Отыскать друг друга

Оника Мор

Отыскать друг друга

СЕРИЯ: "Зеркала прошлого"

© 2026 Оника Мор

Все права защищены.

Данное произведение является объектом авторского права. Все персонажи, события, диалоги и текст произведения принадлежат автору, за исключением отдельно отмеченных материалов третьих лиц.

Копирование, распространение, публикация и использование текста или его частей без разрешения автора не допускаются, кроме случаев, предусмотренных законом.

Публикация произведения на других ресурсах без согласия автора запрещена.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ОТ АВТОРА!

Пожалуйста, ознакомьтесь перед прочтением.

Эта история затрагивает тяжёлые темы и содержит сцены, которые могут оказаться эмоционально сложными для некоторых читателей.

В произведении присутствуют:

— физическое насилие над детьми и жестокое обращение в семье;

— сексуализированное насилие над несовершеннолетним и нарушение личных границ;

— психологическое и эмоциональное насилие, унижения, угрозы и оскорбления;

— алкоголизм и его последствия для семьи;

— смерть близкого человека, утрата и переживание горя;

— последствия детской травмы, страх, чувство вины и эмоциональная подавленность;

— буллинг и жестокое отношение со стороны окружающих;

— болезненные отношения, эмоциональные конфликты и непростые переживания взросления.

Некоторые сцены содержат подробные описания насилия и его физических и психологических последствий.

Пожалуйста, учитывайте собственное эмоциональное состояние во время чтения. Вы можете сделать паузу или отложить книгу, если почувствуете, что содержание становится для вас слишком тяжёлым. Вам не нужно дочитывать историю через дискомфорт.

Все события и персонажи представлены в рамках художественного произведения. Тяжёлые темы включены в повествование не для романтизации насилия, а как часть истории персонажей и их жизненного опыта.

Спасибо, что читаете и бережно относитесь к себе.

С любовью и заботой,

автор.

ПЛЕЙЛИСТ

Bryan Adams — Heaven

The Killers — Mr. Brightside

Death Cab For Cutie — I will follow you into the dark

Kodaline — All I want

Elvis Presley — Cant help falling in love

The Beatles — Something

Ed Sheeran — Perfect

Bella Kay — Promise?

Sam Smith — Stay with me

The Script — Breakeven

Eminem, Rihanna — The monster

OneRepublic — Secrets

Katy Perry — Wide awake

Ed Sheeran — Photograph

X Ambassadors — Unsteady

Katy Perry — Unconditionally

The Fray — How to save a life

Snow Patrol — Chasing Cars

The Red Jumpsuit Apparatus — Your guardian angel

Taylor Swift — Exile

Посвящается

Всем маленьким сердцам, которым пришлось повзрослеть слишком рано. Вы самые сильные люди, которых только видело человечество.

НАЧАЛО КОНЦА

Лидия

25 августа 2004 года

–– С днем рождения тебя, –– напевала мама, неся в руках самый красивый торт, который я только видела. –– С днем рождения, с днем рождения, с днем рождения тебя!

–– Мамочка, мамочка! –– воскликнула я, абсолютно переполненная восторгом от высоты кондитерского изделия. –– Это самый лучший торт в мире, он такой большой, такой красивый.

Она засмеялась и поставила торт прямо передо мной. Ее некогда длинные светлые волосы –– точная копия моих –– теперь отсутствовали наполовину. Она носила косынку и всего за пару месяцев стала совсем тощей. Но тем не менее, я всё ещё любила мамочку, она всё равно была красивой, просто менее сильной. Это всё потому что мамочка была больна. Так мне объяснил папа.

— Загадай желание, звёздочка, — она пристроилась позади меня, чмокнув в щёчку и обняв за плечи. — Только это должно быть особенное желание.

— Особенное желание?

— То, которое обязательно сбудется.

— Это я могу! — весело хихикнула я, поправив громоздкий розовый бант на голове, который был частью наряда.

— Сделай это, моя красавица, — она нежно заправила выбившуюся прядь волос из моего пучка, ослепительно улыбаясь. Я даже видела маленькие огонёчки в ее зеленых глазах.

