Отыскать друг друга

удержать что-то, что было только моим в день, когда всё остальное было отнято. Я потянулась за ним.

Затем я остановилась.

Моя рука зависла в воздухе между нами, и я посмотрела на Честера — на его промокшие под дождём волосы, на его странные, серьёзные глаза и на то, как он протягивал мне мороженое, словно подношение.

Он приехал на похороны женщины, которую никогда не встречал, и принёс мятное мороженое, потому что его мама сказала ему, что оно может кому-то понадобиться, и он сел рядом со мной под дождём без приглашения, когда мне это было нужно.

— Ты тоже должен взять немного, — сказала я, отдёргивая руку. — Это твоё. Ты его принёс.

— Я принёс его для тебя.

— А теперь я делюсь им с тобой. Это то, что делают друзья. Я только что решила и это тоже.

Он обдумал это мгновение. Затем он отогнул обёртку и разломил мороженое пополам. Оно треснуло чисто посередине, шоколадная глазурь раскололась на тёмные, блестящие осколки и протянул одну половину мне.

— Держи, Лиди.

Я взяла её. — Спасибо, Чес.

Мы сидели там под дождём, вдвоём, ели мятное мороженое на замшелой скамье в заброшенном саду на похоронах.

Дождь начинал ослабевать теперь, тяжёлые капли уступали мелкому, серебряному туману, который висел в воздухе, как обещание. И впервые за три дня что-то кроме горя шевельнулось в моей груди.

— Моя мама также говорит, что быть странным лучше, чем быть скучным. Я пока не уверен, что согласен с ней, но я работаю над этим, — голос Честера разрезал образовавшуюся тишину.

Я моментально включилась в диалог. — Моя мамочка говорила такие же вещи. Она называла меня своей звёздочкой, — мой голос треснул на последнем слове, и я почувствовала, как слёзы, которые я сдерживала три дня, прижались к задней стенке глаз. — Она теперь в коробке. Та коробка, в которую её положили — это не место для неё. Там слишком темно. Она не сможет видеть звёзды оттуда. Она не сможет видеть ничего.

Честер замолчал на долгое мгновение. Дождь продолжал падать, промачивая нашу одежду, прилепляя его бледные волосы ко лбу, капая с кончика его носа. Затем он сказал, очень тихо: — Может быть, звёзды могут видеть её.

Я моргнула. — Что?

— Звёзды. Может быть, они могут видеть её, даже если она не может видеть их. Может быть, они смотрят сквозь коробку прямо сейчас, и они улыбаются ей, и она знает. Даже если не может видеть их в ответ.

Логика была нелепой.

Это не имело никакого смысла. Коробка была коробкой, звёзды — звёздами, а мёртвое — мёртвым и никакое количество мятного мороженого или странных, серьёзных мальчиков не могло этого изменить.

Но я хотела, чтобы это было правдой.

Я хотела этого так сильно, что всё моё тело ныло от этого.

— Ты правда в это веришь? — спросила я.

— Я не знаю, — признался он. — Но я хочу. А иногда хотеть верить во что-то — это то же самое, что верить. По крайней мере, так говорит моя мама.

— Это тоже не имеет смысла.

— Я знаю, — почти улыбнулся Чес. Лишь проблеск в уголке рта, появившийся и исчезнувший, как секрет, который он ещё решал, стоит ли разделить. — Я же сказал тебе. Это не обязано.

— Чес? — тихо сказала я.

— Да?

— Как думаешь, она знала? Моя мамочка? Что она умрёт?

Он замолчал на долгое мгновение, его мороженое забыто в руке. — Думаю, да, — сказал он наконец. — Моя мама говорит, что иногда люди знают. Не страшным образом. Просто... Тихо. Как когда ты знаешь, что будет дождь, до того, как упадёт первая капля.

— Она поцеловала меня перед тем, как выйти. Она сказала, что я большая девочка. Она сказала, что я могу закончить печенье сама, — мой голос треснул. — Она знала. Она знала и не сказала мне.

— Может быть, она не сказала тебе, потому что хотела, чтобы ты была счастлива. Хотя бы щё немного, — он посмотрел на меня и его странного цвета глаза были пронзительны. — Может быть, это был её подарок тебе. Последний обычный момент.

Я думала об этом. О мамочке, целующей меня в щёку, о её голосе — мягком и усталом, но тёплом, о том, как она выскользнула через заднюю дверь, будто это был любой другой вечер.

