Отыскать друг друга

— Готовы? — крикнула Оливия, её ручка зависла. — На мой счёт. Три... два... один...

Игра была хаосом. Прекрасным, нелепым, совершенно нескоординированным хаосом. Бэйтс бежал в неправильном направлении как минимум четыре раза, его слишком большая куртка хлопала за ним, как сломанный парус, а Джейкоб постоянно останавливался, чтобы указать на облачные образования, которые, как он настаивал, имели отношение к стратегии игры.

Дэйвон был единственным, кто действительно знал, как играть и он провёл большую часть времени, пытаясь научить нас правилам, одновременно защищаясь от всё более креативных интерпретаций Бэйтса того, что представляло собой незаконный ход.

— Это фол! — закричала Оливия в один момент, когда Бэйтс попытался поднять мяч руками.

— Это инновация! — закричал в ответ Бэйтс.

— Это жульничество!

— Жульничество — это просто инновация без разрешения!

Я забила гол.

Это была случайность, мяч отскочил от моего колена и прокатился мимо Дэйвона, который отвлёкся на Джейкоба, указывающего на особенно интересное облако, но это считалось и Бэйтс поднял меня на плечи, пронося по саду, как будто я выиграла Чемпионат мира.

— Чемпионка! — кричал он, его голос эхом разносился от садовых стен. — Непобеждённая, неудержимая, невероятно везучая!

— Опусти меня, Бэйтс!

— Никогда! Ты теперь будешь жить на моих плечах вечно! Нам придётся вместе разобраться с логистикой школы, но мы справимся!

Оливия смеялась — настоящим смехом, тем, от которого всё её лицо морщилось. Джейкоб улыбался, чего почти никогда не делал. Даже рот Дэйвона изогнулся во что-то, что не совсем было улыбкой, но было достаточно близко, чтобы считаться.

И я тоже смеялась. Не тем маленьким хрупким почти-смехом, что раньше, а настоящим, ярким, удивлённым и полным чего-то, чего я не чувствовала неделями.

Это ощущалось как надежда. Или что-то близкое к ней.

Позже, после того как игра закончилась и печенье было съедено, небо наконец решилось на свой дождь, пока мы сидели на задних ступеньках под узким карнизом крыши, глядя, как капли падают ровными, серебряными занавесами.

Я была зажата между Бэйтсом и Оливией, а Дэй и Джей были на ступеньке ниже нас, споря о чём-то, на что я перестала обращать внимание десять минут назад.

— Лидия, — тихо сказала Оливия, её голос слышался только для меня. — Ты знаешь, что мы тебя любим, да? Все мы. Даже когда твой папа... даже когда всё тяжело. Мы никуда не уйдём.

Я посмотрела на неё. На её серьёзные глаза, аккуратный хвост и блокнот, полный наблюдений о мире, который она была полна решимости понять и почувствовала, как моё горло сжалось.

— Я знаю, — прошептала я.

— Правда? Потому что иногда мне кажется, что ты забываешь. Иногда мне кажется, что ты веришь, будто должна нести всё сама, — она протянула руку и взяла мою, переплетая наши пальцы. — Ты не должна. У тебя есть мы. У тебя всегда будем мы.

Бэйтс, который был нехарактерно тихим во время этого обмена, наклонился и прижал поцелуй к макушке моей головы. Это движение было быстрым, неуклюжим и слегка липким от печенья, но это было самым утешительным, что кто-либо делал для меня за последние недели.

— Мы твои люди, Лидс, — сказал он и его голос лишился своей обычной маниакальной энергии. — Твоя семья. Не та, в которой ты родилась — та, которую ты выбрала. Та, которая выбрала тебя в ответ. И мы не уходим. Никогда. Что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось, — в ответ повторила я.

Дождь продолжал падать. Небо продолжало темнеть. И я сидела там на ступеньках, окружённая странными, чудесными, невозможными людьми, которые решили, что я стою того, чтобы меня любить, и я позволила себе поверить им.

Может быть, я не была одна. Может быть, я никогда не была.

И они тоже.

***

Я проснулась от звука открывающейся двери в мою спальню.