Мне не нужно было думать о том, чего я хотела, потому что единственное, что мне действительно было нужно, утекало, как вода сквозь пальцы.

— Я хочу… — неуверенный лепет вышел из меня и мой голос дрогнул. — Я хочу, чтобы ты жила вечно, мамочка. Чтобы твои волосы отросли обратно и ты перестала носить эту штуку, — я нежно коснулась платка на ее голове.

Она нервно улыбнулась, оставив призрак поцелуя на моем лбу.

Я задула свечи. И они мгновенно потухли.

Ветер окутал мои плечи так, что я вздрогнула от интенсивности соприкосновения и этой убойной комбинации с палящим солнцем. Сегодня был хороший день. Сегодня был мой день, тот, когда я загадала самое сокровенное желание, которое не имело ничего общего с новой коллекцией кукол или плетеных браслетов.

— Оно сбудется? — прошептала я, цепляясь за крохотную частицу надежды. Моя мамочка должна жить. Я не справлюсь без мамочки.

— О, моя любовь, — на глазах у мамы выступили непролитые слезы. Я много раз слышала, как по ночам она плакала в подушку, как папа утешал ее, но это были слёзы другого вида. — После того, как именно ты загадала? Конечно, сбудется, кроха. Иди ко мне, — она распахнула руки для объятий, в которые я охотно пошла.

— Обещай, что ты никогда не покинешь меня, обещай, что никогда не бросишь, — мой голос заглушился тканью ее кардигана, который безвольно висел на ней, ее макушка на моей голове, а мое лицо небрежно уткнyто в изгиб ее шеи. — Пообещай мне, мамуля, — прохрипела я, совсем не осознавая, как солёная влага скопилась в уголках глаз.

— Я здесь, малышка, я с тобой, — мама прижалась крепким поцелуем к моим светлым волосам, которыми, как она неоднократно говорила, очень гордится и восхищается. — Мама всегда с тобой, хорошо? Что бы не случилось.

Я кивнула, сильнее вжимаясь в ее хрупкое тело, настроившись взять от этих объятий всё на свете.

— Что бы не случилось, — шмыгнув носом, проговорила я, сжимая маму достаточно сильно.

Сегодня мне исполнилось семь.

Мы сидели на верандe до момента, как солнце начало уходить за горизонт.

На мне было розовое платье, сшитое на заказ, на мне был самый красивый бант в мире и у меня был невероятно огромный торт, в честь дня моего рождения.

Мы обнимались с мамой, сжимая руки настолько крепко, что было трудно дышать, будто мы никогда не cмогли бы отпустить, как бы не старались, а наши сердца гулко бились напротив друг друга.

Тогда я не знала, что это был последний раз.

Последний, когда я снова смогу ее сжать в объятиях.

Последний, когда я услышу ее сердце напротив.

Последний, когда увижу ее ослепительную улыбку.

Потому что моя мама ушла.

Она покинула меня.

А вместе с ней закончилась и вся моя жизнь.

Дальше начался сам ад.

ПОТЕРЯ ОДНОГО И ОБНАРУЖЕНИЕ ДРУГОГО

Лидия

10 октября 2004 года

7 октября. День, когда она умерла. День, когда я научилась ненавидеть шоколадное печенье, вечерний отдых и звук закрывающейся сетчатой двери.

Похоронная церемония проходила на окраине Эксетера.

Около церкви Святого Эндрю — маленькой и каменной, пережившей три столетия дождя, ветра и того особенного, мягкого увядания английской деревни.

Мы с мамочкой приходили сюда каждое второе воскресенье.

Церковь всегда пахла старым деревом, свечным воском и чем-то более резким под этим — чем-то, что я никогда не могла до конца определить, запахом, который цеплялся к задней стенке горла и заставлял думать о шёпотных молитвах и секретах, которые не должны были произноситься вслух.

Она называла это место нашим местом силы, и я верила ей, потому что то, как свет падал сквозь витражные окна в те воскресные утра, заставляло меня чувствовать, что Бог реален и Он обращает внимание.