— Я не успела попрощаться.

— Тебе не нужно прощаться. Моя мама говорит, что люди, которых мы любим, на самом деле не уходят. Они просто... меняются. Как вода становится облаками, а потом снова дождём. Они всё ещё там. Просто по-другому.

— Это очень поэтично.

— Моя мама очень поэтична. Это изматывает, — Чес откусил мороженое. — Но я думаю, она, возможно, права. Кое в чём. Не во всём. Она ошибается насчёт брюссельской капусты.

Я почти засмеялась снова. — Я ненавижу брюссельскую капусту.

— Все ненавидят брюссельскую капусту. Это единственное, с чем все согласны, — он посмотрел на меня, и его глаза снова стали серьёзными. — Ты будешь в порядке, Лиди. Я знаю.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю. Ты из тех людей, которые переживают вещи. Я вижу.

Мы доели мороженое в тишине, и когда последний шоколад был съеден и обёртка смята в руке Честера, он встал и протянул мне руку. — Пойдём. Нам нужно вернуться. Твой папа будет тебя искать. И моя мама будет меня искать — она волнуется. Она очень требовательна к тому, чтобы оставаться сухим.

— Твоя мама, кажется, очень требовательна ко многому.

— Так и есть. Она самый требовательный человек, которого я знаю, — Честер замолчал, его рука всё ещё протянута. — Ты ей понравишься.

— Ты не знаешь этого.

— Знаю, Лиди.

Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными и мокрыми от дождя, но его хватка была крепкой и он не отпускал мою ладонь, пока мы не достигли края церковного двора, где папа стоял с высоким мужчиной — Сэйнтом Фриманом, тем, с сокрушительным ростом и тёплой, неожиданной улыбкой — и где женщина со светлыми волосами и самыми добрыми глазами, которые я когда-либо видела, ждала с зонтиком и выражением нежного раздражения.

— Вот ты где, — сказала женщина, и её голос был точно таким, как описывал её Честер — тёплым, требовательным и полным любви. — Я искала тебя повсюду. Ты промок насквозь. Я говорила тебе взять зонтик.

— Я забыл, — сказал Честер, не звуча раскаивающимся ни капли.

— Ты никогда ничего не забываешь. Ты решил не брать его.

— Я решил предпринять попытку.

— Попытка была в том, что ты не слушаешь свою мать.

Он повернулся ко мне. — Это моя мама. Она очень командующая. Но она лучший человек, которого я знаю.

— Честер, — сказала женщина, но она улыбалась. Затем она посмотрела на меня, её выражение смягчилось во что-то настолько тёплое, настолько совершенно неожиданно доброе, что моё горло сжалось. — Ты, должно быть, Лидия. Я Лилисия Фриман. Так приятно наконец познакомиться с тобой, дорогая. Честер наблюдал за тобой с самого начала церемонии.

— Он наблюдал?

— Как сокол.

Я посмотрела на Честера, и он очень пристально смотрел на надгробие, его уши розовели. — Мама, — пробормотал он. — Необязательно было говорить об этом вслух.

— Ты странный и очень милый, — я весело хохотнула, одарив этого мальчика самой теплой своей улыбкой.

Сэйнт Фриман положил руку на плечо Честера и этот жест был таким повседневным, таким полным тихой привязанности, что я почувствовала, как что-то заныло внутри.

— Нам нужно отвести вас обоих внутрь, — сказал он. — Дождь начинается снова.

Папа появился рядом со мной, его рука нашла моё плечо. — Лидия, это Сэйнт Фриман и его жена Лилисия. Они...

— Родители Честера, — сказала я. — Я знаю. Мы теперь друзья.

Папа моргнул. — Вы?

— Я решила. — Я посмотрела на Честера и он почти улыбался снова. — Мы оба решили.

Лилисия Фриман засмеялась тёплым, музыкальным звуком, который, казалось, отодвинул серое октябрьское небо. — Ну что ж. Любой друг Честера — семья, насколько я понимаю. Вы должны прийти на ужин как-нибудь. Я делаю очень хороший пастуший пирог.

— Она делает, — подтвердил Честер. — Я подтверждаю.

Мы стояли там ещё мгновение, взрослые говорили над нашими головами о вещах, которых я не понимала — бизнес, расписания, телефонные звонки, — затем Честер повернулся ко мне, его странного цвета глаза держали мои.

