Отыскать друг друга

— Лиди… — со стоном прервал он меня на полуслове.

Я взяла очки, но не надела их. Вместо этого я потянулась вверх и прижала ладонь к его щеке — так, как моя мама делала, когда проверяла, нет ли у меня жара. Его кожа была тёплой, почти горячей и я почувствовала, как он совершенно замер под моим прикосновением.

— Твоё сердце бьётся быстро, — сказала я. — И твоё лицо красное, и ты принёс мне змея, которого сделала твоя мама. Я думаю, это значит, что мы друзья.

— Я тоже так думаю, — сказал он, его голос едва громче шёпота.

— Хорошо, — я отдёрнула руку и улыбнулась ему — настоящей улыбкой, самой широкой из тех, что мне удавались за шесть дней. — Тогда перестань быть красным и покажи мне, как запускать этого змея.

Он засмеялся — удивлённый, слегка запыхавшийся звук — и напряжение в его плечах, казалось, растворилось. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Смотри на меня.

Он запустил змея отработанным движением запястья, и голубая ткань немедленно поймала ветер, взмывая в яркое октябрьское небо, как птица, выпущенная из клетки. Перьевой хвост развевался за ним, белый на фоне голубого, и я стояла там с верёвкой в руках, чувствуя его тягу — стойкую, сильную и удивительно мощную.

— Он работает! — закричала я и мой возглас вышел высоким, ярким и таким совершенно полным радости. — Чес, он работает!

— Конечно, он работает. Моя мама его сделала.

С другого конца лужайки Бэйтс издал возмущённый вой. — Как это у Фримана получилось запустить змея? Это нечестно! Он жульничает!

— Он не жульничает! — крикнул в ответ Дэйвон. — Он просто лучше тебя в змеях!

— Нет такого понятия «лучше в змеях»!

— Очевидно, есть, и Фриман — это оно! Прими своё поражение!

Я повернулась к Честеру, всё ещё держа верёвку, пока змей тянул против ветра. — Они будут спорить об этом часами.

— Вероятно. Они спорили и на похоронах тоже. Дэйвон назвал меня интеллектуально строгим.

— Я думала, он назвал тебя раздражающим.

— Это позже. После того, как я поправил его насчёт динозавров.

Я снова засмеялась, и звук ощущался странно в горле — ржавым от неиспользования, но настоящим. Честер посмотрел на меня, его лицо всё ещё слегка розовое, и та почти-улыбка дрогнула в уголке его рта.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Ты просто... — Он опустил голову, потирая заднюю часть шеи. — Ты выглядишь счастливой. Это приятно. Тебе стоит выглядеть счастливой чаще.

Моё сердце снова сделало эту трепещущую штуку.

— Я постараюсь, — сказала я. — Если ты будешь продолжать приносить мне змеев.

— Я могу это делать. Моя мама сделает ещё. Она любит проекты.

Змей взмывал выше, и солнце палило, и где-то позади нас мальчики всё ещё спорили об аэродинамике и правильной технике верёвки. Но я не слушала их. Я смотрела, как голубой змей забирается в октябрьское небо, и думала о мятном мороженом, и клятвах на мизинцах, и странном, серьёзном мальчике рядом со мной, чьё лицо становилось красным, когда я прикасалась к нему.

— Спасибо, Чес, — сказала я тихо. — Что пришёл и за змея.

Он посмотрел на меня, и его глаза были такими яркими. — Я дал клятву на мизинцах, — сказал он просто, пожав плечами. — Я говорил тебе.

Я подозвала его ближе, вытянув свободную руку от груди и выгнула мизинец ему навстречу.

— Клятва на мизинцах, Чес?

Он подошел, решительно обхватив мой мизинец своим, сжимая его крепче.

— Клятва на мизинцах, Лид.

И я улыбнулась.

И впервые за шесть дней тяжесть в моей груди ощущалась как что-то, что я могла нести.

ВАЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Лидия

15 октября 2004 года

— Папочка, папочка, смотри какие красивые кусты! — восторженно пищала я, когда мы миновали огромные ворота дома Фриманов и проезжали аллею из низко посаженных деревьев, выстриженных до идеала. — Они такие необычные.

— Я вижу, солнце, вижу, — проговорил папа, управляя штуковиной, которая была рулем машины, но он в шутку называл ее "штурвал". Прямо как в кабине самолета. — Потерпи еще немного, Лидия, мы уже месте.

