махнул рукой. Он ждал слов тряпки. Кара, впрочем, тоже скептически поджала бахрому.

– Не припоминаю, чтобы у тебя была своя каюта, – наконец, тягуче отозвалась она. Эрик заметно погрустнел.

– Да, я хотел сказать каюту капитана… Отец перед нашей с ним разлукой подарил мне книгу. Я должен ее выкрасть!

– Похвально, что ты интересуешься чтением. Но нельзя ли ее просто одолжить?

Эрик горько хмыкнул.

– Здесь никто со мной не желает общаться, если ты не заметила.

Кара пожала уголками.

– Но и ты, надо сказать, не особенно стремишься стать чьим-либо собеседником. Прячешься за сундуками, как рифовый акуленок, и скалишь всем зубы. Между тем я заметила, что ты не обделен женским вниманием.

– Это от кого же? – искренне удивился Эрик, пытаясь припомнить, кто мог быть на судне женского пола. Он уже познакомился с болтушкой-бочкой, жеманным клипером, веселыми шканцами12, дряхлой бабушкой-сундуком – но как-то странно употреблять ко всем этим предметам слово «женщина».

Тогда тряпка указала оборкой куда-то в сторону. Эрик перевел взгляд и вдруг заметил, что за ним самым наглым образом наблюдают. Пикша, дочка Калкана. Предательница. Когда на «Аурелии» произошел переворот и отца свергли, та не вступилась за него, а просто стояла и смотрела, комично выпучив глаза. Ему теперь до нее, как до точки Немо13. А ведь когда-то Пикша преданно смотрела ему в рот, участвовала в любых, даже самых сомнительных шалостях, стоило только попросить. Она обожала его, но теперь с легкостью переметнулась в стан врагов, впрочем, чего еще ждать от обыкновенной девчонки? И с какой стати она сейчас так пялилась на него? Еще не хватало, чтобы она заметила его увлеченную беседу с тряпкой.

– Ты ей нравишься, поверь старой рванине.

Эрик громко фыркнул. Это замечание показалось ему весьма сомнительным: от него сейчас воняло за версту, фиолетовые волосы спутались и висели как пакли, он был все время избит, из носа периодически текла кровь, пачкая и без того грязную одежду. Из былых излишеств у него остался лишь дорогой плащ – его вернули, чтобы он не простудился и не слег с лихорадкой. Зло прищурив глаза, Эрик уставился на девчонку: она, заметив его пристальный взгляд, вспыхнула, по цвету сделавшись похожей на коралл. Неужели в словах тряпки что-то есть?

– Попроси у нее книгу, она принесет, – лениво зевнув, предложила Кара.

– Вот еще, не буду я у нее ничего просить!

– Как знаешь. И сделай одолжение, когда будешь в следующий раз окунать меня в ведро, задержи там подольше, а то я уже давненько не принимала ванну.

Проговорив эту диковатую просьбу, тряпка невозмутимо прикрыла глаза-дырки, сделав вид, что спит. А Пикша между тем подбиралась все ближе к ним. Еще несколько шагов – и она пересечет границу его безопасной территории: единственного места, где он мог спокойно отдохнуть.

– Что ты здесь забыла? – раздраженно процедил Эрик, все никак не способный отделаться от мысли, что девчонка явилась невольной свидетельницей всех его унижений. А сейчас она вдобавок спала на его гамаке, укрывалась его собственным одеялом, питалась в капитанской каюте, а не из общего котла и, верно, неплохо себя чувствовала.

– Я просто гуляю по палубе, – вызывающим голосом ответила наглая девчонка. – Это теперь мой клипер.

– Моя, – механически поправил ее Эрик, вспомнив, с каким очаровательным женским кокетством «Аурелия» просила его протереть поручни на шканцах.

Пикша его, разумеется, не поняла.

– Кстати, ты теперь тоже мой. Только странно, что мы больше не играем вместе.

– Лучше вали отсюда, пока я тебе не надавал по шее, – взвился Эрик, но она ничуть не смутилась, только задорно улыбнулась. Пикша ему не нравилась; его привлекали девочки поинтересней. Она была тощей и пронырливой, как морской угорь, ее зеленые волосы, выцветшие на солнце, лохматились на голове, подобно гнезду чайки. Пикша была ужасно неопрятной, ходила в дырявых штанах и полузастегнутой рубахе; даже сейчас, хоть условия ее жизни изменились, она не думала из замарашки превращаться в красотку.

