Отыскать друг друга

— Она не леди, — пробормотал Джейкоб, когда мы отступали вниз по дорожке. — Это миссис Хайстон. Она держит пекарню на главной улице в центре.

— Она леди для меня, — сказал Бэйтс, уже сканируя улицу в поисках следующей цели. — Леди шоколада. Шоколадная леди. А...

— Мы поняли, — сказал Дэйвон, хлопая его по плечу. — Ты очень обаятельный. Сохрани немного энергии для остальной улицы.

— У меня неограниченная энергия. Я дракон!

Мы прокладывали путь вниз по улице, дом за домом, наши мешки с конфетами становились тяжелее с каждой остановкой. Бэйтс собирал больше всех нас — отчасти из-за своих театральных выступлений, отчасти потому, что он не гнушался эксплуатировать собственную милоту. И к тому времени, как мы достигли конца третьего квартала, его мешок переполнился и Дэйвон начал называть его «шоколадным бандитом».

— Это не бандитизм, — запротестовал Бэйтс, запихивая ещё один миниатюрный шоколадный батончик в свой уже раздутый мешок. — Это дипломатия. Я строю отношения.

— Ты строишь конфетный склад, — закатила глаза Оливия.

— В этом смысл. Я дракон. Драконы строят склады с конфетами.

— Ты должен быть грозным драконом, а не капиталистическим драконом, — подначил нашего друга Джей.

— Грозный драконом с отличным финансовым планированием.

Боль между моих ног была терпимой большую часть вечера — тупая, фоновая ломота, которую я могла игнорировать, если достаточно сильно сосредотачивалась на костюмах, конфетах и болтовне моих друзей.

Но к тому времени, как мы достигли конца четвёртого квартала, она заострилась во что-то более настойчивое, что-то, что вспыхивало каждый раз, когда я сходила с бордюра или тянулась позвонить в дверь.

Теперь я шла медленнее, отставая от остальных и я чувствовала глаза Оливии на мне каждые несколько минут, отслеживающие мои движения с тем особенным аналитическим фокусом, который означал, что она собирает улики.

— Лидия, — тихо сказала она, подстраиваясь под мой шаг. — Ты уверена, что ты в порядке? Ты снова странно ходишь.

— Я в порядке, — сказала я и ложь была автоматической теперь. — Это просто крылья. Резинки слишком тугие.

Она посмотрела на мои крылья — погнутую раму, соскальзывающую резинку, то, как одна сторона висела ниже другой — и её лоб нахмурился. — Они не выглядят слишком тугими.

— Они тугие. Я чувствую, как они тянут.

Она не выглядела убеждённой, но Бэйтс выбрал именно этот момент, чтобы объявить, что он заметил дом с «хорошим шоколадом — тем, что с карамелью внутри» — и разговор был поглощён хаосом пятерых детей, несущихся к обещанию сахара.

Дом с карамельным шоколадом оказался раскидистым викторианским особняком в конце улицы — таким домом, который выглядел так, будто был спроектирован специально для Хэллоуина.

Крыльцо было задрапировано паутиной, окна светились жутким оранжевым светом, а пара фальшивых скелетов была усажена на парадных ступенях за, как казалось, макабрическим чаепитием.

Знак на воротах гласил: «Входите, если осмелитесь», капающий кроваво-красными буквами.

— Это лучший дом, который я когда-либо видел, — выдохнул Бэйтс, его глаза расширились от чего-то, приближающегося к религиозному благоговению. — Я соберу так много шоколада с этого дома.

— Ты соберёшь так много шоколада, что тебя стошнит, — поправила Оливия.

— Это и есть цель.

Мы протолкнулись через ворота вверх по дорожке, наши шаги хрустели на гравии и Бэйтс позвонил в дверь с тем особенным настойчивым ритмом того, у кого абсолютно не было чувства сдержанности. Дверь распахнулась и мужчина в полном костюме Фрэнкенштейна навис над нами, его лицо выкрашено в зелёный, а болты приклеены к шее.

— Сладость или гадость! — хором пропели мы.

Мужчина — мистер Хендерсон, поняла я, который присутствовал на похоронах — издал театральный рёв и бросился к нам, его руки вытянуты, как у монстра, которым он был одет.

