Империя Рыбы Фугу

С него грубо стянули плащ и рубашку, сделав таким образом куда более уязвимым. Когда Эрик дерзко напрашивался на взбучку, он еще не предполагал, что это произойдет всерьез. Ему часто доводилось играть с Пикшей в морской бой, где они без малейших колебаний уничтожали целые флотилии, но ведь то было так по-детски! В сущности, Эрик ничего не знал о настоящих сражениях и потерях. Ему стало страшно, воздуха перестало хватать, и он отчаянно взглянул на отца, уже готовый молить о снисхождении. И если бы не этот его жалкий просящий взгляд, возможно, все бы еще обошлось.

– Беру его вину на себя. Я запрещаю наказывать Эрика! – тихо произнес капитан, но его все услышали. Воцарилась минутная тишина, которая затем потонула в безудержном гвалте. А потом вмешался Минтай, взявший на себя роль представителя матросов.

– Когда капитан отказывается подчиняться уставу, команда имеет право отстранить его от должности и даже изгнать, – сухо произнес он. – Отныне, капитан Сазан, мы более не подчиняемся вам. Вы покинете наше судно без права на возвращение. Немедленно спустить шлюпку на воду!

Минтай произносил речь как-то очень странно и ненатурально, Эрик никогда не замечал ранее в его тоне столь повелительные нотки. А матросы… Они словно сговорились против них и превратились в злую свору собак, объединившихся в едином желании загрызть жертву. Эрик хотел запротестовать, но его песочно-сухой крик потонул где-то в глотке, а наружу вырвался лишь всхлип, такой же жалкий, как и он сам. В какой-то момент отец поднял голову и бросил в сторону сына взгляд: уверенный, спокойный. О такой будут разбиваться буруны в шторм, но не изменят его сосредоточенности. Сквозь жуткую суету, царившую на палубе, двое дорогих друг другу людей пытались попрощаться: один хотел поделиться непоколебимым спокойствием и отвагой, другой – отчаянно молил о помощи. Но эта роковая минута прошла быстро, как и все, что предшествует долгой разлуке с родными. Шлюпка уже призывно колыхалась на волнах, и Калкан непринужденно помахал изгнаннику рукой – этот жест показался Эрику особенно издевательским.

Сына не подпускали к отцу; он мог лишь затравленно наблюдать, как навсегда уходит самый близкий ему человек. Эрик не питал иллюзий: безопасные острова находились далеко, а море само по себе отнюдь не благоприятно для плавания на шлюпке. Встреча с опасными тварями, водоросли-убийцы, сетчатые медузы и гигантские осьминоги, провалы в море, наконец, блуждающие мусорные острова, – разве под силу человеку выжить в таком враждебном мире, особенно одному? Эрик отчаянно рыдал, дрался и просился к родителю, чтобы отправиться в изгнание вместе с ним, но тщетно. Вместо этого беднягу, предварительно поколотив, связали и кинули в темный трюм – обиталище крыс, где он кричал так, что окончательно сорвал себе голос. А на следующий день в жизни незадачливого сына капитана случилось нечто действительно удивительное, ибо он встретил тряпку.

Глава 3. Труда не приложишь, коралл не достанешь

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о рыбе-тряпке? Редкий вид лучеперых рыб из монотипического семейства икостеевых. Название связано с гибкостью тела: ее позвоночник из хрящей способен изгибаться в совершенно любых направлениях причем несколько раз.

Эрик терял сознание или забывался – нельзя было сказать точно; все казалось неопределенным, как в дурном сне. Рев бурунов слышался болезненно отчетливо, шум парусов и толчки подводных чудовищ – может, их черные души переселились в тела матросов, иначе почему они стали такими озлобленными? Мрачное отчаяние охватило Эрика; его посещали мысли, никогда ранее не приходившие ему в голову – тяжелые, как якорь «Аурелии». Он впервые в полной мере осознал, что значит испытывать вину за содеянное. Нет, конечно, ему и раньше приходилось стыдиться своих поступков, когда отец отчитывал его неизменно ласковым и спокойным голосом; но все же по силе и яркости переживаний, его теперешние терзания были во сто крат сильней. Помимо стыда, Эрик мучился физически, ибо был жестоко связан, без рубашки, в темном помещении, таком душном и вонючем, что нос отказывался втягивать воздух. Пару раз он ощущал на животе чьи-то когтистые лапки: тогда Эрик вздрагивал и кричал, не помня себя от ужаса. В иные моменты он настолько отчаивался, что мечтал умереть. Если бы клипер натолкнулся на какой-нибудь утес и разбился в щепки, это немедленно избавило бы его от мучений.