– У тебя под глазом синяк, выглядит жалко, – мстительно пропела она и прошла от него так близко, что чуть не задела по носу рукой.

– Все вопросы к твоему папаше, – уже беззлобно отвечал Эрик. В конце концов, какой смысл был им сейчас ссориться? Они теперь друг другу чужие люди.

– А что отец? Он и медузы не обидит, – удивленно отозвалась Пикша.

– Да? Только что-то он не очень следит за матросами, когда они обижают мен-ня! – Эрик не смог сдержаться, звенящий голос его жалобно дрогнул и прервался.

– Я поговорю с ним! – легко согласилась Пикша и была такова.

Эрик проводил девчонку удивленным взглядом, а затем почувствовал, как рядом с его ладонью дергается что-то мокрое и вонючее. Это Кара сотрясалась от хохота.

– Я уж думала, ты сейчас распустишь слюни… «Они обижают мен-ня»! Смешно! Ты мужчина или тряпка?

– Заткнись.

– Проблематично. Я могу заткнуть кого-то, а вот сама себя навряд ли… Слышал про двух крыс, которые попали в ловушку? Одна из них так расстроилась, что рыдала до тех пор, пока не утонула в собственных слезах. А вторая прогрызла себе выход на свободу. Какой крысой тебе хотелось бы стать?

– Я в принципе не хочу быть крысой.

– Напрасно. Они всегда тонко чуют, когда надо убраться с корабля. Смекалки им не занимать, не то что тебе. Почему ты не попросил у девчонки книгу?

– Я же сказал, что сам возьму ее! – упрямо отозвался Эрик, и тут же принялся размышлять, как бы ему осуществить задуманное. Случай тоже не замедлил представиться.

***

Обычно в пять утра капитан должен был совершать обход палуб вместе с боцманом, дабы проверить чистоту, исправность снастей и доклады вахтенных матросов. Раньше в это счастливое время Эрик нежился в парусиновой койке, покуда его отец совершал положенные действия. Теперь мысль о том, чтобы лишний часок отдохнуть, даже не возникала, зато у Эрика мог появиться шанс пробраться в капитанскую каюту за книгой. Потом, конечно, ему следовало бежать в камбуз помогать Крабу, но с ним он еще как-то договорится, не беда, если опоздает минут на десять. Эрик всю ночь не сомкнул глаз, так как ужасно боялся, что проспит.

Когда на горизонте вспыхнуло тонкое лезвие света, разрезающее тьму, уставшие звезды поблекли, а сонное море оживилось перед приходом солнечного дня, Эрик был уже на ногах. Еще раньше, чем прозвенел колокол и раздались злые окрики боцмана, он бесшумно направился в сторону капитанской каюты, сопровождаемый жалобными причитаниями «Аурелии». Ужасно переживая, она кудахтала, как дельфин, и только отвлекала его.

Главное – не попасться никому на глаза, иначе его снова жестоко побьют. В голове бушевал шторм, мысли нервно колыхались, потопляя одна другую, сердце билось в груди как сумасшедшее, ибо Эрик боялся. Книга, которой он не придал ни малейшего значения во время разговора с отцом, теперь представлялась ему центром вселенной. Ему почудилось даже, что лучше быть побитым либо же умереть, чем вернуться с пустыми руками. Поражение казалось ему сейчас почти предательством по отношению к отцу. Однако и предприятие, на которое он отваживался, требовало немалой выдержки, смекалки и ловкости. Ведь он сейчас обитал на баке возле камбуза, который располагался сразу за форштевнем14, а каюта капитана находилась ровно в противоположном конце судна под шканцами, в кормовой надстройке. Эрику следовало пересечь центральную палубу, причем таким образом, чтобы не попасться на глаза никому из матросов.

– Можете, пожалуйста, не скрипеть? – умолял он шумливые доски, предательски выдававшие его присутствие. И палуба безропотно повиновалась, так как в глубине души искренне сочувствовала незадачливому юнге.