Это был мягкий звук, скрип старых петель, которые папа собирался смазать уже несколько месяцев, с тех самых пор, как мамочка впервые упомянула об этом за ужином, прижав ладонь к его руке и сказав: «Ройс, пожалуйста, это будит Лидию каждый раз, когда дует ветер».

Он обещал починить. Он обещал много всего, тогда.

Я лежала совершенно неподвижно под одеялами, моё сердце уже начинало колотиться о рёбра, мои пальцы сжимали край пухового одеяла тем особенным, побелевшим от напряжения захватом ребёнка, который научился распознавать опасность по форме её тени. Дверь распахнулась шире, и фигура заполнила проём — высокая, широкая и слегка покачивающаяся, одна рука упёрта в дверной косяк, будто сам пол стал ненадёжным.

— Папочка? — мой голос вышел маленьким и тонким, проглоченный темнотой. — Папочка, почему ты не спишь?

Он не ответил.

Он просто стоял там, его дыхание вырывалось грубыми, рваными толчками, которые я слышала даже через всю комнату и его запах — тот кислый, резкий, знакомый запах, который просачивался в мебель, в занавески и в стены нашего дома — катился ко мне волнами. Виски. Столько виски, что я чувствовала его вкус на задней стенке горла — горький и обжигающий.

— Папочка? — сказала я снова, приподнимаясь на локтях и моя ночная рубашка закрутилась вокруг ног. — Ты заболел? Тебе нужно воды? Мамочка всегда говорила...

Но я не закончила предложение, потому что он двигался теперь, шатался через комнату нетвёрдой тяжёлой походкой того, кто забыл, как ходить.

Половицы стонали под его весом и этот звук послал холодный, острый шип страха через мою грудь, которого я не понимала.

Я боялась папу раньше, боялась его криков, боялась его хлопающих дверей, боялась того, как его глаза становились пустыми и холодными, когда он пил, но это было другое.

Это было что-то глубже. Что-то, что моё тело узнало раньше, чем мозг смог дать этому имя.

Он достиг моей кровати и стоял там долгий, подвешенный момент, слегка покачиваясь, его дыхание дребезжало в груди. Теперь я видела его лицо — едва-едва, в тонкой полоске света, что пробиралась сквозь щель в занавесках.

Его глаза были остекленевшими и расфокусированными, его челюсть обмякла, его рубашка была выбита и висела открытой у ворота.

Он был похож на папу, но также и нет.

Он был похож на незнакомца, надевшего папину кожу.

— Почему ты не спишь, папочка? — прошептала я снова, мой голос дрожал теперь, мои руки сжимали одеяла у груди, как щит. — Тебе нужно пойти обратно в постель. Утром станет лучше. Так мамочка всегда говорила, помнишь? Она говорила, что сон всё исправляет.

Он не ответил.

Он просто смотрел на меня этими остекленевшими, пустыми глазами, а затем сделал кое-что, от чего моя кровь похолодела.

Он сел на край моей кровати.

Матрас прогнулся под его весом, потянув меня к нему и я рванулась назад, вжимаясь в изголовье, моё сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его в горле.

— Папочка? — мой шепот треснул на этом слове. — Папочка, что ты делаешь? Ты меня пугаешь.

Он всё ещё не говорил.

Его рука — та рука, что когда-то обхватывала мою щёку, та рука, что когда-то подбрасывала меня в воздух и ловила, та рука, что держала мою на похоронах мамочки — протянулась и сомкнулась вокруг моей лодыжки.

Его пальцы были холодными, грубыми, слишком тугими и я почувствовала, как что-то внутри меня замёрзло насмерть.

— Папочка, пожалуйста... — я попыталась вырваться, но его хватка была как железо, а одеяла запутались вокруг моих ног, поймав меня в ловушку. — Папочка, ты делаешь мне больно...

Его другая рука поднялась и прижалась к моему рту.

Давление было жёстким и непреклонным, его ладонь грубая на моих губах и я не могла дышать.

Я не могла кричать.

Я не могла делать ничего, кроме как лежать там, застыв, пока его вес смещался на кровати, а его руки начинали двигаться так, как я не понимала, трогая места, которые никогда не трогались, которые не должны были трогаться, о которых мамочка говорила, что они личные, особенные и только для меня.

Я не понимала, что происходит.