Прошло несколько тоскливых часов, прежде чем о существовании страдальца вспомнили: испуганного и совершенно одуревшего от происходящего, его вытолкали на палубу. Эрик закрыл глаза, поразившись, как больно резанул по ним дневной свет. А когда вновь открыл их, то увидел, что все осталось, как прежде: и море, и матросы, и судно – по-прежнему быстрое и невозмутимое. Между тем самому Эрику казалось, что мир должен был измениться до неузнаваемости, как и произошло в его сознании.

– Ну, – с притворной ласковостью произнес матрос по имени Кальмар – очень тощий и почти лысый, если не считать жалкого клока волос на голове, походившего на щупальца кальмара. – Рад переменам, уродец?

Эрик бы не догадался, что наглец обращается к нему, если бы тот не вперил в него свои круглые глазки, излишне расплывчатые и обтекаемые.

– Вряд ли ему по душе новое прозвище, – захохотал кто-то. – Но с такими волосами уродец он и есть.

Гордый сын капитана дико разозлился и вскинул голову: к нему еще никогда не обращались столь оскорбительно. Но его вспышка гнева еще больше развеселила матросов: они хохотали так, что от этого внушительного звука, казалось, даже затрепетали паруса. Эрик обвел беспомощным взглядом толпу, стараясь отыскать в ней лица, что были ему прежде так знакомы: добрые, понимающие. Но тщетно. Пикша – неизменная напарница в детских играх, тоже стояла посреди массы гогочущих существ. Она не сделала в его сторону ни шагу, а в глазах ее застыло неопределенное выражение, напоминавшее обманчивый штиль. В этот момент Эрик особенно отчетливо понял: есть «они», а есть «он» – два враждебных друг другу мира, которые никогда не пересекутся. Раньше ему казалось, будто он окружен добрыми друзьями, а сейчас понял, что все время находился среди голодных тварей, готовых при любой возможности цапнуть за ногу. Первый урок, какой ему преподнесла жизнь: люди умеют дикульски здорово притворяться.

Его испуганный взгляд одинокого и покинутого всеми ребенка уперся в шканцы – там стоял невозмутимый Калкан с подзорной трубой наперевес. На нем была капитанская фуражка отца. Боцман, очевидно, почувствовал на себе пронзительный взгляд Эрика, ибо отвел в сторону трубу и посмотрел вниз. Кажется, в снисходительном взоре его промелькнуло нечто, похожее на сострадание.

– Калкан! – умоляюще крикнул Эрик, желая обратиться за помощью к старому приятелю, но тот уже не смотрел на него. А матросы глумливо расхохотались.

– Запоминай новые правила, уродец, – студенисто вымолвил Кальмар. – Ты младший матрос и работаешь отныне со всеми на палубе. Будешь также прислуживать на камбузе Крабу.

Эрик в отчаянии замотал головой. Краб был единственным человеком на их судне, которого Эрик раньше боялся. Сложно сказать, откуда возник этот страх. Может, оттого, что Краб почти все время находился в нетрезвом состоянии, и, соответственно, вел себя весьма непредсказуемо. Впрочем, ему все прощалось, ибо отец в целом был добр по отношению к своим людям, а от Краба многое зависело: он был судовым коком и отвечал за провизию. Эрик избегал встреч с ним, а когда случайно натыкался на его громоздкую пошатывающуюся фигуру, то предпочитал прятаться. Он ни за что не будет никому прислуживать, а уж тем более Крабу!

– Нет? – издевательски проговорил Кальмар, с точностью отгадав его вольнодумные мысли. Набравшись мужества, Эрик вновь упрямо качнул головой. В конце концов, а что они с ним сделают, убьют?

Второй урок, который ему преподала жизнь, заключался в следующем: смерть порой не самое ужасное, что может произойти с человеком.

Лицо ему разбили несколькими точными ударами, а гордость еще раньше, когда вылили на голову ведро с протухшей водой и кинули в него голик9 и швабру. Эрик тихо заплакал, он впервые сносил подобные унижения от тех, кем раньше с таким удовольствием помыкал. Капризный, избалованный ребенок с тонкой душевной организацией – о, как он страдал теперь, когда привычный мир рухнул в одночасье!