Едва дыша, мальчик пробирался к заветной цели; порой его прикрывали мачты, спасая от разоблачения, а в иной раз начинал барахлить компас, чтобы отвлечь на себя внимание матросов. Словом, вещи помогали ему в меру своих способностей, благодаря чему он без приключений добрался до знакомой каюты. Тихонько войдя внутрь, Эрик оробел. Так странно вновь оказаться здесь – в родном доме, где он теперь был всего лишь гостем, да и то нежеланным. С беспредельной тоской Эрик смотрел на большой дубовый стол с выемками для чертежных документов – монолитный, под стать бывшему хозяину, на устрашающе-хрустящий пол, выложенный черными зубами дикул, желтоватые рукописные карты, чернильницу, похожую сейчас на склянку с кровью, высокий кожаный стул, подлокотники которого были испещрены схемами местных течений. И все такое близкое, знакомое, но навсегда потерянное для него. Это дикульски страшно: видеть вещи, принадлежавшие родному человеку, но при этом не видеть его самого – обладателя этих вещей. В каждой детали крылась тень отца, но увы, всего лишь тень, а не он сам. Где же теперь капитан Сазан, куда вероломные течения забросили его маленькую шлюпку?

Шатающейся походкой Эрик подошел к столу. От внезапного прилива сильной скорби он на время позабыл, зачем вообще сюда пришел.

«Ах да, мне нужна книга».

Он, помнится, спрятал ее под наволочку в свою парусиновую кровать-гамак. Подумав только о деле, Эрик принялся судорожно развязывать койку, отчетливо понимая, что времени у него совсем немного. Страх снова закрался в сердце, отодвинув скорбь. Если его сейчас заметят, что с ним сделают? Воздух словно бы сгустился, став непригодным для дыхания, пот скатывался по лбу, но он, забыв обо всем на свете, искал книгу. Увы, здесь ее не оказалось. Скорее всего, Калкан убрал ее в стол! Эрик принялся судорожно выдвигать ящики, когда вдруг к своему совершенному ужасу, ощутил на плече когтистые пальцы, точно гигантский изопод15 вцепился в него! До смерти испуганный мальчик оборачивался нарочито медленно, ибо боялся встретиться с неизбежностью лицом к лицу. Впрочем, еще раньше ноздри его уловили знакомый запах: квашеной капусты и испорченной солонины. От всех матросов смердело подобным образом, но от Кальмара вдвойне сильнее, ибо он страдал какой-то неизвестной желудочной болезнью.

– Мерзкий воришка! – визгливо крикнул Кальмар и без предупреждения ударил его по лицу. Эрик неловко растянулся возле стола, однако жестокий моряк не дал ему передышки. Он сгреб почти не сопротивляющегося мальчишку в охапку и, рывком поставив на ноги, пинками погнал на палубу. Возня и крики привлекли внимание других матросов.

– Что ты взъелся на него, Кальмар? – без малейшего участия к жертве, а скорее из любопытства спрашивали матросы.

– Подлый воришка он! Застукал его, когда наглец шнырял по капитанской каюте!

– А, ну раз так, побить его мало!

– Зачем зря силу тратить, кинуть в море, да и все!

– Тогда мы такого славного работничка лишимся… – Слышалось со всех сторон.

Эрик уже не разбирал, кому принадлежит та или иная реплика, ибо готовился к худшему. Они без жалости отправили отца в открытое море, что им стоит в сущности убить его самого? Звери они и есть. Эрик обреченно склонил голову; тело сотрясалось от озноба, из носа снова полилась кровь.

– Прекратите! – послышался писклявый голос. Эрик без особой надежды поднял взор и увидел Пикшу: она стояла напротив, гневно сверкая глазами. – Я сама попросила его зайти к нам в каюту и помочь мне передвинуть сундук! – придумывала на ходу Пикша. – Он вовсе ничего не собирался воровать, оставьте его в покое.

– Я-то видел, как он рылся в ваших ящиках! – противным голосом возразил Кальмар.

– Я его об этом попросила! – топнула ногой Пикша. – Он теперь мой слуга, когда хочу, тогда и зову.

Неприятное лицо Кальмара незамедлительно скисло. Очевидно, он желал всласть поглумиться над провинившимся мальчишкой, но вступать в пререкания с дочкой капитана ему, видимо, не хотелось.