— Папочка, а я смогу увидеть Честера?

— Обязательно увидишь, милая.

Через две минуты автомобиль уже был припаркован прямо у входа огромного викторианского особняка, у которого была одна большая центральная лестница по середине и двое запасных боковых размером поменьше. Я ахнула от восторга.

Этот дом слишком большой. Почти что замок принцессы.

Отстегнув ремень, я выскочила из машины первой, двигаясь на безудержной энергии предвкушения от встречи с моим новым другом.

Папа обошел автомобиль, держа в руках брелок и сигнализация пискнула, уведомив о том, что металлические двери заперлись и заблокировались.

Я весело подпрыгнула, хлопнув в ладоши. — Скорее, скорее, папочка!

— Ты маленькая ракета, спокойнее, — он рассмеялся, становясь рядом, чтобы взять меня за руку. — Итак, я обсужу некоторые дела с мистером Фриманом, а ты поиграешь c Честером. По рукам? — он подставил мне кулачок, напомнив о нашем маленьком ритуале соглашений.

— По рукам! — энергично отбив его, я звонко прохихикала, а затем взяла его за руку и мы начали подниматься по большой лестнице.

Мои туго заплетенные косы прыгали из стороны в сторону, пока я перепрыгивала через каждую ступеньку, а новые кеды поскрипывали от прыжков, но мне было всё равно. Мне было так весело от того, что я снова увижу Чеса, что ничто другое не имело большего значение, чем это.

— Мистер Уолтер, — тетя горничная кратко поклонилась нам, как будто мы были королевскими особами, когда мы вошли вовнутрь и указала рукой в направление, куда нам двигать дальше.

Мы пересекли огромный холл, от которого у меня перехватило дух, так по-волшебному здесь было — красиво и роскошно. Как храм и дворец одновременно. Больше всего я удивилась габаритной хрустальной светящейся люстре на потолке. Я бы хотела, чтобы у нас дома висела точно такая же.

От рассматривания предметов декора меня прервал женский голос, несущий в себе тысячи оттенков чего-то тёплого и очень мягкого. Я повернула голову и мой взгляд встретил маму Честера, стоящую в дверном проёме, который, судя по всему, вёл в столовую.

— Лидия! — она всплеснула руками и я увидела, как её глаза засветились. — Как я рада тебя видеть снова, милая!

— Здравствуйте, Ли… Лилисия, — сказала я, старательно выговаривая имя с улыбкой до ушей.

— Умница, — она перевела взгляд на папу. — Ройс, добро пожаловать. Сэйнт ждёт вас в кабинете. А Лидию я, с вашего позволения, заберу, Честер с самого утра места себе не находит.

— Моя дочь тоже не давала мне покоя последние два дня, — сухо произнёс папа и в его голосе промелькнуло что-то похожее на веселье.

— Значит, они стоят друг друга, — Лилисия подмигнула мне и указала на лестницу. — Честер наверху, в своей комнате. Он что-то мастерил всё утро. Cказал, что это сюрприз.

— Он сделал мне ещё одного змея? — выпалила я, подпрыгивая на месте.

— Этого я не могу раскрыть, — она приложила палец к губам, но её глаза смеялись. — Беги. Он тебя ждёт.

Я сорвалась с места, моя подошва вновь заскрипела по мраморному полу.

— Лидия! Не беги! Ты поскользнёшься! — крикнул папа мне вслед.

— Я не поскользнусь, папочка! Я очень устойчивая!

И тут сверху раздался голос, который я узнала бы из тысячи:

— Лиди!

Честер стоял на верхней ступеньке, вцепившись одной рукой в перила, а другой прижимая к груди что-то жёлтое, что трепыхалось и шуршало. Его волосы были растрёпаны пуще обычного, а на щеке и джемпере красовались пятна, подозрительно напоминающие акварельную краску.

— Чи! — завопила я, забыв про люстру и про все правила поведения, которые папа вдалбливал мне в голову последние полчаса в машине. Я понеслась к лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Честер двинулся мне навстречу, всё ещё прижимая к себе жёлтую штуковину и когда я подлетела к нему, то остановилась так близко, что наши кеды почти соприкоснулись.