Мысли беспорядочно роились в голове, Эрик с трудом осознавал, что от него хотят, сделавшись на время тупым, как рыба-луна. Матросам, впрочем, это совершенно не понравилось, ибо они хотели немедленного подчинения, а не упрямства.

– Клянусь, щенок, если ты сейчас же не начнешь драить палубу, я сломаю тебе пальцы! – прорычал Кальмар, склонившись над ним и грубо сунув в ладонь тряпку. Но Эрик ничего не слышал и не видел: картинка размывалась из-за слез и воды, стекавшей по волосам. Неизвестно, чем бы закончилась эта ужасающая расправа: возможно, матросы, озверевшие от неподчинения подростка, просто прикончили бы его и выкинули за борт, но именно тогда произошло очень странное, не поддающееся никакой логике событие. Ладонь, в которой мальчик держал тряпку, вдруг сделалась свинцово-тяжелой и якорем потянулась к палубе. Эрик испуганно посмотрел на руку, которая ему, казалось, больше не принадлежала и действовала по собственной воле. Как же это страшно: терять контроль над своим телом! Что происходит? Ему пришлось встать на четвереньки, чтобы удержать себя, ибо невиданная сила тянула ладонь вниз. Матросы при этом ничего не заподозрили; они подумали, что Эрик просто решил им подчиниться.

– Гордецы ломаются очень быстро, – хмыкнул Кальмар с отвратительно-мерзкой гримасой победителя. Среди матросов он не пользовался особым уважением, его частенько унижали из-за нечистоплотности, лени и склонности выпить. А теперь он порадовался обнаружить подле себя человека более слабого по духу, чтобы можно было на нем вымещать все обиды.

Строптивый Эрик захотел крикнуть, что он вовсе не сломлен и не собирается ни на кого работать, однако тряпка ужасающе зашевелилась, как живая, а в сознании прозвучал хриплый насмешливый голос:

– Не обязательно ломаться, можно ведь и схитрить?

Вопрос, прозвучавший как бы из ниоткуда… Эрик настолько был им ошеломлен, что чисто механически принялся надраивать палубу. Матросы постепенно разошлись: кто на вахту, кто по своим делам. На жалкого мальчишку уже не обращали внимания, сын сверженного капитана теперь будет прислуживать им вместо раба, они его приручили и потеряли к нему всяческий интерес. А вот Эрик пытался сообразить, кто же предложил ему «схитрить». В какой-то момент он замер на месте, старательно прислушиваясь. Вдруг глас свыше опять даст ему сверхъестественный знак, указание к действию? Но глас, вопреки всем его ожиданиям, раздался вовсе не сверху, а снизу:

– Вытри кровь с лица, а то выглядит жалко. И перестань реветь, ненавижу мальчишеские сопли.

Эрик перевел взгляд, преисполненный суеверного ужаса, себе на ладони. В руках клубком свернулась половая тряпка, однако теперь он мог ее развернуть и внимательнее к ней присмотреться. Рвань оказалась ужасно вонючей – в песке и моче, ибо именно эти средства использовались для чистки палубы. Серовато-грязная, с по-разбойничьи висячей бахромой и странной дыркой посередине, напоминающей огромный рот – таковой она выглядела до тех пор, пока этот «рот» не изогнулся в глумливой ухмылке. – Снова будешь рыдать? – подначивающим голосом прозвучало в сознании Эрика.

– Это… Говоришь ты? – едва шевеля губами, пролепетал тот. Он в страхе озирался по сторонам, искренне надеясь, что никто из матросов не застанет его за этим чудным занятием: беседовать с самим собой.

Тряпка истерично заколыхалась в руках, словно сотрясаясь в приступе смеха.

– Сначала была твоя реплика. Потом моя. Это нормально, когда происходит разговор, – издевательски прозвучало в голове.

– Но… – Эрик нерешительно запнулся. Ему хотелось заметить, что разговаривать с неодушевленными предметами ненормально, однако объяснять этот общеизвестный факт тряпке – еще более дико, поэтому лучше просто заткнуться.

– Если не надраишь палубу к полудню – опять будут бить, – констатировала ветошь в его руках и даже легонько вздохнула, округлив дырявый рот. У нее был странный хрипловато-сиплый голос, какой-то «протертый», и пугал он Эрика не меньше озлобленных матросов.