– Пусть тогда идет отдраивать палубы! Нечего прохлаждаться! – буркнул он, напоследок наподдав Эрику ногой. Матросы разошлись, представление закончилось. А Пикша никуда не ушла. Она вызывающе смотрела на недавнего «преступника», словно чего-то от него требуя.

Эрик медленно распрямился, пытаясь прийти в себя после удара. Ему отчаянно не хотелось показывать слабые стороны перед девчонкой, но она смотрела на него так внимательно и насмешливо, словно поменялась местами с тряпкой.

– Я, вообще-то, спасла тебя, – фыркнула Пикша. – Спасибо не скажешь?

– Спасибо, – без тени улыбки произнес Эрик, вытирая кровь с лица. Он испытывал в этот момент странные чувства: с одной стороны, был искренне благодарен Пикше за спасение, с другой – ощущал, что теперь зависим от нее, зависим от обычной девчонки, которая совсем недавно сама находилась у него в услужении. Благодарность и уязвленная гордость – сомнительный коктейль чувств, но Эрик разумно понимал, что для его же блага выказывать недовольство не стоит. Надо хитрить, как посоветовала ему однажды тряпка.

– Что ты делал в моей каюте? – строго поинтересовалась Пикша. Эрика передернуло от этого «моей», но он снова заставил себя кисло улыбнуться.

– Хотел забрать одну вещь… Мне ее подарил отец…

– Ты про книгу на непонятном языке?

– Откуда ты знаешь?

Пикша фыркнула.

– Очень просто. Ночью она чуть не продырявила мое ухо своим корешком, так и узнала.

– Я хотел спросить… То есть попросить… – Эрик неловко сбился, ощутив, как от неслыханного унижения полыхает его лицо.

– Я принесу ее тебе! – Избавила его от лишних просьб Пикша. – Мог бы и раньше мне сказать.

***

Вечером Эрик сидел за бочкой и «зализывал» раны: рядом с ним, обернутая в какую-то ветошь, лежала его драгоценность – книга отца. Этот упрямый фолиант помимо невозможности его прочитать оказался еще и загадочно молчалив: из него нельзя было выдавить ни слова.

– Мало читать книги, надо еще уметь их слышать. Фразы состоят из слов, а слова из букв, но смысл нужно искать между строк, – наставительно заявила ему тряпка. – Книга без мудрых идей – это все равно, что голова без мозгов.

– Я не могу разобрать в ней ни слова, что уж говорить об идеях.

– По крайней мере, ты добыл ее, герой, поздравляю.

Эрик тяжело вздохнул.

– Никакой я не герой. Мне отдала ее Пикша.

– Отлично, а почему ты выглядишь так, как будто тебя окунали в ведро с протухшей водой, а затем возили по палубе?

– Потому что я… – Эрик запнулся, не зная, что сказать. Если бы он с самого начала послушал тряпку, этого инцидента можно было и вовсе избежать. – Потому что я дуралей. И ты совершенно права на мой счет, – наконец, горько улыбнулся он.

– Признавать свои ошибки – верный путь к победе, – лаконично отозвалась Кара.

– Какой еще победе, – отмахнулся Эрик. – Иногда я жалею, что вообще живу.

Тряпка посерьезнела.

– А ты, Эрик, сделай так, чтобы не жалеть. У тебя есть руки, в отличие от меня. И голова вроде пока еще на месте. Хотя наличие головы, как показывает практика, не всегда говорит о наличии в ней мозгов. Ты подружился с девчонкой?

Эрик с безразличием пожал плечами.

– Зачем? У меня есть ты.

Кара раздраженно фыркнула.

– Когда я уже научу тебя, что дружить надо с людьми, а не с вещами?

– Наверное, никогда. Люди причиняют боль.

– Не хочу тебя огорчать, мой дорогой, но все на свете причиняет боль. Огонь может обжечь, море – утопить, а дикула – съесть. Даже тряпка в умелых руках способна убить. Но если знать, как со всем этим обращаться, – то и боли будет меньше.

– Я понял. Надо хитрить.

Кара с укором покачала бахромой.

– Этот совет подходил лишь к той ситуации, Эрик. Не стоит все время прибегать к нему. Главное, просто будь хорошим человеком.