Мне было семь лет. Я всё ещё верила в клятвы на мизинцах, в жёлтых змеев и в звёзды, которые могут видеть тебя с небес.

У меня не было слов для этого. У меня не было рамки для того ужаса, что разворачивался в темноте моей спальни — вес моего отца, вдавливающий меня в матрас, его рука на моём рту, его дыхание горячее и кислое на моей щеке.

Я пыталась кричать.

Звук выходил приглушённым и сломанным, проглоченный его ладонью.

Я пыталась лягнуть, но мои ноги были придавлены, а ночная рубашка закрутилась вокруг бёдер и ничто не имело смысла, ничто не имело смысла, ничто не имело смысла...

— Тшш, — выдохнул он и это было первое слово, которое он произнёс и оно было хуже тишины. — Тшш, солнышко. Просто лежи тихо. Просто лежи тихо для папы.

Солнышко. Он назвал меня солнышком.

Это было моё прозвище.

То прозвище, что он дал мне, когда я была слишком маленькой, чтобы помнить, то прозвище, что он шептал в мои волосы, когда я болела, то прозвище, что он кричал через сад, когда я играла на качелях.

И теперь он говорил его с рукой на моём рту и телом, вдавливающим меня в кровать, и мир разламывался на куски, слишком мелкие, чтобы когда-либо собрать обратно.

Затем пришла боль — резкая, разрывающая, невозможная боль, что пронзила меня, как огонь, как молния, как ничто из того, что я когда-либо чувствовала раньше.

Я кричала в его ладонь, мой голос трескался и ломался, моё тело выгибалось с кровати в отчаянной, непроизвольной попытке сбежать.

Но он был слишком тяжёлым. Слишком сильным.

И он не останавливался.

Он не останавливался.

Я не знаю, как долго это длилось. Время перестало что-либо значить. Мир сузился до веса его тела, запаха виски, звука его дыхания, боли, что расходилась по мне волнами, настолько сильными, что я думала, что разобьюсь от их силы.

Моя подушка упала на пол. Мой жёлтый змей, висящий на стене напротив моей кровати, смотрел на меня своим белым ленточным хвостом и я глядела на него, пока это происходило, глядела на жёлтую ткань, слегка кривые стежки и воспоминала о светловолосом мальчике с серо-зелёно-карими глазами, который сказал: «Ты заслуживаешь солнца».

Когда всё закончилось, папа встал.

Он не смотрел на меня. Он ничего не сказал. Он просто поправил рубашку руками, которые всё ещё дрожали, всё ещё были нетвёрдыми и вышел из моей комнаты, оставив дверь открытой за собой.

Его шаги эхом разнеслись по коридору. Тяжёлые, неровные, шаги незнакомца, а затем в доме снова стало тихо.

Я лежала там в темноте, моя ночная рубашка скручена вокруг тела, мои ноги дрожали, моё лицо мокрое от слёз, которых я не помнила, что плакала. Я не могла двигаться. Я не могла говорить.

Я не могла думать. Каждая часть меня онемела, будто моё тело решило, что не чувствовать ничего — безопаснее, чем чувствовать то, что только что случилось.

Я смотрела на жёлтого змея на стене моей спальни и ждала утра.

***

Свет пришёл медленно, просачиваясь сквозь занавески бледными, серыми пальцами, которые касались изножья моей кровати, а затем отступали, будто даже солнце не было уверено, что ему разрешено здесь быть.

Я лежала совершенно неподвижно, мои глаза открыты, моё тело свернулось в себя под спутанными одеялами.

Комната выглядела так же, как всегда. Мои книги на полке. Мои мелки, разбросанные по полу. Жёлтый змей на стене с его безжизненными и неподвижными лентами.

И пятно. Тёмное, красное, расползающееся по моим простыням, как рана, которая не закроется.

Я села медленно, моё тело протестовало глубокой, незнакомой болью, что пульсировала между ног при каждом движении. Боль была острой и настойчивой — напоминание, что что-то случилось, что-то ужасное, что-то, чему я не могла дать имя, что-то, что мой мозг уже пытался обернуть слоями тумана и расстояния.

Сон, сказала я себе.

Это был просто сон.

Кошмар.

Такое случается. Так говорили взрослые. Иногда сны казались реальными, но не были. Не могли быть.