Я больше не чувствовала, что Бог обращает внимание.

— Как ты, моё солнце? — спросил папа, его голос грубый и странный, будто он говорил через горло, полное камней.

Он стоял рядом со мной у передней части собравшейся толпы, его рука сжимала мою так крепко, что почти причиняла боль.

На нём был его лучший тёмный костюм, тот, что он надевал на встречи с важными людьми и ужины в дорогих ресторанах, но теперь он висел на нём иначе — свободнее, как будто он сжался внутри.

Его челюсть была сжата тем особенным, жёстким образом, который означал, что он сдерживает что-то, а его глаза были красными по краям и саднящими.

Моё солнце. Так он меня называл.

Когда-то это было моё любимое прозвище в мире.

Теперь оно ощущалось как что-то, что принадлежало другой девочке, девочке, чья мать была ещё жива.

— Я хочу к маме, — прошептала я, мои слова вышли плоскими и тусклыми, как камень, брошенный в грязь. Я смотрела на траву под ногами — то, что от неё осталось, в любом случае, осенний холод уже превращал её в клочковатое и коричневое нечто. — Я хочу, чтобы она вернулась.

— Мама... — он остановился, тяжело сглатывая и я смотрела, как он пытается найти правильные слова, смотрела, как его лицо делает ту сложную вещь, которую оно делало уже несколько месяцев, с тех пор как мамочка начала носить платки, а папа начал использовать слова вроде «лечение» и «прогноз» приглушёнными голосами, которые, как они думали, я не слышу. — Мама смотрит на тебя с облачка, помнишь? Как я тебе говорил. Она смотрит на тебя прямо сейчас, и она так гордится тобой и, если ты ей помашешь, она помашет в ответ. Я обещаю. Она помашет в ответ.

Он пытался улыбаться, пытался сделать свой голос лёгким и обнадёживающим, каким он был раньше, до того, как всё развалилось. Но я видела трещины. Я видела, как его рот дрожал в уголках, а глаза становились яркими от чего-то, что не было счастьем.

— Какой смысл махать кому-то, когда ты знаешь, что не увидишь, как они машут тебе в ответ?

Он не ответил. Думаю, он не знал как.

Я мягко освободила свою руку из его ладони, когда к нам подошел какой-то очередной дядя в деловом костюме, чтобы принести соболезнования. И он был не единственный.

Большинство прибывающих здесь были чисто для галочки, чтобы не подрывать доверие моего папы, потому что мама говорила, что он — влиятельная фигура гдe-то там, название чего я до сих пор не запомнила, потому что оно было слишком умным и сложным.

— Ройс Уолтер, — высокий мужчина сильно пожал руку моему папе, деловым, крепким пожатием. Затем его взгляд опустился ко мне, и тёплая улыбка смягчила жёсткую линию его рта. — А ты, должно быть, Лидия. Приятно наконец познакомиться вживую и с тобой, ребёнок.

Я не могла ничего сказать в ответ.

Отчасти потому, что у меня не осталось слов, а отчасти потому, что мужчина был таким невозможным высоким.

Выше папы, выше всех, кого я когда-либо видела, что его сокрушительный рост застал меня совершенно врасплох.

Мне пришлось запрокинуть голову до конца, просто чтобы увидеть его лицо, и даже тогда я могла разглядеть только сильную линию его челюсти, бледное золото его волос и тот особенный, тёплый свет в его глазах, который казался неуместным в такой день, как сегодня.

Он кратко кивнул, по-видимому, понимая, что я не собираюсь отвечать, и перевёл внимание обратно на папу. — Сэйнт Фриман, — представился он. — Мы говорили с вами по телефону на этой неделе. Я хотел выразить соболезнования лично...

Их голоса растворились в фоне, когда я сделала шаг назад, затем другой, а затем я пошла. Мои лакированные туфли увязали в грязи от дождя, который лил всю ночь, того беспощадного, промачивающего дождя, который, казалось, скорбил вместе с нами.