Оливия взвизгнула и отпрыгнула назад, Дэйвон схватился за свой пластиковый кинжал, будто готовясь защищать нас, а Бэйтс — Бэйтс, который никогда в жизни ничего не боялся — упёрся ногами и зарычал в ответ.

— Ты не можешь напугать меня, монстр! — объявил он, тыча пальцем в собственную грудь. — Я дракон! Я дышу огнём! У меня есть шипы!

— Это картон, — сказал мистер Хендерсон, насмешливо ухмыляясь ему.

— Картонные шипы справедливости, — поправил Бэйтс. — А теперь давай нам свой шоколад, или я буду вынужден использовать свои драконьи силы.

— Твои драконьи силы, это...?

— Быть очень, очень надоедливым, пока ты не подчинишься.

Мистер Хендерсон засмеялся глубоким раскатистым звуком, который эхом отразился от крыльца и бросил горсть шоколадных батончиков в каждый из наших мешков. — Ты Бэйтс Хоккинс, не так ли? Я знаю твоего отца. Ты точная его копия.

— Я выше его.

— Ты четыре фута ростом.

— Я четыре фута чистой драконьей ярости.

Мы отступили вниз по дорожке, наши мешки стали значительно тяжелее и Бэйтс провёл всю прогулку до следующего дома, объясняя всем, кто готов был слушать, что его драконьи силы реальны и он однажды докажет это, выдохнув настоящий огонь.

— Ты не можешь дышать огнём, — плоско сказал Джейкоб, омраченный бессвязным монологом ненастоящего дракона. — Ты человеческий ребёнок.

— Я человеческий ребёнок с амбициями! — запротестовал Бэйтс, обиженно выпятив нижнюю губу.

И дальше дискуссия понеслась дальше, похожая на смертельную перепалку между голосом разума и чистого энтузиазма.

— Это не то же самое, что дышать огнём.

— Это основа дыхания огнём. Все огнедышащие начинают с амбиций.

— Я не думаю, что так работает биология.

— Я не думаю, что ты — то, как работает биология.

— Это даже не имеет смысла.

— Как и твоё лицо.

Дэйвон, который шёл впереди нас с пластиковым кинжалом на плече, обернулся и окинул их обоих взглядом многострадального терпения. — Если вы двое не прекратите спорить, я использую свои пиратские силы, чтобы заставить вас пройти по доске.

— Здесь нет доски, — заметил Джейкоб.

— Я найду, — твердо произнес Дэйвон и они замолкли.

Теперь мы достигли конца улицы, где дома уступали место маленькому парку с игровой площадкой и группой дубов, которые выглядели особенно жутко в лунном свете.

Парк был в основном пуст. Несколько старших детей, зависающих у качелей, пара родителей с младшими детьми, которые уже направлялись домой и уличные фонари, которые отбрасывали длинные устрашающие тени на траву.

Бэйтс остановился.

Он повернулся к нам лицом и его выражение сместилось от обычной маниакальной энергии к чему-то более расчётливому.

К чему-то, от чего у меня сжался живот от предвкушения.

— У меня есть идея, — сказал он.

— Твои идеи всегда заканчиваются тем, что кто-то попадает в неприятности, — сказала Оливия.

— Эта идея закончится тем, что мы получим больше шоколада, чем кто-либо во всём районе.

Дэйвон скрестил руки. — Я слушаю.

Бэйтс ухмыльнулся той широкой, неукротимой ухмылкой, которая втягивала его в неприятности с тех пор, как он научился ходить и указал в сторону парка. — Старшие дети. Те, что у качелей. Они были на улице весь вечер. Их мешки полны. Если мы сможем отвлечь их достаточно надолго, один из нас сможет подкрасться и взять несколько их шоколадок. Они никогда не заметят.

— Это воровство, — сказал Джейкоб.

— Это перераспределение. У них слишком много шоколада. У нас слишком мало. Вселенной нужен баланс.

— Вселенной не нужен баланс. Вселенной нужно, чтобы ты перестал пытаться совершать преступления, — покачал головой Дэй, словно разочарованный, но я уловила проблеск игривости в его глазах.

— Это не преступление, если нас не поймают.

— Это буквально определение преступления, — Лив глубоко вздохнула.