— Мне пора идти, — сказал он. — Моя мама говорит, у папы ещё одна встреча после обеда.

— Я тебя ещё увижу?

— Вероятно. Наши папы вроде как работают теперь вместе. И моя мама уже пригласила тебя на ужин. Она никогда не забывает такие вещи, — Чес замолчал. — Но если хочешь, я могу пообещать.

— Как ты обещаешь?

Он подумал мгновение. Затем он протянул руку — не для рукопожатия, а с выставленным мизинцем. — Так мы с мамой даём обещания. Вы сцепляете мизинцы и тогда ты не можешь его нарушить. Это физически невозможно.

— Это… Необычно.

— Нет, это эмоционально точно.

Я посмотрела на его выставленный мизинец, затем на его лицо — этого странного, серьёзного мальчика, который принёс мятное мороженое на похороны и дал мне прозвище, а потом сказал, что моя мать, как дождь. Затем я сцепила свой мизинец с его.

— Я обещаю, что увижу тебя снова, Лиди, — сказал он. — Я всерьёз.

— Я поймаю тебя на слове, Чес.

— Я знаю, что поймаешь.

Он ушёл, рука его матери на его плече, её зонтик над их головами и я смотрела, как он уходит, пока толпа не поглотила их. Дождь прекратился теперь и облака начинали расходиться, и где-то за серым октябрьским небом звёзды всё ещё были там. Они улыбались. Чес так сказал. И сейчас — на этот момент, на этот ужасный, прекрасный, невозможный день — этого было достаточно.

ВОЗДУШНЫЕ ЗМЕИ, КРАСНЫЕ ЩЕКИ И КЛЯТВА НА МИЗИНЦАХ

Лидия

13 октября 2004 года

Октябрьское солнце висело в небе ослепительно-белой монетой, припекая щёки так, что я натянула одолженную панаму до бровей и стащила очки Оливии, пока она не видела. Задняя лужайка Блэйков простиралась перед нами зелёным океаном, трава всё ещё влажная от утренней росы и промачивала одеяло для пикника, которое мы бросили у старого дуба. Где-то за нами Элси Блэйк, наверное, наблюдала с террасы, считая минуты до побега в Сан-Тропе.

— Ты выглядишь смешно, — сказала Оливия, опускаясь на одеяло рядом со мной с той особенной, отработанной грацией семилетки, которую растила мать, одержимая осанкой. — Твои очки слишком большие для твоей головы.

— Это твои очки.

— Знаю. Поэтому они и выглядят нелепо, — она поправила их на моём носу одним пальцем и окинула меня долгим, оценивающим взглядом. — Ты всё ещё грустная.

Это был не вопрос. За годы я усвоила, что Оливия не задаёт вопросов, когда уже знает ответы. Она просто констатировала факты и ждала подтверждения или опровержения.

— Немного, — призналась я, теребя свободную нитку на одеяле. — Меньше, чем вчера.

— Меньше, чем вчера — это хорошо.

— Меньше, чем вчера — это лучше, чем больше, чем вчера.

С середины лужайки крик рассёк наш разговор — высокий, возмущённый и безошибочно принадлежащий Бэйтсу.

— Ты держишь неправильно! Дэйвон, скажи ему, что он держит неправильно!

— Я держу именно так, как ты показал! — голос Джейкоба прорезался в ответ. — Натяжение верёвки совершенно неправильное для текущей скорости ветра!

— Чего? — с недоумевающим выражением лица переспросил Бэйтс.

— Ветра! Слишком ветрено!

— Недостаточно ветрено. Вот в чём проблема!

Дэйвон, который стоял между ними со змеем, издал стон, который я услышала за двадцать футов. — Вы оба прекратите кричать. Нам нужно начать заново. Угол запуска был неправильный.

— Мы начинали заново четыре раза, — пробормотал Джейкоб, скрещивая руки на груди. — Угол запуска не проблема. Проблема в том, что Бэйтс продолжает бежать не в ту сторону.

— Я бегу к ветру!

— Ты бежишь к дому! Ветер дует с противоположной стороны!

— Тогда ветер должен поменять направление!

— Ветер так не работает, ты абсолютный грецкий орех.

— Твоё лицо — грецкий орех.