Но пятно на моих простынях было реальным. И боль была реальной. И воспоминание — фрагментированное, размытое, уже ускользающее от меня, как вода сквозь пальцы — было реальным.

Я вылезла из кровати, мои ноги нетвёрдые, мои руки дрожали, когда я сдёргивала простыни с матраса. Ткань была влажной, и я скомкала её в охапку, неся в ванную осторожными обдуманными шагами того, кто очень старался никого не разбудить. Ванная была холодной, плитка ледяная под моими босыми ногами и я засунула простынь в раковину, включив воду и глядя, как она становилась розовой, затем красной, затем прозрачной.

Я тёрла пятно куском мыла, пока мои пальцы не заболели, пока ткань не стала чистой, пока не осталось ничего, что можно было бы увидеть.

А затем я стояла там, вцепившись в край раковины, глядя на своё отражение в зеркале. Мои волосы были спутаны. Мои глаза были красными и опухшими. Моя ночная рубашка была измятой и на моей руке формировался синяк — четыре маленьких тёмных отметины там, где пальцы сжались слишком сильно.

Это был сон, вновь повторила я. Это был просто сон.

Я переодела ночную рубашку. Я умыла лицо. Я спустилась вниз.

Папа был на кухне, сидел за столом с чашкой кофе и утренней газетой — его волосы причёсаны, его рубашка выглажена, его глаза ясные и яркие.

Он снова был похож на папу. Он был похож на человека, который когда-то называл меня солнышком, подбрасывал в воздух и ловил.

Он был похож на того, кто никогда, никогда бы не сделал мне больно.

— Доброе утро, моё солнце, — сказал он, поднимая взгляд от газеты с улыбкой. — Ты рано встала. Хорошо спала?

Я стояла в дверях, мои руки сцеплены за спиной, моё сердце колотилось о рёбра. — Мне приснился плохой сон, папа.

Его улыбка дрогнула, всего на мгновение. — Плохой сон? О чём?

— Мне приснилось... — я остановилась и сглотнула, заставив слова выйти. — Мне приснилось, что ты пришёл в мою комнату. И ты был... ты был другим. И ты сделал мне больно. Ты ударил меня. Как ты бьёшь стену иногда. И я пыталась закричать, но не могла и мне было больно, папа. Действительно больно.

Цвет схлынул с его лица. Его кофейная чашка ударилась о блюдце со звоном, от которого я вздрогнула. — Лидия... — папа встал, его стул скребнул по полу и он пересёк кухню, чтобы опуститься на колени передо мной.

Его руки поднялись обхватить моё лицо. Его ладони были тёплыми, его глаза искали мои с интенсивностью, от которой у меня скрутило живот. — Лидия, это был сон. Просто сон. Ты понимаешь? Я бы никогда — я бы никогда не смог...

— Но он был таким реальным, — заскулила я и мой голос треснул на последнем слове. — Он был таким реальным, папа. Я проснулась и мне было больно. Мне было больно в местах, о которых я не знала, что им может быть больно.

Его лицо сделало что-то ужасное — слом, настолько глубокое горе, что оно выглядело так, будто могло поглотить его целиком. — Это был сон, — сказал он снова и его тон был твёрдым теперь, почти отчаянным. — Это был просто сон, солнышко. Я был здесь всю ночь. Я заснул в своём кабинете. Я никогда не поднимался наверх. Я бы никогда не сделал тебе больно. Ты знаешь это. Ты знаешь, что я бы никогда не сделал тебе больно.

Я смотрела на него, на его ясные глаза, его выглаженную рубашку и его руки, которые никогда, ни разу за семь лет, не были со мной ничем, кроме как нежными — и я сделала выбор. Это был первый выбор, который я сделала, зная, что он был ложью и он осел в моей груди, как камень.

— Хорошо, папа, — сказала я. — Это был просто сон.

Он притянул меня в свои объятия, прижимая моё лицо к своему плечу и я позволила ему держать меня.

Я позволила ему гладить мои волосы и шептать извинения за сон, которого он не помнил, за преступление, которого он не мог вспомнить, за насилие, которое было проглочено виски, темнотой и монстром, что носил его кожу.