— Ты пришла, — сказал он, и его странные глаза — серо-зелёно-коричневые, переливающиеся в свете люстры, были широко распахнуты, будто он до конца не верил, что я действительно стою перед ним.

— Ты сомневался? — я упёрла руки в бока, копируя жест, который видела у Оливии, когда она отчитывала мальчиков.

— Нет. Да. Немного, — он переступил с ноги на ногу. — Папа сказал, что вы приедете, но папа много чего говорит и не всё всегда сбывается, так что я не был уверен на сто процентов, но я надеялся, мама сказала, что надежда — это уже половина дела и...

— Чес, — я ткнула его пальцем в грудь, прямо в то место, где на зелёном джемпере красовалось небольшое пятно от краски. — Ты опять тараторишь.

— Я не тараторю. Я делюсь информацией.

— Ты тараторишь, — я наклонилась ближе, изучая пятно. — А ещё ты испачкался. Что это?

Он опустил взгляд на свою грудь, и его щёки немедленно начали розоветь. — Это акварель. Я рисовал. Ну, пытался. Мама сказала, что искусство помогает успокоить нервы, но я, кажется, делаю это неправильно, потому что больше краски оказалось на мне, чем на бумаге.

— Ты нервничал?

— Немного, — он снова переступил с ноги на ногу. — Из-за того, что ты приедешь. Я хотел, чтобы всё было хорошо.

Я почувствовала, как мои собственные щёки стали тёплыми и широко ему улыбнулась. — Ты хотел, чтобы всё было хорошо из-за меня?

— Не надо так радоваться. Это неловко.

— Это мило, — я схватила его за руку, ту, что не прижимала жёлтую штуковину к груди. — Что это у тебя?

Он опустил взгляд, будто забыл, что держит это. — А. Это, — он протянул предмет мне и я увидела, что это воздушный змей — ярко-жёлтый, с хвостом из тонких белых лент, которые трепетали в воздухе от малейшего движения. — Я сделал его. Мама помогала с каркасом, но ткань выбирал я. Жёлтый — это цвет солнца. А тебе нужно солнце. И я подумал — если солнце не всегда выходит, может, змей цвета солнца поможет тебе, когда пасмурно.

Я уставилась на змея. На жёлтую ткань, на белые ленты, на крошечные стежки по краям, которые мог сделать только ребёнок — немножко кривые, немножко неровные, но совершенно, необыкновенно прекрасные.

— Ты сделал это для меня, — сказала я шёпотом. — Потому что мне нужно солнце.

— Да, для тебя, — сказал Чес очень быстро, очень тихо, будто слова вырвались сами и тут же уставился на свои кеды с такой интенсивностью, словно они внезапно стали самым интересным объектом во вселенной. — Это не... Я не странный. Просто мне не в тягость делать что-то для важных людей, когда я сам этого хочу.

— Я важный человек?

Он сглотнул. — Ты... Да. Ты важная. Очень.

— Ты красный, Чи.

— Я знаю. Пожалуйста, не смотри.

— Не могу. Ты слишком интересный.

— Я не интересный. Я обычный.

— Ты сделал мне двух змеев за шесть дней. Ты не обычный, — я прижала жёлтого змея к груди. — Это самый красивый подарок, который мне когда-либо дарили. Даже лучше, чем мятное мороженое.

Уголок его рта дрогнул той самой почти-улыбкой, которую я уже научилась распознавать. — Мятное мороженое было довольно хорошим.

— Это лучше, — я схватила его за руку и потащила вверх по лестнице, жёлтый змей хлопал меня по ногам, пока мы бежали. — Показывай свою комнату! И остальных змеев! Ты обещал тогда!

— Я не обещал, я просто упомянул...

— Это то же самое! Показывай!

Он пробормотал что-то про «определения слов» и что-то, чего я не поняла, но его пальцы сжались вокруг моих, и он не отпустил.

Комната Честера находилась в конце длинного коридора на втором этаже. Дверь была приоткрыта и изнутри доносился слабый запах краски и бумаги. Когда мы вошли, я остановилась на пороге и медленно повернулась кругом, пытаясь охватить взглядом всё сразу.

Это была самая необычная комната, которую я когда-либо видела. Не просто спальня, а целый музей мальчика, который коллекционировал вещи.