— Твоё лицо было грецким орехом с того дня, как ты родился

Сегодня рано утром все они вытянули меня из кровати и заставили пойти к поместью Блэйков, потому что: "Ты выглядишь ужасно, ты нужна солнечным лучам, а солнечные лучи нужны тебе" — именно так и сказал тогда Бэй-Бэй, а все остальные подтвердили.

Я не стала спорить. Это бы сделало только хуже. Это бы позволило тоске и грусти захлестнуть меня еще больше.

Прошло три дня с похорон. Три дня с тех пор, как я стояла на церковном дворе церкви под дождём, промачивавшим моё чёрное платье и облаками, давившими на шпиль, как задержанное дыхание. Три дня с тех пор, как я сидела на скамье в заброшенном саду и делила мятное мороженое со странным серьёзным мальчиком, который пообещал, сцепив свой мизинец с моим, что увидит меня снова.

Больше я его не видела и маленькая хрупкая часть меня начала беспокоиться, что обещание на мизинцах было сном, чем-то, что я вообразила в тумане горя. Я думала о нём больше раз, чем могла сосчитать на пальцах.

— Они будут так весь день, — пробормотала Оливия, толкая меня плечом. — Они не запустят его без помощи взрослого.

— Или кого-то, кто действительно знает, что делает, — сказала я.

— Тоже верно. Но Элси не поможет. Она слишком занята тем, чтобы мы не покалечились.

Я оглянулась через плечо.

Элси Блэйк — старшая сестра Джейкоба, семнадцати лет, уже обладавшая той особенной, усталой властностью человека, которому поручили присматривать за семилетками против его воли, развалилась в шезлонге у дома, журнал открыт на коленях и огромные солнцезащитные очки закрывали половину лица

— Ты делаешь это неправильно! — рявкнул Дэйвон, встряхивая ткань змея, чтобы ветер мог её поймать. — Нам нужно начать заново. Такими темпами мы никогда его не запустим.

— Это не имеет смысла — у меня почти получилось! Ты делаешь ровно то же самое, что и я! — запротестовал Бэйтс, его голос поднялся до тональности, которая заставила нескольких птиц сорваться с дуба на краю луга. — Ты сам не имеешь смысла, абсолютный дыня.

— Твоё лицо не имеет смысла, глупец. Я почти разобрался, так что просто дай мне...

— Вы двое невыносимы, перестаньте ссориться, — буркнул Джей, его руки скрещены на груди и он смотрел на них двоих, как на головоломку, решить которую бы не смог самый отчаянный гений. — Вы оба делаете это неправильно. Угол нити неправильный относительно направления ветра.

— Эй! Эй! — голос Элси Блэйк рассёк лужайку. Старшая сестра Джейкоба шагала к нам, её тёмные волосы раскачивались, а выражение лица было тем особенным видом стресса, который бывает у подростков, вынужденных присматривать за детьми. — Вы должны быть аккуратнее, все вы. Я не хочу потерять поездку в Сан-Тропе из-за того, что кто-то сломал лодыжку. Поняли? Никаких врезаний в деревья, никаких падений в пруд и никаких... — она указала на Бэйтса, который открыл рот. — ...что бы ты ни собирался сказать. Просто будьте аккуратнее. Ради моего загара.

— Мы очень аккуратные, — сказал Бэйтс. — Мы пионеры аккуратности.

— Вы пионеры того, чтобы довести меня до головной боли, — она повернулась ко мне и Оливии, её лицо смягчилось. — Вы двое разумные. Сохраните им жизнь. Я буду на террасе.

Она ушла, и Оливия сдвинула очки вверх. — Она милая. Просто напряжена.

— Я бы тоже была напряжена, если бы мне пришлось следить за нами.

— Правда. Мы изматывающие.

На траве мальчики перегруппировались. Дэйвон поднял змея высоко над головой, а Бэйтс вцепился в верёвку обеими руками, его костяшки побелели.

— Готов? — крикнул Дэйвон.

— Готов!

— Давай!

Бэйтс сорвался с места, ноги мелькали, верёвка тянулась за ним. Дэйвон запустил змея мощным броском, и на один удар сердца — два — красная ткань поймала ветер. Она надулась, ленточный хвост развевался, и змей поднялся — футов на десять, на двенадцать — прежде чем ветер сместился и всё это рухнуло обратно в путанице верёвок и уязвлённой гордости.