Тот упрямо поджал губы – с последним советом он пока еще согласиться не мог. А хитрости работали неизменно. Стало быть, надо хитрить и соблюдать заветы тряпки – вот он рецепт счастливой жизни.

Глава 6. У моря много лиц и все разные

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о калкане? Вид лучеперых рыб, нет чешуи, но тело покрыто шипами и по форме напоминает ромб. Сначала у мальков калкана глаза расположены на разных сторонах туловища. По достижении определенной длины правый глаз смещается на левую сторону. Калкан закапывается в песок и ловит свою жертву, охотится преимущественно ночью.

Прошло довольно много времени – Эрик не считал. Жизнь для него измерялась склянками и каждодневными обязанностями, которых было больше, чем крыс в трюме. Впрочем, он уже не смел жаловаться: если вначале у него еще и появлялись пораженческие мысли, то потом он смог полностью избавиться от них, ибо сносить издевательски-насмешливый вид тряпки было куда сложней. Эрик, сам того не осознавая, стал сильнее, выносливее; работа в камбузе уже не требовала от него таких нечеловеческих усилий, как раньше. От постоянного пребывания на солнце он загорел, фиолетовые волосы выцвели, сделавшись почти такими же светлыми, как у остальных матросов, он меньше выделялся, и на него перестали обращать внимание. Краб тайком подкармливал своего подопечного; от голода Эрик не страдал. Сердобольные предметы наперебой предлагали помощь, но, разумеется, лишь ту, на которую они были способны. «Аурелия» старалась меньше качаться на волнах, когда Эрику приходилось пробираться к гальюну. Ложка умудрялась вычерпывать из общего котла самые сытные кусочки солонины, бобы, горох. Прогнившая бочка усиленно очищала воду для питья, впрочем, это выходило у нее лишь на словах. Она много трепала языком, но, как часто бывает, мало делала; самый молчаливый предмет и то помогал больше этой бесполезной болтушки. Эрик постепенно привык к тому, что мир вокруг стал как будто более открытым: раньше ему приходилось обо всем догадываться самому, а теперь ему подсказывали вещи; они учили его.

Условия проживания тоже существенно улучшились. Он спал не в душной каюте, а на свежем воздухе: Краб походатайствовал, чтобы юнге выделили отдельную парусную койку. Здесь успокаивающе шелестели волны, отрадно пахло мусором, а легкое свечение, исходившее от моря, позволяло допоздна листать книгу. Эрик каждый день брал ее в руки, честно намереваясь разгадать таинственный шифр.

Загадочный шелест бунтующих волн, свист проказливого ветра в снастях, запах серы и смолы, подрагивающий свет фонарей, освещавших палубу, чувство непередаваемого одиночества и пляшущие символы, которые Эрику нужно было разгадать любой ценой, – эта таинственная и вместе с тем печальная атмосфера надолго отпечаталась у мальчика на сердце. Ему казалось, что узнай он тайну книги – та смилуется над ним и вернет родителей. Поэтому, забыв про страшную усталость, с истомленным лицом и слезящимися глазами, он до боли всматривался в книгу – двести сорок тонких страниц. Вроде бы в ней наличествовала какая-то логика; некоторые символы повторялись, имелись даже знаки препинания, расставленные не хаотично, но как будто по правилам. При этом ничего подобного Эрик ранее не видел. Книга изобиловала также цветными иллюстрациями, грубо раскрашенными. Когда Эрик впервые наткнулся на них, то чуть не закричал от радости. Вот оно, разгадка! С болезненной внимательностью вглядывался он в замысловатые картинки, но и здесь его постигло жесточайшее разочарование: изображенные в книге животные – полулюди, полурыбы – столь же мало походили на что-то известное, сколь и буквы не относились к языковой системе, принятой на островах. Зачем писать книгу так, чтобы никто ее не смог прочитать? Почему мать оставила ее, какую цель преследовала? Почему не могла просто объяснить, как это делают все нормальные мамы? Но ничто уже в жизни Эрика не было нормальным: он и сам со своей странной способностью слышать предметы казался себе безумцем.