На одной стене висела карта звёздного неба с крошечными светящимися точками, которые слабо мерцали в полумраке. На другой — полка, заставленная книгами, некоторые из которых выглядели такими старыми, что их корешки почти рассыпались. На подоконнике выстроились в ряд пять воздушных змеев — синий, зелёный, красный, оранжевый и тот самый голубой, который мы запускали у Блэйков.

А на полу, окружённый разбросанными листами бумаги и акварельными красками, лежал большой лист картона с наброском нового змея — фиолетового, с какими-то сложными узорами по краям.

— Ты всё это сделал? — спросила я, опускаясь на колени рядом с картоном, всё ещё прижимая жёлтого змея к груди.

— Ну, не всё. Книги — это папины, он разрешил их держать у меня. А карту подарила мама на Рождество, — он опустился на корточки рядом со мной, его плечо почти касалось моего. — Змеев я сделал сам. Ну, с маминой помощью. Она говорит, что у меня «склонность к ручному труду».

— А рисунок?

Он посмотрел на картон с фиолетовым змеем и его щёки снова начали розоветь. — Это следующий. Я думал сделать его для тебя, но потом решил, что жёлтый лучше.

Я провела пальцем по краю картона, по изогнутым линиям узора. — Какой он будет?

— Фиолетовый. С серебряными лентами, — Чи замолчал, его пальцы теребили край джемпера. — Мама сказала, что фиолетовый — цвет королей. И что ты заслуживаешь королевского змея.

— Твоя мама говорит очень правильные вещи.

— Она говорит очень много вещей. Иногда я не успеваю запоминать.

Я засмеялась и толкнула его плечом — легонько, как Оливия и мальчики иногда толкали меня. — Ты запоминаешь всё. Ты сам сказал.

— Я помню важные вещи, — поправил он, его голос стал тише. — То, что говорят важные люди.

Я повернулась к нему и наши лица оказались очень близко, так близко, что я видела крошечные золотые крапинки в его серо-зелёно-карих глазах.

— Твоё лицо опять красное.

— Я знаю, — он закрыл глаза ладонью. — Это становится стандартной реакцией.

— Тебе нужно пере… Подожди, что?

Честер убрал ладонь от лица и посмотрел на меня — прямо, без увёрток, своими невозможными глазами. — Я просто хотел, чтобы ты улыбалась. После похорон. После всего. Ты была такая грустная, и я подумал... Я подумал, что если я буду приносить тебе вещи, которые летают, может быть, ты тоже... — он осёкся, подбирая слово. — Может быть, ты тоже взлетишь. Совсем чуть-чуть.

В комнате стало очень тихо. Даже жёлтый змей перестал шуршать.

Я протянула руку и прижала ладонь к его щеке. Так же, как в прошлый раз, когда проверяла, нет ли у него жара. Его кожа была тёплой и он замер под моим прикосновением, не двигаясь.

— Я уже лечу, — сказала я. — Благодаря тебе.

Дверь скрипнула и мы оба обернулись. В проёме стояла Лилисия, держа поднос с двумя чашками и тарелкой печенья. Её улыбка выглядела тёплой и понимающей.

— Я принесла какао, — объявила она. — И печенье. Надеюсь, вы не против, что я прерываю... Что бы это ни было.

— Мама! — Честер вскочил на ноги, его лицо снова стало пунцовым. — Мы просто... я показывал ей змеев! Это не...

— Я знаю, милый, — Лилисия поставила поднос на стол и опустилась на корточки рядом со мной, её движения были плавными и мягкими. Она посмотрела на меня прямо, без той снисходительности, с которой взрослые обычно смотрят на детей и сказала: — Честер очень много о тебе говорил, Лидия. Почти каждый вечер.

— Мама! — простонал Честер с другого конца комнаты, его лицо теперь было цвета свёклы.

— Что? Это правда, — она подмигнула мне.

— Он сказал, что вы делаете самых быстрых змеев, — выпалила я, радуясь, что могу поделиться. — И самое вкусное мятное мороженое, — добавила я от себя.

Лилисия рассмеялась мягким музыкальным смехом. — Похоже, Честер выдал все мои секреты, — она протянула мне чашку с какао. — Держи. И печенье тоже. С шоколадной крошкой.

Я взяла чашку обеими руками. Какао было горячим и сладким. — Спасибо, Лилисия.