Но когда я закрыла глаза, всё, что я видела — это жёлтый змей на стене моей спальни, смотрящий на меня глазами мальчика, который пообещал на мизинце, что я никогда не буду одна.

Я была одна. Я никогда в жизни не чувствовала себя более одинокой.

ХЭЛЛОУИНСКИЕ ЗАБАВЫ И ПРЕСЛЕДУЮЩАЯ БОЛЬ

Лидия

31 октября 2004 года

Хэллоуин наступил, укутанный в плащ холодного октябрьского тумана и того особенного, электрического предвкушения, которое, казалось, существовало только когда тебе семь лет и мир обещал тебе бесплатные сладости.

Я боялась его несколько дней — не костюмов, не украшений, не гор шоколада, от которых меня неизбежно стошнит, а ходьбы.

Простого, обычного действия — переставлять одну ногу перед другой — которое стало за последнюю неделю тем, о чём мне приходилось думать.

Что мне приходилось планировать.

Боль между ног утихла от резкой, разрывающей агонии той первой ночи до тупой, настойчивой ломоты, которая вспыхивала каждый раз, когда я двигалась слишком быстро или тянулась слишком далеко, или забывала, хоть на мгновение, что со мной случилось.

Я сказала всем, что потянула мышцу во сне.

Это была первая ложь, которую я когда-либо рассказывала, отрепетированная заранее и она выскальзывала из меня теперь с гладкой, отработанной лёгкостью того, в чём я уже становилась слишком хороша.

— Я неудачно поспала, — сказала я, когда Оливия спросила, почему я хромаю. Мы стояли в парадном холле дома Блэйков, окружённые хаосом костюмов, мешков для конфет и той особенной, подпитанной сахаром энергией пятерых детей, которым разрешили не ложиться спать дольше обычного. — Подвернула ногу в одеялах. Завтра будет в порядке.

Оливия, одетая как поразительно убедительный вампир с плащом, который сшила её мать и фальшивой кровью, капающей из уголка рта, изучала меня этими тёмными, серьёзными глазами, которые никогда ничего не пропускали. — Ты хромаешь уже три дня, — сказала она, её голос понижен достаточно, чтобы другие не слышали. — Это очень долго для потянутой мышцы.

— Я очень основательно потянула.

— Лидс...

— Ливи, — я встретила её взгляд и удержала его так, как научилась удерживать папин, когда он пил и мне нужно было, чтобы он поверил, что я не боюсь. — Я в порядке. Это просто судорога. Мы можем идти? Бэйтс начнёт есть свои собственные конфеты, если мы не двинемся.

Она смотрела на меня долгий момент, а затем кивнула — маленькое, неохотное опускание подбородка, которое означало, что она оставляет это, но откладывает на потом, ведь она никогда ничего не забывала.

Дом Блэйков был преображён для этого случая.

Мать Джейкоба, тёплая, но деловито рассеянная женщина, которая, казалось, выживала исключительно на кофе и энтузиазме, задрапировала фальшивую паутину на каждой доступной поверхности и вырезала дюжину тыкв со всё более замысловатыми лицами, которые выстроились вдоль парадных ступеней, как маленькая светящаяся армия.

Запах корицы и жжёного сахара плыл по комнатам и где-то на кухне радио играло жестяное, потрескивающее исполнение «Monster Mash».

Мы все собрались в парадном холле для традиционной пред-конфетной инспекции — ритуала, который включал Элси Блэйк, старшую сестру Джейкоба, проверяющую каждого из нас на «целостность костюма» перед тем, как она позволит нам выйти.

Её втянули в обязанности сопровождающей с тем особенным, многострадальным терпением семнадцатилетней, которой пообещали полный бак бензина и продление комендантского часа на выходные в обмен на её услуги.

— Так, — сказала Элси, скрещивая руки и оглядывая нас, как генерал, инспектирующий войска. На ней была ведьминская шляпа, которую она явно одолжила из материнского шкафа, поля слегка съехали набок, а выражение её лица было той особенной смесью раздражения и веселья, которая, казалось, была её настройкой по умолчанию при общении с нами. — Проверка костюмов. Дэйвон, ты кем должен быть?

— Пиратом, — сказал Дэйвон, указывая на свою повязку на глаз и пластиковый кинжал, засунутый за пояс. Он нарисовал шрам на щеке подводкой Оливии, и он уже смазывался.