— Бракованный! — завыл Бэйтс, швыряя катушку с верёвкой на траву.

— Ты бракованный! — заорал в ответ Дэйвон.

— Я досчитаю до трёх, — сказал Джейкоб идеально ровным голосом. — И если вы двое не прекратите спорить, я пойду в тот пруд и никогда не выйду.

— Пруд глубиной в два фута, Джейкоб.

— Тогда я буду тонуть медленно и мучительно, это будет ваша вина.

Я уже собиралась предложить — снова — что, может быть, нам стоит им помочь, когда калитка сада в дальнем конце лужайки скрипнула.

Я обернулась, ожидая Элси, возвращающуюся наорать на нас из-за её загара в Сан-Тропе. Но это была не Элси.

Это был… Я не поверила собственным глазам.

Это был Честер. Это был Чес.

Мой Чес!

Он шёл по траве к нам той своей особенной устойчивой походкой, которую я заметила на похоронах, когда он пересёк заброшенный сад, чтобы сесть рядом со мной на скамейку.

Его пшенично-золотые волосы были яркими на солнце, а его странного цвета глаза — серые, зелёные и коричневые одновременно, были устремлены на катастрофу, разворачивающуюся на лужайке.

Он что-то нёс.

Воздушного змея.

Но не такого, как у нас. Этот был меньше, обтекаемее, сделан из бледно-голубой ткани с хвостом, в который, казалось, были вплетены настоящие белые перья, мягко взъерошенный на ветру, как птица, мечтающая о полёте.

— Фриман! — закричал Дэйвон, немедленно бросая красного змея. Всё его лицо осветилось облегчением. — Ты правда пришёл!

— Ты пригласил меня, — сказал Честер, останавливаясь в нескольких футах от моего одеяла. Его взгляд скользнул по сцене — побеждённый красный змей на траве, Бэйтс всё ещё краснолицый и кипящий, Джейкоб, выглядевший так, будто мысленно составляет завещание — и уголок его рта дрогнул. — Этот змей, кажется, на земле.

— Он взял небольшой отдых, — сказал Дэйвон.

— Он выглядит умершим.

— Все еще небольшой отдых.

Честер повернулся ко мне, и что-то в его выражении сдвинулось, смягчилось, каким-то образом, как было на похоронах, когда он разломил своё мятное мороженое пополам и протянул его мне. — Привет, Лиди, — сказал он.

Прозвище опустилось на меня, как что-то тёплое.

— Ты вернулся, — сказала я и мой голос вышел более удивлённым, чем я хотела.

— Я говорил тебе, что вернусь, — он поднял голубого змея. — Я принёс это. Моя мама помогла мне его сделать. Она сказала, если я собираюсь увидеть тебя, я должен принести что-то, что действительно летает.

— Твоя мама очень хорошая.

— Она самый хороший человек в целом мире, — он замолчал и я увидела, как его пальцы слегка сжались на раме змея. — Можно мне посидеть с тобой?

Я кивнула, подвинувшись, чтобы освободить место, и он опустился на одеяло рядом со мной достаточно близко, чтобы я чувствовала запах порошка, которым пахла его одежда, что-то чистое и резкое, как кедровый сундук в спальне мамочки и папочки.

Моя грудь сжалась при этой мысли, но это было маленькое сжатие. Терпимое.

Оливия, наблюдавшая за этим обменом с тем особенным, понимающим выражением человека, который замечал всё, встала и потянулась. — Я пойду возьму ещё воды, — объявила она, хотя её стакан всё ещё был наполовину полон. — Из дома. Очень далеко. Меня не будет какое-то время.

Она поймала мой взгляд и посмотрела на меня взглядом, которого я не совсем поняла, а затем ушла по направлению к дому, оставляя меня наедине с Честером на одеяле, пока мальчики возобновили свою перебранку на дальнем конце лужайки.

— Как ты? — спросил тихо Честер. — После похорон. После всего.

Я ковыряла выбившуюся нитку на одеяле, не глядя на него. — Иногда я в порядке, — сказала я. — А потом я вспоминаю, и я больше не в порядке. Это как... как ветер. Приходит и уходит.

Он кивнул, его пальцы мягко барабанили по раме змея. — Так было, когда умер мой дедушка. Прошёл год, а меня всё ещё... — он остановился, подбирая слово. — Волны. Моя мама называет это волнами. Иногда они сбивают меня с ног. Иногда я могу устоять.