— Всегда пожалуйста, милая, — она заправила выбившуюся прядь волос мне за ухо — жест настолько нежный, похожий на мамочкин, что мои глаза защипало. — Я оставлю вас. У вас, кажется, было что-то важное.

Она вышла, закрыв за собой дверь и Честер медленно выдохнул. — Она всегда так делает. Появляется в самые неловкие моменты. Это её суперспособность.

— Мне нравится твоя мама.

— Всем нравится моя мама. Она самая приятная из всех мам.

Я отпила ещё какао и посмотрела на жёлтого змея, лежащего у меня на коленях. — Знаешь, что я подумала?

— Что?

— Что нам нужно запустить его. Прямо сейчас. Пока солнце не село.

Честер посмотрел в окно, где октябрьское солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в бледно-золотые и розовые тона. — У нас есть восточные сады. Там всегда ветер. И мама разрешает запускать змеев где угодно, кроме гостиной.

— Ты запускал змея в гостиной?

— Один раз, потому что было дождливо. Я разбил вазу. Мама сказала, что это был «учебный опыт».

Я засмеялась громко и искренне, так, как не смеялась уже много дней. — Тогда пошли.

Мы схватили жёлтого змея и побежали вниз по лестнице, мимо папы и мистера Фримана, которые всё ещё разговаривали в холле, мимо горничной, проводившей нас удивлённым взглядом, через заднюю дверь и прямо в восточные сады — раскидистые, зелёные, с огромными дубами и кустами роз, которые уже отцвели к октябрю, но всё ещё хранили слабый сладкий аромат.

Ветер дул ровно и сильно, и когда Честер запустил жёлтого змея, тот взмыл в воздух немедленно. Быстрее, чем голубой, быстрее, чем любой змей, который я когда-либо видела. Белые ленты развевались за ним, а жёлтая ткань сияла в закатном свете, как маленькое солнце.

— Он летит! — закричала я, чувствуя, как верёвка натягивается в моих руках. — Чес, он летит выше всех!

— Я же говорил. Жёлтый — самый быстрый.

— Ты говорил это про каждого змея.

— Потому что каждый следующий — самый быстрый. Это называется прогресс.

Я повернулась к нему, всё ещё держа верёвку и увидела, что он смотрит не на змея, он смотрел на меня. Его лицо было освещено закатом и его странные удивительные глаза были мягкими и тёплыми.

— Что? — спросила я.

— Ничего, — он быстро отвёл взгляд, его щёки снова порозовели. — Просто ты улыбаешься. Я же говорил. Тебе идёт.

Я почувствовала, как мои собственные щёки вспыхнули и дёрнула верёвку, заставляя змея подняться ещё выше. — Спасибо, Чес.

— За что?

— За то, что знаешь про солнце. За то, что делаешь мне змеев. За то, что твоя мама делает самое вкусное какао. За всё.

Он подошёл ближе, встал рядом со мной, и его плечо коснулось моего. — Ты не одна, Лиди. Я обещал. Клятва на мизинцах, помнишь?

— Помню, — я протянула свободную руку, оттопырив мизинец. — Клятва на мизинцах, Чес?

Он обхватил мой палец своим, крепко, уверенно. — Клятва на мизинцах, Лид.

И мы стояли там в саду особняка Фриманов, двое семилеток, держась за мизинцы и глядя, как жёлтый змей забирается всё выше в закатное небо.

Ветер трепал наши волосы, солнце опускалось за дубы и где-то далеко-далеко за бледным октябрьским горизонтом, звёзды уже начинали просыпаться.

Я знала, что они улыбаются.

Чес сказал мне это в самый трудный день моей жизни.

И теперь, стоя здесь, с верёвкой в одной руке и его мизинцем в другой, я наконец-то почувствовала, что могу улыбнуться в ответ.

ПРОЩАНИЕ БЕЗ ПРОЩАНИЯ

Честер

16 октября 2004 года

— Леди и джентльмены, наш самолет преодолел отметку в десять тысячи фунтов, — я увидел как иконка ремня безопасности надо мной перестала гореть. — В течение тридцати минут вам будет предоставлено обслуживание: напитки и горячее питание. Обслуживание начнется с первого класса. Приятного полёта.