– Ну же, кончай трусить. Не будь тряпкой! – прикрикнула она язвительно. Эрик вздрогнул и попытался собраться. В конце концов, совет тряпки был неплох сам по себе; какая разница, кто его дал? И самый кровожадный пират может однажды сказать «не убей», что же теперь, не следовать мудрости лишь оттого, что ее произнес пират?

С этого дня жизнь Эрика круто изменилась; бедняга даже подумывал, что от всех неприятностей сошел с ума. Сначала его ужасно пугало новое положение дел, но затем он осознал, что подобное безумство, в общем-то, весьма облегчает ему жизнь. А еще он начал слышать других.

Глава 4. От одного краба в море тесно не станет

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о крабах? Это короткохвостые раки с маленькой головой и крупным телом. Их панцирь является внешним скелетом, в течение жизни крабы линяют и сбрасывают старый панцирь. Очень агрессивны по отношению друг к другу. Крабы общаются постукиванием клешнями. Зубы краба находятся у него в желудке.

Все говорили с ним по-разному. Мир тишины вдруг наполнился безумными звуками. Предметы соревновались между собой за внимание Эрика, а он совершенно не понимал, кому следует отвечать в первую очередь. У всех был разный голос, интонация и, как бы смешно это ни звучало, акцент. Деревянная ложка, которой Эрик черпал суп, была сущей провинциалкой с удаленного острова, и в ее речи проскальзывал жаргон рыбаков, однако она разглагольствовала с таким гонором и жеманством, будто сошла со стола императора. Медный котел по-старчески жаловался на жизнь, точно древний дед, добродушная бочка для питьевой воды по-матерински любила всех, но, увы, ее саму никто не любил, ибо вода затухала в ней с поразительной быстротой. Именно по ее вине матросы страдали дизентерией10. Ворчливый компас обожал читать нотации занудным, похожим на метроном голосом, клипер «Аурелия» щебетала с поистине женским кокетством, ибо, как выяснил к своему огромному удивлению Эрик, их судно относило себя к женскому полу! Она постоянно напрашивалась на комплименты, а если не получала их, то могла долго дуться. Предметы одинаково хорошо воспринимали Эрика: искренне жалели незадачливого сына капитана и предлагали поплакаться. Только тряпка выбивалась из общей массы, ибо поистине не ведала жалости. Она с огромным удовольствием высмеивала беды Эрика, подтрунивала над ним, когда он трусил, говорила гадости, когда бедняга, скрывая лицо в ладонях, принимался плакать, заставляла терпеть, когда он страдал от побоев матросов. О, сколько жестоких слов Эрику приходилось от нее сносить, но, как ни странно, именно тряпка стала его самым близким другом. Мерзкая и неприятная – как по запаху, так и по характеру, она была вместе с тем удивительно искренней, чем, увы, может похвастаться далеко не каждый друг.

Первое время Эрик до дрожи в ногах боялся нового хозяина – Краба. Когда неповоротливый мужчина пронзал его хитиновым взглядом, мальчик замирал от ужаса, не смея ни дышать, ни говорить. Это здорово бесило кока: он выходил из себя, орал на него, обзывая тупорылым сухопутным. Эрик выполнял роль уборщика и вестового, то есть подносил матросам еду, мыл посуду. Ему приходилось ежедневно копаться в сухарях, полных мучных червей (кстати, сухари нередко вновь запекались и употреблялись в пищу, так сказать, с «мясной начинкой»), вдыхать смрад вонючей солонины, стоять посреди жаркого зловонного камбуза, напоминавшего преисподнюю, и каждую секунду трепетать от яростных приказов сурового кока, толстокожее лицо которого никогда не озарялось улыбкой. Краб в фантазии Эрика казался даже не человеком, а каким-то жутким существом, за свою кровожадность свергнутым с небес. Шумный кок весь трещал, наподобие судна во время шторма. Его тело издавало очень громкие звуки – то он прочищал горло так, что из котла выплескивалась вода, то скрипел коленями под стать старым доскам на палубе, то дышал так грузно, что, казалось, сейчас вызовет цунами. У него были огромные руки и крючковатые пальцы, напоминавшие загнутые клешни, словом, внешне он представлял собой крайне неприятного человека, которого вполне можно было не любить или опасаться. Матросы глубоко презирали Краба, а ему было наплевать. Громкий, подвижный, злой, – всю энергию он направлял на приготовление пищи, а остальное его мало заботило.