Впрочем, это не помешало ему коротко сойтись с Карой. Тщательно выжимая в ведро после долгих трудовых будней, он сворачивал ее клубочком возле себя – издалека она могла даже сойти за серого котенка. Эрик привык спать с ней, покачиваясь в парусиновой койке; одиночество тогда временно притуплялось. И потом тряпка знала миллион занятных баек.

– Жила-была девчонка-пират – невзрачная, как кусок рванины, – таинственно начинала она своим сиплым, протертым голосом. Приятно шелестевшее море служило аккомпанементом к ее словам.

– Ты рассказываешь про пиратскую тряпку? – развеселился Эрик.

– Что толку о нас говорить? Мы лишь инструменты, материя, пустое. Делаем исключительно то, для чего мы предназначены. А я рассказываю о тех, кто обладает свободой выбора. Не отвлекайся и не дергай ногами, меня начинает укачивать.

Эрик послушно замолкал, прикрывая глаза.

– Эта девчонка страшно завидовала другу, ведь тот, в отличие от нее, был красив и богат. Однажды ей представилась возможность поменяться с ним местами: впервые в жизни она добилась того, о чем мечтала. Теперь она парит над морем, а он пресмыкается у нее под ногами, ползает в грязи, как последняя тряпка. Отличный конец истории. Как считаешь, девчонка стала счастливой?

Эрик задумался.

– Наверное. Ведь она добилась всего.

– А вот и не угадал. Цель была достигнута, но пришло разочарование. Девчонка стала мучиться совестью. Зависть показалась гнусным чувством, которое ей следовало бы вымести из сердца раньше, чем случилась беда. Она поняла, что дружба была куда важнее, нежели ее сиюминутные притязания: ибо есть вещи фундаментальные, на которых все держится, например, каркас корабля, а есть так, украшения – вроде носовой фигуры. Увы, человек очень часто делает выбор в пользу украшения; не отличает истинно важное от поверхностного, поэтому и скользит на мелководье, даже не подозревая, какие красоты на глубине.

– Почему бы им тогда снова не подружиться? – пожал плечами Эрик. Он, откровенно говоря, не понимал глубины конфликта.

Тряпка горько хмыкнула.

– Не так-то просто без последствий залатать большую дырку – нитки все равно будут торчать. Друг ее не простил.

– Значит, это был плохой друг!

– Нет, просто в мире властвует одна печальная тенденция: человек склонен преуменьшать свои ошибки и преувеличивать чужие. Настали времена, когда уже давно никто никого не прощает. Отличный способ самоутвердиться. Почувствовать себя человеком, а не тряпкой. Жаль только, что за счет других.

– Я люблю тебя, Кара… – невпопад, сонно шептал Эрик. – И мы не расстанемся вовек.

– Глупый. Мне уже два года стукнуло, давно пора в топку. И так все нитки лезут в разные стороны, да и протухла я до последнего волокна. Тебе нужно научиться жить самому, а не прятаться за меня, как тряпкиному сынку.

За подобными разговорами проходили вечера, которые сменялись тяжелыми буднями. Но однажды все изменилось. Жизнь Эрика снова дала течь.

А началось все с пресловутого шторма.

***

Вот уже несколько дней Мусорное море лютовало, безжалостно швыряя клипер из стороны в сторону. Гигантские буруны с зеленоватой пеной бесцеремонно врывались на палубу, раздраженно бились в наглухо задраенные люки, пытались перевернуть столь сопротивлявшееся судно. Матросы, хоть и повидавшие на своем веку немало бурь, посерьезнели: лица их замирали в предсмертном томлении, а в глазах отражались бушующее море и животный страх. Капитан не сходил со шканцев, словно прирос к ним. Толстый, невзрачный, с нахлобученной на голову фуражкой и мокрой щетинистой бородой – он выглядел жалко, ибо из глаз его тоже сочился ужас. Калкан едва ли мог заменить капитана Сазана – бесстрашного и уверенного в себе. Матросы, видно, чувствовали его упадническое настроение, и сами дрожали, как рябь на воде. Эрик все это время жестоко страдал от лихорадки. Забившись в пыльный угол камбуза, он лежал с мокрой тряпкой на голове, бледный и совершенно ни на что не годный. Поистине это были ужасные дни для всех, тягостные. А потом шторм прошел, как ни бывало, ласковое солнце вновь осветило зеленоватую гладь и настало время подсчитать потери.