Небо темнело над головой, облака сгущались гуще и тяжелее, а ветер усиливался, отправляя мёртвые листья в пляс по надгробиям, как испуганные существа, пытающиеся сбежать.

Я шла, пока шум церемонии не стал далёким гулом позади меня, пока я не достигла дальнего угла церковного двора, где трава росла длиннее, а надгробия были старше, а маленький, заброшенный сад остался дичать.

Там была каменная скамья, покрытая мхом и наполовину скрытая голыми ветвями розового куста, который, вероятно, был красивым когда-то, до того, как кто-то забыл о нём позаботиться.

Я села и позволила ногам болтаться над грязью и посмотрела вверх на небо.

Моя мамочка ушла.

Почему она не взяла меня с собой? Я хотела, чтобы она вернулась.

Эта коробка — та ужасная, полированная деревянная коробка, в которую её опускали — не была для неё местом.

Она была слишком маленькой. Она была слишком тёмной.

Она не сможет видеть улыбающиеся звёзды оттуда, те, что она показывала мне ясными ночами, когда мы сидели на заднем крыльце вместе.

«Посмотри, звёздочка, — говорила она, указывая на небо. — Они улыбаются тебе. Они знают, что ты особенная».

Как она сможет их видеть изнутри коробки в земле?

Ветер порывисто дунул, и ещё одна прядь волос хлестнула меня по лицу. Я не убрала её.

— Вот ты где, — сказал голос позади меня, высокий и яркий и безошибочно знакомый. — Я искал тебя повсюду. Ты очень хорошо исчезаешь. Как крошечный, подавленный призрак. Это грубо? Прозвучало грубо. Прости.

Я обернулась.

Бэйтс Хоккинс стоял у края сада, его руки засунуты в карманы слишком большого чёрного пиджака, который определённо был отцовским, он свисал за запястья и почти до колен, а его светлые волосы торчали в семнадцати разных направлениях, будто никогда не встречали расчёски и не собирались начинать сейчас. Его лицо было бледным, а глаза — слишком яркими, и я видела, что он очень старался быть весёлым и у него заканчивалась энергия.

— Привет, Бэйтс, — сказала я и мой говор вышел тише, чем я хотела.

Он пересёк сад и плюхнулся на скамью рядом со мной с той особенной, неграциозной уверенностью семилетки, который никогда не встречал поверхности, на которой не мог бы развалиться.

— Твою маму опускают в землю, — сказал он, а затем немедленно поморщился. — Это было... я не должен был этого говорить. Это была ужасная вещь. Прости. Мой папа говорит, что у меня проблема с чувством момента.

Я ничего не сказала. Я снова смотрела на траву, на то, как дождь рисовал крошечные реки в грязи.

— Лидия? — его голос был тише теперь. — Мне правда жаль. Обо всём. О твоей маме. О том, что я только что сказал. Обо... всём.

— Всё нормально.

— Это не нормально. Ничто из этого не нормально, — он мягко постучал пятками по каменной скамье — тихий, ритмичный стук, который, казалось, совпадал с биением моего сердца. — Ты хочешь, чтобы я остался? Или хочешь, чтобы я ушёл? Я могу и так, и так. Я очень адаптивный. Мой папа говорит, что это одно из моих самых раздражающих качеств.

— Останься.

— Хорошо. Я останусь.

Мы сидели в тишине долгое мгновение, а затем калитка сада скрипнула, и появились Оливия и Джейкоб, их лица бледные и торжественные в сером утреннем свете.

Оливия была в тёмно-синем платье с бантом у воротника, а её волосы были убраны назад так туго, что это делало её глаза шире обычного.

Она держала маленький пучок полевых цветов — жёлтых и белых, из тех, что росли в канавах вдоль дороги, тех самых, что мамочка называла лютиками.

— Мы принесли это, — сказала она, протягивая цветы ко мне. — Для твоей мамы. Джейкоб их собрал. Он сказал, что жёлтые были самыми ботанически интересными.

— Я не говорил этого, — пробормотал Джейкоб, его уши розовели. — Я сказал, что это Helianthus. Что отличается от интересного.

— Это то же самое.