Когда испуганного Эрика втолкнули в страшный полумрак камбуза, где подобно гигантскому чудищу, шевелился кок, выставив в разные стороны руки-клешни, мальчик онемел от страха.

– Как тебя звать? – зло поинтересовался Краб, вытирая пот со лба. Удивительно, но он даже не помнил его имени!

– Э…– начал было Эрик, но запнулся, ощутив, как окончание собственного имени застревает где-то в горле.

– Отвечай живее, пока похлебка не сбежала!

– Э…рик.

– Рик? Что за прозвище такое дурацкое? – в сердцах выругался кок. – Ни рыба, ни планктон, а не пойми чего. Значит, и отношение к тебе будет соответствующее, Рик.

После такого не внушающего ободрения знакомства он наградил Эрика увесистой затрещиной, а потом заставил мыть пол уксусом.

Вечером, ошалевший от новых обязанностей и совершенно измученный, Эрик без сил лежал на палубе, спрятавшись за доброй бочкой. Это было его тайное убежище, по крайней мере, до той поры, пока кто-нибудь из матросов не принимался его звать. Над головой умиротворяюще поблескивало созвездие Устрицы, красивым узором вшитое в ночное небо. От моря исходило неоновое свечение, пахло таким привычным и оттого восхитительным мусорным бризом – с примесью йода, тухлых водорослей и вонючих сапог, а клипер весело мчал по волнам навстречу новым горизонтам. Куда они держали путь? Обычно после удачной охоты «Аурелия» возвращалась на острова, начиная свой вояж с Черной Каракатицы, где капитан на туманном рынке за неплохие деньги сбывал туши дельфинов. Из них потом изготавливали питьевые фильтры – одну из самых необходимых вещей на замусоренных островах. Но теперь, после предательства матросов и свержения капитана, Эрик не представлял их дальнейший маршрут. Удалялись ли они от знакомых его сердцу мест или, наоборот, приближались? Во время стоянки у Эрика, по крайней мере, появлялась возможность сбежать, но пока об этом бессмысленно было мечтать.

Несмотря на безмятежную обстановку, чувство непередаваемой беспомощности охватило вдруг Эрика. Одинокая душа его жаждала ласки и дружеского участия.

– Я лучше умру, чем войду в камбуз, – в слезах пожаловался он новым знакомым, не в силах более сносить тишину. Бочка-наседка заохала и закудахтала, жалея бедняжку на все лады. Но Эрик не слушал ее причитаний, он с напряжением смотрел на тряпку. Та сощурила глаза-дырки и растянула рот в глумливой ухмылке.

– Ну и дуралей, – безапелляционно отозвалась она.

– И ты меня обзываешь, как другие! – горько усмехнулся Эрик.

– Они тебя ругают из-за злобы, а я из-за доброты.

– Никогда не слышал, чтобы из-за доброты ругали.

– Меня произвели два года назад на островном текстильном заводе, поверь, я знаю, о чем говорю.

Эрик невольно улыбнулся.

– Два года – это так мало…

– Достаточно для того, чтобы повидать, сколько в мире грязи.

– Все равно я очень боюсь Краба. Мне кажется, он даже… – Эрик смущенно запнулся, предполагая, что тряпка начнет над ним смеяться. Но та лишь закатила глаза.

– Он… что?

– Людоед. И когда я сделаю что-нибудь не так, он просто сварит из меня похлебку.

Тряпка секунду таращилась на Эрика, а затем вдруг разразилась таким хохотом, что бахрома затряслась во все стороны. – Это вовсе не смешно! А еще он называет меня Риком и тупорылым сухопутным.

Тряпка резко перестала смеяться и посуровела:

– Никогда не позволяй чужим людям глумиться над твоим именем. Его дали тебе родители. Если не будешь уважать себя и свое имя – другие безжалостно растопчут тебя.

Эрик виновато опустил голову. Сам не зная почему, но он чувствовал перед тряпкой смутное благоговение, как перед чем-то непостижимо мудрым. А еще ему стало тоскливо оттого, что родителей нет рядом.