— Ты выглядишь как пират, попавший в очень незначительное происшествие. Приемлемо. Джейкоб, ты кто?

— Вампир, — ответил Джейкоб. На нём был тот же плащ, что и на Оливии, потому что их матери скоординировались и он отказался носить фальшивую кровь на том основании, что она «антисанитарная».

— Ты выглядишь как вампир, разочарованный качеством своего плаща.

— Я и разочарован качеством своего плаща. Швы неровные.

— Это костюм, Джейкоб, не коронационное платье. Бэйтс, ты кто?

Бэйтс, который подпрыгивал на подушечках ног с той особенной, едва сдерживаемой энергией того, кто уже съел три шоколадных батончика на кухне, пока никто не смотрел, раскинул руки широко. — Я дракон!

— На тебе зелёная пижама с картонными шипами, приклеенными скотчем к спине.

— Дракон, — повторил Бэйтс, будто это должно было быть очевидно. — Шипы — это мои шипы. У меня теперь есть шипы. Я очень опасный.

— Ты очень что-то, — Элси повернулась ко мне и Оливии. — Оливия, вампир. Хорошо. Последовательно. Лидия, ты кто?

Я посмотрела на свой костюм.

Он был незначительным — чёрное платье, которое я носила на похороны мамочки, в паре с крыльями феи, которые папа купил в последний момент в магазине в городе.

Крылья были погнуты в одном углу от того, что их ранее засунули в сумку, а резинки всё время соскальзывали с плеч.

— Фея, — сказала я и слово ощущалось странно во рту. Феи были лёгкими, нежными и полными волшебства. Я не была ни одной из этих вещей.

— Очень жуткая фея, — сказала Элси и её тон теперь был мягче, чем с мальчиками. — Ладно. Правила. Держитесь вместе. Не переходите улицу, не посмотрев в обе стороны. Не ешьте ничего, что уже открыто. И если кто-то попытается дать вам изюм вместо шоколада, скажите, что у вас аллергия.

— У меня аллергия на изюм, — пробубнел Джейкоб, сморщив нос, будто ему предлагали нечто более худшее, чем горсть изюма.

— Нет, у тебя нет аллергии. Ты просто его ненавидишь, — хитро улыбнулась Элси.

— Одно и то же, Эл.

Мы высыпали из дома Блэйков в холодный октябрьский вечер, наше дыхание туманилось перед лицами, наши костюмы шелестели и шуршали при каждом шаге.

Улицы Эксетера были преображены для Хэллоуина — фонари-тыквы мерцали на каждом пороге, фальшивые призраки свисали с ветвей дубов, случайный всплеск далёкого смеха или визг восторженного ужаса эхом доносились откуда-то глубже из района Пенсильвании, что было достаточно символично.

Луна была бледным водянистым полумесяцем над головой, а уличные фонари отбрасывали длинные танцующие тени, которые делали обычный мир странным, волшебным и полным возможностей.

Бэйтс взял на себя лидерство немедленно, взлетая по первой подъездной дорожке с той особенной, несокрушимой уверенностью того, кто никогда не встречал незнакомца и не собирался начинать сейчас.

Он позвонил в дверь трижды быстрой последовательностью — потому что одного раза никогда не было достаточно — и когда дверь распахнулась, мы увидели пожилую женщину с миской сладостей в руках.

Бэйтс запустил свою рутину с отработанной точностью опытного исполнителя.

— Сладость или гадость, мадам! — объявил он, раскидывая руки широко и заставляя свои картонные шипы качаться. — Я грозный дракон и я требую дань в форме шоколада! Мои друзья и я прошли много миль и встретили много опасностей, чтобы достичь вашей двери, и мы не уйдём, пока...

— О, ради всего святого, — сказала женщина, но она улыбалась. Она бросила три шоколадных батончика в мешок Бэйтса, затем выглянула из-за него на остальных из нас. — Вы все вместе? Боже, вас так много. Вот, возьмите ещё. Вы самые развлекательные сладкоежки, которые у меня были за весь вечер.

Бэйтс поклонился театральным жестом, который чуть не отправил его картонные шипы в полёт. — Ваша щедрость отмечена, моя леди. Дракон помнит своих союзников.