Я сразу же отстегнулся, взяв в ладонь игрушечный самолёт, приобретенный в дьюти-фри, распахнул свою кабинку и обнаружил, что на соседнем кресле через проход мама уже спала, натянув маску для сна на лицо. Папа сидел рядом с ней, облокотившись плечом к плечу и что-то задумчиво печатал на своем ноутбуке.

Меня выдернули из сна сегодня под утро и сказали, что нам придётся улететь из города на определённый срок. Мои вещи уже были упакованы, мама нервно улыбалась, думая, что я не замечаю, а папа был сосредоточеннее обычного. Мне это не нравилось. Больше всего мне не нравилось, что я не мог попрощаться с Лиди.

Мы провели хороший вечер с воздушными змеями, какао и макетами рисунков будущих инсталляций, которые вместе собирались воплотить в жизнь. Но теперь у меня это нагло собирали и увозили обратно в Лондон, не объясняя ни единой причины. Я не понимал, к чему такая срочность и спешка, но предполагал, что это как-то было связано с папиной работой.

— Папа, — я выскользнул из кабинки, встав в проходе. — Когда мы прилетим?

Он медленно повернул голову на меня, отрывая пальцы от клавиатуры. Теплая полуулыбка, которая передалась и мне, тронула его губы. — Совсем скоро, сынок, потерпи немного. Возвращайся обратно и попытайся поспать.

— Я не хочу спать, я хочу узнать, почему мы уехали. Почему так быстро? Я больше не смогу увидеть Лидию?

На мгновение выражение его лица осветилось чем-то, что я не смог расшифровать, но затем он небрежно потрепал меня по голове, взлохматив волосы.

— Увидишь, конечно увидишь, даже не сомневайся, — он взял меня за руку. — Просто нужно немного подождать, понимаешь? Ты можешь делать это для меня и для мамы, сынок?

— Я не хочу ждать, папа, — мой голос накренился, став более уязвимым. Я почувствовал горечь обиды на корне языка. — Я хочу играть с Лидией, делать ей новых воздушных змеев, веселиться и есть мятное мороженое.

— Я понимаю, — он кивнул. — Но знаешь, что?

— Что?

— Ждать — это не плохо. Особенно, когда это касается близких тебе людей, — папа украдкой бросил взгляд на маму и вздохнул, когда повернулся обратно. — Когда ты ждешь — это значит, что ты силён достаточно для всех обстоятельств, выпадающих на твою долю и делаешь всё для того, чтобы защитить дорогих тебе людей. Лидия дорога тебе, не так ли?

— Дорога, — энергично закивав, я тяжело сглотнул. — Очень дорога.

— Тогда сделай всё для того, чтобы эта девочка оставалась в безопасности, хорошо?

Я слышал, как началось обслуживание, стюардессы покатили тележки по рядам, но меня это мало волновало в данный момент времени. Я мог думать только о Лиди и о том, как скоро увижу её вновь.

— Как я могу сохранить её в безопасности, если она не рядом со мной? — я перевёл хмурый взгляд на отца. — Как я могу защитить ее, если я не рядом с ней?

— Расстояние — не фактор неспособности защитить, — он немного помедлил, прежде чем возобновить речь. — Это фактор того, что ты достаточно силён, находясь далеко и не переставая защищать ее теми воспоминаниями, которые вы уже успели построить, — папа снова взлохматил мои волосы и затем сразу же их пригладил. — Она будет помнить о тебе, она будет знать, что ты был в ее жизни, вот, что делает это важным. Знание о том, что тот или иной человек был в твоей жизни и оставил в ней значительный след и цепочку теплых моментов.

— Прямо как клякса?

Папа приглушенно засмеялся, я видел, как провибрировала его грудь и мышцы лица стали более расслаблены. — Что-то в этом роде, Честер, что-то в этом роде.

— Это значит я скоро её увижу? — я выпятил нижнюю губу, чувствуя, что этот диалог совсем не о том, о чем я спрашивал вначале.

— Терпение — добродетель, сын. Ты ждал эту девочку семь лет. Ты можешь подождать еще немного, хорошо?

Свет в салоне мигнул раз, другой, затем успокоился в своём приглушённом свечении и где-то позади меня заплакал младенец — тонкий, пронзительный плач, прорезавший низкий гул двигателей. Я почти не слышал его. Мои уши всё ещё были полны слов папы, переворачивая их снова и снова, как гладкие камни, которые мама собирала у реки за особняком.