Я посмотрела на старших детей — группу из пяти или шести мальчиков, может, десяти или одиннадцати лет, их костюмы уже измяты, а голоса громкие в тихом парке — и почувствовала, как что-то сжалось в моей груди.

Я знала этих мальчиков.

Не по именам, но по типу.

Это были те же мальчики, которые шептались обо мне в школе, которые называли меня жуткой и странной и говорили своим друзьям не садиться рядом со мной за обедом.

Они никогда не делали ничего, чтобы ранить меня — не по-настоящему — но я научилась узнавать, как они на меня смотрели.

То, как их глаза скользили мимо меня, будто я не стоила того, чтобы меня замечать.

— Я сделаю это, — сказала я и слова вышли до того, как я полностью решила их сказать.

Все повернулись посмотреть на меня.

— Что? — голос Оливии был резким. — Лидия, нет. Ты хромаешь. Ты едва можешь ходить.

— Я не хромаю. Я в порядке, — я встретила глаза Бэй-Бэя и что-то прошло между нами — что-то быстрое и понимающее, чего я до конца не понимала. — Они меня не заметят. Они никогда меня не замечают. Я могу подобраться достаточно близко, чтобы схватить несколько батончиков и выбраться до того, как они вообще поймут, что я там.

Бэйтс смотрел на меня долгий момент, а затем он ухмыльнулся, не маниакальная театральная ухмылка, что раньше, а что-то меньшее. Что-то почти гордое.

— Вот это дух, — сказал он. — Ладно. Вот план. Дэйвон и Джейкоб, вы — отвлечение. Идите туда и спросите их об их костюмах. Притворитесь, что вам интересно. Оливия, ты — наблюдатель. Если увидишь, что кто-то идёт, свисти. Лидия, ты — тень. Заходи, бери шоколад, выходи. Я буду запасным. Если что-то пойдёт не так, я использую свои драконьи силы.

— У тебя нет драконьих сил, — застонал Джейкоб.

— Я использую свои запасные драконьи силы.

Мы прокрались в парк, наши костюмы шелестели, наши шаги были беззвучны на влажной траве. Старшие дети сгрудились у качелей, их голоса громкие, а смех разносился в холодном ночном воздухе. Они говорили о чём-то — фильме, может быть, или футбольном матче — и они совсем нас не заметили.

Дэйвон и Джейкоб подошли к ним первыми, их пиратский и вампирский костюмы выглядели вдруг очень юными по сравнению с подростками на качелях.

Я держалась позади, согнувшись за парковой скамейкой, моё сердце колотилось так сильно, что я чувствовала его в горле.

Боль между ног вспыхнула, когда я согнула колени — резкое, настойчивое напоминание, что что-то было неправильно, что-то было сломано, что-то было отнято у меня, чего я не знала, как вернуть.

Но я затолкнула это вниз. Я затолкнула всё это вниз — боль, страх, воспоминание о руке моего отца на моём рту — и сосредоточилась на шоколадных батончиках, сложенных у качелей.

Пять или шесть, может, больше, просто лежали там в открытом мешке. Лёгкие цели.

— Сейчас, — прошептала Оливия откуда-то позади меня.

Я двинулась. Быстро, низко и бесшумно, так, как научилась двигаться по собственному дому, когда папа пил и я не хотела, чтобы меня заметили. Я достигла мешка до того, как старшие дети вообще обернулись, мои пальцы сомкнулись вокруг трёх шоколадных батончиков — хороших, тех, что с карамелью внутри — и я была обратно за скамейкой до того, как кто-либо успел заметить, что я вообще там была.

— Есть, — выдохнула я, моя грудь вздымалась, мои руки дрожали.

Лицо Бэйтса расколола ухмылка настолько широкая, что, казалось, она могла треснуть его щёки. — Это было невероятно. Ты невероятна. Я делаю тебя своей официальной тенью с этого момента.

— Я не хочу быть твоей официальной тенью.

— Слишком поздно. Уже решено.

Мы отступили к краю парка, где Дэйвон и Джейкоб выпутались из своего разговора со старшими детьми и бежали обратно к нам с одинаковыми выражениями едва сдерживаемого смеха.

— Они ничего не заподозрили, — сказал Дэйвон, запыхавшись. — Они были слишком заняты спором о том, круче ли оборотни вампиров.