— Становится легче? Устоять?

— Становится... по-другому, — он посмотрел на меня, и его глаза — те невозможные, переливающиеся глаза — были удерживающими. — Менее острым по краям. Как камень, который долго пролежал в реке.

— Это очень по-умному.

— Моя мама тоже так говорит. Думаю, она ждала, когда я стану глубоким и задумчивым. Она много читает поэзии.

Я засмеялась маленьким удивлённым звуком, который, казалось, застал его врасплох. Его щёки стали слабо розовыми, и он опустил взгляд на змея в своих руках. — Хочешь запустить его? — спросил он. — Змея. Он работает лучше, чем их. Моя мама тестировала его в саду.

— Твоя мама тестирует воздушных змеев?

— Моя мама тестирует всё. Она говорит, если что-то стоит делать, это стоит делать как следует. — он встал и протянул мне руку и я взяла её. Его пальцы были тёплыми вокруг моих — не холодными и промокшими от дождя, как на похоронах — и он поднял меня на ноги с устойчивостью, от которой мой живот сделал что-то странное.

Он вложил верёвку змея в мои руки, его пальцы коснулись моих ладоней, пока он поправлял мою хватку. — Нужно держать вот так, — сказал он, его голос понизился до чего-то более тихого, более сосредоточенного. — Не слишком туго. Не слишком слабо. Просто устойчиво.

— Устойчиво, — повторила я.

— Устойчиво. Как твоё сердцебиение, — он замолчал, и его щёки стали розовее. — Моё сейчас бьётся очень быстро, вообще-то. Не знаю почему.

Я посмотрела на негo, на румянец, расползающийся по его лицу, на то, как он не совсем встречал мои глаза и почувствовала, как мои собственные щёки стали тёплыми. — Может, ты болен, — предположила я.

— Я не болен, — его брови сложились в одну линию.

— Может, у тебя аллергия на траву?

— У меня нет аллергии на траву, Лиди.

— Тогда, может... — я остановилась, потому что он потянулся и мягко снял одолженные солнцезащитные очки с моего лица. Мир стал внезапно ярче, резче, и я моргнула на него сквозь нефильтрованный солнечный свет.

— Они падали, — сказал Чес немного торопливо. — Ты всё время задвигала их обратно. Я хотел... — Он остановился, очки свисали с его пальцев, его лицо теперь было очень определённо красным. — Я хотел увидеть твои глаза. Без очков. Они очень... они красивые. Твои глаза. Они красивого цвета.

Я уставилась на него. Моё сердце делало что-то странное — трепещущее, скачущее, чего я никогда раньше не чувствовала. — Ты очень красный, — сказала я.

— Я знаю, — он выглядел так, будто хотел, чтобы земля поглотила его. — Моё лицо делает это. Это очень раздражает. Моя мама говорит, это потому что у меня чувствительные кровеносные сосуды.

— Я думаю, это потому что ты ко мне неравнодушен.

Его глаза расширились. — Я... это... — Честер тяжело сглотнул, его горло дёрнулось. — Может быть. Возможно. Я не знаю. Я никогда... — он сунул очки обратно ко мне. — Вот. Тебе стоит надеть их обратно. Солнце очень яркое.

Я посмотрела на него, и случилось что-то странное. Его лицо стало розовым. Не просто слегка розовым — по-настоящему розовым, цвет распространялся от щёк к ушам, к кончикам скул. Он быстро отвёл взгляд, но недостаточно быстро.

— Твоё лицо опять красное, — объявила я.

— Это солнце, — пробормотал он, очень пристально глядя на змея.

— Это не солнце. Солнце вон там. — я указала в противоположную от него сторону. — Твоё лицо красное из-за меня.

— Твоё лицо тоже красное.

— Я знаю почему, — сказала я, чувствуя, как ухмылка расползается по лицу. — Это потому, что ты мне нравишься.

Он издал сдавленный звук, который мог быть словом, а мог быть кашлем. — Может, мы... может, просто запустим змея?

— Потому что я тебе тоже нравлюсь, — продолжила я, потому что я была в ударе теперь и хотела посмотреть, насколько более розовым может стать его лицо. — Вот почему твоё лицо красное. Вот что происходит, когда кто-то тебе нравится. Оливия однажды сказала мне. Это называется быть влю—