— Это не то же самое. Helianthus — это научная классификация. Это более точно.

— Это цветы, Джейкоб.

Оливия проигнорировала его и вложила полевые цветы в мои руки. — Они красивые, — сказала она твёрдо, будто это решало вопрос. — Так что твоей маме они понравятся.

— Дэйвон пока не идёт, — сказал Бэйтс, его плечо всё ещё прижато к моему. — Потому что он нашёл какого-то гениального ребёнка у стола с напитками, они спорят уже минут пятнадцать. Я не мог понять и половины слов. Думаю, они перешли от динозавров и теперь говорят о древних торговых путях или что-то такое. Этот ребёнок как крошечный светловолосый профессор. Это нервирует.

— Дэйвон нашёл гениального ребёнка?

— Какой-то мальчик Фриман. Очень высокий. Выше Дэйвона, чему Дэйвон очень раздражён. Он постоянно использует слова, которых я никогда раньше не слышал. Разве что только от Джейкоба.

Я ничего не сказала. Я снова думала о коробке.

— Лидия? — голос Бэйтса был тише теперь. — Ты в порядке?

— Нет.

— Ага, — он снова постучал пятками по скамье. — Я так и думал.

— Дождь усиливается, — сказала Оливия, потянув Джейкоба за рукав. — Нам пора идти искать зонтики. Лидия, пойдем?

— Я хочу остаться здесь. Ещё немного.

Они обменялись взглядами — то особое, безмолвное общение детей, которые знали друг друга всю свою жизнь — и затем Оливия кивнула. — Мы вернёмся, — пообещала она. — Не уходи.

Они исчезли за калиткой сада, и я сидела одна на замшелой скамье, пока морось не превратилась в дождь, а дождь в нечто более тяжёлое, что промачивало моё чёрное платье и прилепляло волосы к лицу.

Калитка сада скрипнула снова, и я подняла взгляд, ожидая Бэйтса или Оливию.

Но это были не они.

Два мальчика стояли у края сада.

Мой друг — Дэйвон Кавелли, его тёмные волосы прилеплены ко лбу, выражение его лица было серьёзным. А рядом с ним — выше Дэйвона, как и сказал Бэйтс — был тот самый гениальный ребёнок.

Бледно-золотые волосы темнели до бронзы под дождём и глаза самого странного цвета, который я когда-либо видела.

Не зелёные. Не серые. Не золотые. Все три сразу, переливающиеся, как поверхность моря.

— Это Честер Фриман, — объявил Дэйвон, указывая на мальчика рядом с ним. — Его папа работает с твоим папой. Он очень раздражающий.

— Я не раздражающий, — сказал Честер, его голос был тише, чем я представляла, гораздо ровнее. — Я интеллектуально подкованный.

— Это именно то, что сказал бы раздражающий человек.

Я посмотрела на Честера, он посмотрел на меня и что-то прошло между нами — что-то маленькое, странное и совершенно неожиданное.

— Это ты принёс мороженое, — сказала я. — Я видела тебя раньше. Ты нёс его.

Он моргнул. — Ты видела?

— Я вижу всё. Я очень наблюдательная.

— Я тоже, — Он пересёк сад и сел на скамью рядом со мной, достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его тела напротив холодного октябрьского воздуха. Он не спросил разрешения. Он просто сел, будто это было самой естественной вещью в мире. — Мне жаль твою маму. Мы приехали поддержать. Мои родители, я имею в виду. Я просто приехал, потому что должен был.

— Это очень честно.

— Я честный человек.

Дэйвон, по-видимому, решив, что его работа здесь закончена, коротко кивнул и исчез обратно за калиткой сада, оставив нас двоих под дождём.

Я посмотрела на Честера — этого странного, серьёзного мальчика, который разговаривал как крошечный взрослый и не боялся сидеть рядом с плачущей девочкой на похоронах — и почувствовала, как что-то вновь сдвинулось внутри меня.

— Я буду называть тебя Чесси, — неожиданно объявила я. — Потому что ты мой новый друг.