— Оборотни очевидно круче вампиров, — подтвердил Джейкоб.

— Ты вампир.

— Я вампир, который уважает превосходство оборотней.

Мы разделили украденный шоколад между собой.

Бэйтс настоял на дополнительном батончике за «стратегическое планирование» и мы направились обратно к дому Блэйков, наши мешки переполнены, наши костюмы измяты, а наш смех эхом разносился по тихим хэллоуинским улицам.

Боль между ног всё ещё была там — тупая, настойчивая ломота, которую я не могла до конца игнорировать — но она ощущалась меньше теперь.

Тише. Как что-то, что можно нести, а не что-то, что придавливало меня.

И когда я наконец рухнула в постель той ночью, мои крылья феи висели криво на спинке двери, мои конфетные запасы спрятаны под подушкой и я позволила себе поверить — всего на мгновение — что всё будет хорошо.

Быть может, всё будет хорошо.

ХОЛОДНОЕ РОЖДЕСТВО

Лидия

24 декабря 2004 года

Первое Рождество без мамочки наступило, укутанное в холод, который, казалось, просачивался сквозь стены дома, как вода сквозь треснувший камень.

Я боялась его несколько недель — тишины там, где должен был быть её голос, пустого стула за обеденным столом, отсутствия волшебных огоньков, которые она всегда вешала сама, стоя на стуле с папиной рукой на её талии, смеясь над своей собственной кривой работой.

В этом году не было огоньков. Не было ёлки.

Папа перестал притворяться, что старается, несколько недель назад, и дом погрузился в серую, тихую неподвижность, которая ощущалась меньше как дом и больше как гробница.

Утром в канун Рождества я решила сделать что-то сама.

Мамочка всегда говорила, что лучшее рождественское волшебство — самодельное, а мне нужно было волшебство.

Любое волшебство, даже хрупкое, бумажно-тонкое, которое я могла создать своими руками.

Я нашла стопку старых газет в мусорном ведре и ножницы в кухонном ящике и сидела на холодном полу своей спальни, вырезая снежинки часами. Дюжины снежинок. Каждая чуть-чуть отличалась, как она меня учила.

Я связала их ниткой из её швейной корзинки и повесила на карниз, и когда отступила, чтобы посмотреть на них, они ловили бледный серый свет и отбрасывали его обратно разбросанными хрупкими узорами.

Они не были такими красивыми, как те, что делала мамочка, но они были моими.

Ночные визиты участились в последнее время.

Не каждую ночь — настроения папы были непредсказуемы, качаясь между долгим молчаливым отсутствием и внезапными, пугающими штормами ярости — но достаточно часто, чтобы я перестала спать в тёмные часы.

Я лежала без сна под одеялами, глаза устремлены на полоску света под дверью, тело сковано страхом, которому я не могла дать имя, ожидая шагов.

Иногда они приходили. Иногда нет. Незнание было почти хуже, чем знание.

Но сегодня был канун Рождества. Сегодня, сказала я себе, ничего плохого не может случиться. Даже монстры уважают Рождество.

— Лидия! — голос донёсся из-за окна, высокий, яркий и безошибочно знакомый.

Я пересекла комнату и отдёрнула занавеску, чтобы увидеть Бэйтса, стоящего в саду внизу, его светлые волосы припорошены снегом, а его куртка хлопала на ветру.

За ним, бредя через замёрзшую траву с охапками пакетов, были Оливия, Дэйвон и Джейкоб. Их дыхание туманилось в холодном воздухе, а лица были яркими от той особенной решительной весёлости детей, которые решили принести Рождество тому, кто в нём нуждался.

А я в нём очень нуждалась.

— Что вы здесь делаете? — крикнула я вниз, прижимая ладонь к холодному стеклу.

— Рождественская спасательная миссия! — крикнул в ответ Бэйтс. — Бери пальто, Диди! У нас вечеринка!

Я схватила красное пальто с капюшоном, то, что мамочка купила мне в прошлом году и выскользнула через заднюю дверь, пока папа не услышал.

Сад был холодным и серым, трава хрустела под ногами, но мои друзья были всплеском цвета, шума и жизни против декабрьской неподвижности.