– Я боюсь, что отец умер… – невпопад произнес он, снова готовый зарыдать. Но тряпка лишь строго пожурила его:

– Все люди имеют свойство умирать, глупо расстраиваться из-за неизбежного. Это раз. И потом, ты тоже уже однажды умирал: рождение – это маленькая смерть. Не горюешь же ты из-за того, что тебе перерезали пуповину? Это два. И наконец… – тряпка таинственно замолчала.

– Что? – поторопил Эрик, увлеченный рассуждениями новой подруги.

– Расстраиваться из-за непроверенной информации могут только дуралеи, что вполне подтверждает прозвище, данное тебе мной.

Эрик слабо улыбнулся. Почему-то эти слова успокоили его гораздо больше, нежели слезные причитания бочки.

– Скажи, тряпка, а ты разговариваешь со всеми людьми? – задал Эрик уже давно волнующий его вопрос. Он все никак не мог для себя определить: новые способности связаны больше с умственным помешательством, либо же с чем-то иным, не поддающимся никаким объяснениям.

– Я что, похожа на сумасшедшую, чтобы разговаривать с этими тупицами?

– Но… А как же я?

– Ты – это другое дело, – загадочно ответила она, впрочем, так и не разрешив его сомнения.

– А как тебя зовут, тряпка? – внезапно с любопытством спросил Эрик.

Насмешница захохотала, обнажая в улыбке черные полусгнившие зубы из бахромы.

– Вещи не стоят того, чтобы давать им конкретные имена, – наконец, произнесла она. – Относись к ним проще.

– Тогда я буду звать тебя Ряп, ты не обидишься?

– Конечно, я понимаю, что мой вид недостаточно хорош, но можно было все же придумать что-нибудь менее убогое? – живо возмутилась она. – Например, Нерида, Мюрюель, Амфитрита или же…

Теперь настала очередь Эрика смеяться. Его искренне позабавило, как тряпка искала себе подходящее имя.

– Давай ты будешь Кара? Это на островном наречии означает «друг».

Тряпка неопределенно пожала уголками.

– Что ж, пусть будет так. Только странно, что ты всерьез считаешь меня другом.

– Почему? – обиделся Эрик.

– Люди, выбирающие дружбу с вещами, как правило, одиноки. И несчастны.

– Может, Краб тоже несчастный?

Тряпка загадочно улыбнулась.

***

На следующий день Эрик шел в камбуз с какими-то новыми чувствами. Он еще сам до конца не осознавал, что именно поменялось. Перед ним привычно возникла широкая спина Краба – людоед никогда не поворачивался в ответ на его приближение. Кок вообще реагировал исключительно тогда, когда совершалась какая-то оплошность. В иные моменты кипящий котел занимал все его внимание.

– Подай-ка мне горох, Рик, – отрывисто приказал он. Но Эрик не двинулся с места. Еще вчера он бы немедленно кинулся выполнять поручение, но не теперь. Широкая спина застыла; прошло не меньше минуты, прежде чем неповоротливый Краб развернулся в его сторону. Пока происходило это действие, Эрик внутренне дрожал от страха. Мысль, что людоед сварит из него похлебку, показалась ему в этот момент более чем реальной. Замедленный поворот туловища осуществился благополучно, и выпуклые глаза Краба из-под набрякших век остро уставились на юнгу.

– Меня зовут Эрик, – громким голосом произнес смельчак и посмотрел коку прямо в лицо. – Я готов делать работу, любую, но терпеть, как меня называют тупорылым сухопутным, не намерен! – произнеся эти отчаянные слова, он весь сжался, ибо предположил, что, скорее всего, теперь ему не избежать жестокой трепки. Краб удивленно вытаращился на дерзкого отрока. Какое-то время прошло в этом молчаливом поединке, и, надо отдать ему должное, Эрик умудрился не опустить глаз. Затем вместо того, чтобы влепить пощечину, Краб неожиданно протянул ему половник, наполненный вонючей похлебкой, и вымолвил уже смягченным голосом:

– На, заслужил первый черпак.

С этого момента началась их если не дружба, то, по крайней мере, взаимная приязнь. А через некоторое время Эрик узнал, что и с предателями можно дружить.

Глава 5. Где чистая вода, там и рыба чистая

Памятка для людей, островная энциклопедия вымерших видов.

Что людям надо помнить о пикше? Морская рыба семейства тресковых, близкий родственник трески, сайды и минтая. У каждой особи есть уникальное пятно над плавником. Эта рыба является плотоядным хищником.