Его лицо сделало что-то сложное — его нос сморщился, его рот скривился, и он посмотрел на меня с выражением такого искреннего, незащищённого ужаса, что я почти засмеялась.

— Это отвратительно, — сказал он. — Это худшее прозвище, которое я когда-либо слышал.

— Это ласково.

— Это ужасно. Это звучит как болезнь. «Мне очень жаль, у вас Чесси. Это очень серьёзно».

Я обдумала это, слизывая каплю дождя с губы. Настоящий, почти-смех поднялся пузырями откуда-то изнутри меня. — Ладно. А что насчёт Чес? Или Чи?

— Чес, — попробовал он слово, его лоб нахмурился. — Чи, — он обдумывал ровно секунду. — Чес хорошо. Чи тоже хорошо. Никто никогда не называл меня ни так, ни так раньше. Они звучат... Не знаю. Как кто-то, кем я не против быть.

— Тогда они оба твои. У тебя может быть два прозвища.

— Разве у человека может быть два прозвища?

— Может. Я только что решила. Я очень хорошо решаю вещи.

Он почти улыбнулся, лишь проблеск в уголке рта, появившийся и исчезнувший. — А как мне тогда называть тебя? Ты не можешь быть единственной, кто раздаёт имена. Это несправедливо.

— Можешь называть меня как хочешь.

Он замолчал на долгое мгновение, его странного цвета глаза изучали моё лицо с той особенной, сосредоточенной интенсивностью человека, который каталогизировал всё и не забывал ничего.

Я почти видела, как он думает, переворачивая возможности в уме, как камни, проверяя их вес.

— Лиди, — сказал он наконец. — Я буду называть тебя Лиди.

Я моргнула. — Лиди?

— Это почти Лидия. Проще. Чище, — Чес замолчал, выглядя внезапно неуверенным. — Это нормально? Я никогда никому не давал прозвище раньше.

Я попробовала имя в голове.

Лиди. Никто никогда меня так не называл.

Ни мамочка, ни папа, ни кто-то из моих друзей. Оно было новым. Оно было моим.

— Это идеально, — сказала я. — Ты можешь быть единственным, кто его использует.

— Хорошо. Потому что я не собираюсь им делиться. Я решил.

Он полез в карман и вытащил что-то завёрнутое в бумагу.

— Я принёс его, — сказал он. — Мятное мороженое. С шоколадом сверху. Моя мама взяла его для меня перед тем, как мы уехали. Она сказала, что я должен принести что-то, на случай если будет кто-то, кому это нужно. Ты выглядишь так, будто оно тебе нужно.

— Это не имеет никакого смысла.

— Это не обязано иметь смысл. Оно просто должно помогать. Моя мама говорит, что иногда вещи, которые помогают больше всего — это те, что не имеют вообще никакого смысла. Как плакать, когда ты счастлив или смеяться, когда тебе грустно, или приносить мятное мороженое на похороны.

— Твоя мама звучит странно.

— Так и есть. Она лучший человек, которого я знаю.

Что-то в его голосе — тихая, абсолютная уверенность этого, то, как он сказал это, будто это был просто факт, как то, что небо серое, а дождь холодный, а его мать — лучший человек, которого он знает — заставило моё горло сжаться.

— Прости, — сказала я. — Что не отвечаю про твою мою маму. Я не очень хорошо говорю сейчас.

— Тебе не нужно говорить. Тебе не нужно делать ничего. Но если ты хочешь поговорить, я послушаю. Мне говорили, что я хороший слушатель. Я не перебиваю.

— Кто тебе это сказал? — я нахмурилась, болтая ногами вперед-назад.

— Моя мама. Но она, возможно, предвзята. Она также говорит мне, что я красивый, и я почти уверен, что это объективно неправда.

Я почти засмеялась. Это был маленький, хрупкий звук, едва громче вздоха, но он был там. — Ты очень странный.

— Я знаю. Мне это тоже говорили.

Он отогнул обёртку. Я уставилась на мороженое. Оно начинало размягчаться по краям, шоколадная глазурь уже трескалась, и мой первый инстинкт — резкий и немедленный — был взять его и съесть одной,