Бэйтс уже устанавливал маленький, потрёпанный фонарь на каменной скамье у дуба, а Оливия расставляла банку печенья на скатерти, которую расстелила на замёрзшей траве. Дэйвон принёс термос горячего шоколада, который сделала его мама, а Джейкоб держал маленький завёрнутый пакет, который сунул мне в руки прежде, чем я успела сказать хоть слово.

— С Рождеством, — сказал он, его уши порозовели не только от холода. — Это немного. Я выбрал это сам.

Я развернула пакет дрожащими пальцами.

Внутри был маленький, гладкий камень — серый и обычный на вид, пока я не перевернула его и не увидела окаменелость, вкраплённую в его поверхность.

Крошечная, совершенная спираль, как замёрзшая галактика.

— Это аммонит, — сказал Джейкоб, его голос принял тот особенный тон, который всегда появлялся, когда он что-то объяснял. — Они вымерли теперь, но когда-то жили в океане миллионы лет назад. Я нашёл его у реки прошлым летом. Подумал, тебе может понравиться.

Я смотрела на окаменелость, на крошечную, древнюю спираль, которая пережила миллионы лет, чтобы оказаться в моей руке и почувствовала, как моё горло сжалось. — Это красиво, — прошептала я. — Спасибо, — я кратко обняла его.

Оливия достала из кармана пальто маленький блокнот в кожаном переплёте.

Такой, какие она всегда носила, но этот был другим. Новым. Пустым.

— Это тебе, — сказала она, вкладывая его в мои руки. — Это дневник. Ты можешь писать в нём вещи. Вещи, которые не хочешь произносить вслух, — она посмотрела на меня этими тёмными, серьёзными глазами и я знала, знала, что она что-то подозревает, даже если не знает, что именно. — Иногда записывание вещей делает их меньше. Так говорит моя мама.

Дэйвон протянул мне пару варежек, которые связала его мать — ярко-красные, того же цвета, что и моё пальто. — Она сделала их для тебя, — сказал он, его голос был грубоватым, но всё ещё тёплым. — Она сказала, что ты не должна мёрзнуть.

А затем Бэйтс, подпрыгивая на ногах с той особенной неукротимой энергией, шагнул вперёд и вытащил что-то из кармана своей слишком большой куртки.

Это был маленький, плюшевый дракон — зелёный и слегка кривобокий, с глазами-пуговицами и кривой улыбкой. Одно его крыло было согнуто под странным углом, а на хвосте не хватало стежка.

— Я хотел подарить тебе что-то важное, — сказал он нехарактерно тихо. — Это мой дракон. Его зовут Пип. Он у меня с младенчества. Он защищает меня от плохих снов, — он вложил дракона в мои руки и я ощутила, как похолодели его руки от мороза. — Я хочу, чтобы ты взяла его. На случай, когда меня нет рядом. Он будет защищать и тебя.

Я смотрела на дракона, на его кривую улыбку, согнутое крыло и отсутствующий стежок и почувствовала, как что-то треснуло внутри меня.

Что-то, что я держала запертым несколько недель.

— Бэйтс, я не могу это взять. Это твоё.

— Можешь. Я хочу, — он встретил мои глаза и его выражение было серьёзным теперь, лишённым обычной взбалмошной энергии. — Ты моя лучшая подруга, Лидс. Ты моя семья. А семья защищает друг друга.

Я не заплакала. Я была слишком измотана, чтобы плакать.

Но я притянула его в объятия, дракон расплющился между нами и я держала его так долгое время. Когда я наконец отпустила, я сделала вдох и полезла в карман своего пальто.

— У меня тоже есть кое-что для вас, — сказала я. — Для всех вас. Я сделала это сама.

Я вытащила подарки, над которыми работала последнюю неделю, пряча их под кроватью, когда папа был дома.

Они были не особыми, ведь у меня не было денег, чтобы покупать вещи, да и папа никогда бы не дал мне, даже если бы я попросила, но я сделала их своими руками, как учила меня мамочка.

Для Оливии я сделала закладку.

Я отрезала полоску толстого картона от старой коробки из-под хлопьев и покрыла её прессованными цветами из сада — последними осенними цветками, высушенными между страниц самой тяжёлой книги мамочки.

Я написала её имя сверху своим самым аккуратным почерком и продела кусочек красной ленты через дырочку, которую проковыряла наверху.

— Для твоих блокнотов, — объявила я, вкладывая её в руки Оливии. — Потому что ты всегда теряешь страницу.

Оливия взяла закладку и провела пальцем по прессованным цветам, её зеленые глаза заблестели, как искорки. — Лидия, это... я не знала, что ты можешь делать такие вещи.

— Мамочка научила.

Она обняла меня, быстро и яростно, и когда отстранилась, она улыбалась настоящей улыбкой, той, что морщила уголки её глаз.

Для Дэйвона я сделала браслет.

Я сплела три пряди кожаного шнура — старые шнурки, которые нашла в глубине коридорного шкафа — и завязала их деревянной бусиной, которую покрасила в синий, его любимый цвет.

Это было просто, грубо и, наверное, не та вещь, которую мальчик захочет носить, но когда я протянула ему, он повертел его в руках с тем особенным, осторожным вниманием, которое он уделял всему.

— Это не очень хорошо, — начала я, но он покачал головой.

— Идеально, — он завязал его вокруг запястья, его пальцы удивительно ловкие для семилетнего и поднял руку, чтобы посмотреть. — Теперь у меня есть что-то, что будет напоминать мне.

— О чём?

— О тебе. О всех нас.

Для Джейкоба я сделала крошечную книгу.

Я сложила четыре листа бумаги вместе и прошила корешок иголкой с ниткой, как мамочка показывала мне, когда делала свои собственные скетчбуки.

На обложке я нарисовала звёздную карту — созвездия, которые она показывала мне ясными ночами, те, что я всё ещё могла найти без неё.

Я подписала их своим лучшим почерком: Орион, Большая Медведица, Кассиопея.

— Для твоих наблюдений, — сказала я, протягивая ему. — Чтобы ты мог записывать всё, что замечаешь. Как облачные образования. И окаменелости.

Джейкоб взял крошечную книгу и открыл её, его пальцы проследили стежки на корешке. — Это ручная работа, — сказал он приглушенно. — Переплёт очень точный. Как ты научилась это делать?

— Мама показала мне однажды, я подумала, что теперь я могу сделать это для тебя.

Он поднял на меня взгляд, и его выражение — обычно такое серьёзное, такое сосредоточенное на том, какой умный факт он вспоминает — смягчилось. — Спасибо, Лидc. Я использую это для чего-то важного.

А для Бэйтса я сделала рисунок.

Я провела три ночи, работая над ним с мелками, которые прятала под кроватью, пытаясь сделать каждую деталь правильно.

Это был дракон — огромный зелёный дракон с картонными шипами и кривой улыбкой, выдыхающий поток оранжевого и жёлтого огня через ночное небо, полное звёзд.

Внизу, своим лучшим почерком, я написала:

Для Бэйтса. Самого храброго дракона, которого я знаю.

Бэйтс смотрел на рисунок долгое время.

Когда он поднял на меня взгляд, его глаза блестели так, как я никогда не видела раньше.

— Это я, — сказал он, его голос странный и тихий. — Ты нарисовала меня.

— Я нарисовала тебя как дракона. Потому что ты хотел им быть.

Он больше ничего не сказал. Он просто обнял меня. Крепко, яростно и полно всего, для чего у него не было слов и когда отстранился, он ухмылялся той широкой, неукротимой ухмылкой, которая втягивала его в неприятности с тех пор, как он научился ходить.

— Я повешу это на свою стену, — объявил он, осторожно сворачивая рисунок. — Прямо над кроватью. Чтобы видеть каждое утро, когда просыпаюсь.

— Это просто мелки. Это не очень хорошо.

— Шутишь? Это лучший подарок, который я когда-либо получал, — он выдал это с такой простой, абсолютной уверенностью, что у меня образовался ком в горле от нарастающих эмоций. — Ты сделала это для меня. Это делает его лучшим.

Мы сидели в саду ещё час после этого, сгрудившись на замёрзшей траве с горячим шоколадом и печеньем, фонарь мерцал против декабрьской темноты.

Дэйвон научил нас новой игре с футбольным мячом, который принёс. Джейкоб указывал на созвездия и объяснял их мифологическое происхождение, пока Оливия продолжала рассматривать свою новую закладку. Бэйтс продолжал хвастаться моим рисунком, показывая его всем, кто смотрел.