Савва и Борис

— Одно лицо, истинный Бог, — прыснул лысый Лука, обнажив гнилые желтые зубы.

— Да уймитесь вы! — сердито буркнул на балагуров старый мужичок в поношенной, видавшей виды черной свите. — На весла наваливаться так будете, как сейчас языками чешете?

— А чего ими попусту махать? Попутный ветерок нам в помощь будет, — Горнило покосился на говорившего и, подложив руку под голову, прикрыл глаза.

Угомонился вслед за ним и лысый Лука. Он лежал с самого края и, повернувшись ко всем спиной, плотно прикрыл голову полой серой вотолы.

— Никодим, а чего они?! Меня со знатным боярином сравнивают! — никак не унимался обиженный рыжий детина. — Он ведь и не боярин совсем пока. Сынок боярский, да и только.

— Савва Юрьевич хотя боярского места еще не занял, но все к тому идет. Думаю, недолго ждать осталось. Но по делам-то своим да по уму он давно истинным боярином стал. Так что зовите его смело молодым боярином и никогда не ошибетесь.

— Все одно не хочу никакого с ним сравнения! — упрямо стоял на своем рыжий крепыш.

— Ты, Прошка, или дурак набитый, или себя в воде давно не видел, — покачал головой Никодим. — Слушай лучше, что старшие говорят. Если тебе так надо, то скажу проще: коли в черный цвет смолой кудри твои накрасить да рядом со знатным баричем поставить, то вряд ли кто издали вас друг от друга отличит. В этом сходстве ни плохого, ни хорошего для тебя нет, чего зря обижаться? Нас в артельной ватаге сколько народу собралось? Коли каждый друг на дружку глупую обиду держать будет, то всей нашей ватаге цена в базарный день — с воробьиный клюв. А нам ведь еще не один волок вместе ходить, не раз жилы на веслах рвать и друг дружке спину от вражьего меча иль зверя в лесу прикрывать!

Старший ватажник по-отечески похлопал парня по широкому плечу, встал на ноги и неторопливо пошел по тропе вслед за ушедшим Саввой. Напоследок он обернулся к лежащим мужикам и зычно крикнул:

— Хватит разлеживаться! Солнце вон уже пригревает мало-мало. Если прибрежный припай сам от бортов не отойдет, берите топоры да выколачивайте лед у носов у сойм. Да поешьте сытнее, чем попусту языками на берегу молоть. Морена ленивых, да голодных и слабых духом в дороге не любит!

Он хотел было еще напомнить ватажникам о недавнем страшном случае, что прошлой зимой приключился. Тогда сразу несколько крепких человек насмерть замерзли в пути по своей же глупости да беспечности. Но, видя, что вся ватага на берегу уже дружно зашевелилась, Никодим промолчал.

Пройдя всю улицу до самого конца, Савва с удивлением обнаружил, что теперь все окрестные дворы обнесены невысоким прочным частоколом. Раньше высоким тыном была огорожена лишь их старая усадьба. Теперь же не осталось ни одного подворья без деревянной ограды. Большой дом в соляной усадьбе Петембуровцев, по словам Юрия Дмитриевича, еще далекий предок Жирослав ставил. Крепкую лиственницу на нижние устои за Онего-озером корелы рубили да сюда приплавили. Стены же рубили из кело — вековую сухостойную сосну везли тоже из-за Онего.

За почти два полных века дому особо ничего не сделалось. Заменили за это время лишь потемневшие простенки меж узких окон да под входное высокое крыльцо новый бревенчатый сруб подвели. Лонись был Савва с отцом тут на охоте. С целую неделю жили то в Зваде, то вверх по течению Ловати на лодках ходили. Так заодно и новую тесовую кровлю на избе настелили. Работали на усадьбе, конечно, подневольные холопы, но кое-что знатный боярин с Саввой и своими собственными руками сработали. Тот же охлупень из корневой кокоры, с искусно вырезанной на конце головой коня, Петембуровцы из самого Новгорода на сойме привезли. Сами вдвоем его на коньке крыши и установили.

В конце улицы новеньким забором обнесена была и небольшая часовня. Дверь в часовню оказалась запертой на замок, и Савва, обойдя бревенчатые стены, оказался у края большой широкой реки. Правда, у реки этой ни привычного истока, ни устья заметно не было — длинное, с полверсты, узкое озеро. Он сразу смекнул, что это и есть тот самый выкопанный участок новой Порусьи. Он не бывал в Русе с прошлой зимы, и все произошедшие здесь за лето перемены сразу бросались в глаза. «Саженей двадцать в ширину будет, — на глаз прикинул он его. — Надо же будет как-то прибывающую воду отсюда убирать, чтобы по весне дальше русло копать, — тут же подумалось ему».

Повсюду на земле валялись в беспорядке брошенные инструменты. Железные кирки, лопаты, тачки и прочие приспособления лежали повсеместно. Тут же вдоль глинистого берега сиротливо стояли телеги, на которых работники вывозили выкопанную землю. «Надо бы тут навести порядок и всё прибрать в амбары, — рачительно подумал Савва. — Зимой всё это потребуется».

У забора церквушки, почти на краю крутого обрыва будущей новой реки, стояла небольшая лавчонка. Савва подоткнул под себя подол прикрывавшей сверху суконный кафтан дорожной свиты и присел. От свежих, еще не просохших сосновых древков, из которых была наспех сделана ограда, исходил приятный запах смолы. Откинувшись спиной к стене частокола, он неторопливо обвел взглядом всю округу. Глядя на еще не заросшие травой земляные валы, что чернели по обе стороны глубокого канала, он на мгновение представил, как в летнюю удушливую жару, в окружении туч комаров и мошкары, надрывались тут люди.

— Да уж, — только и вымолвил он негромко, не удержавшись, то ли от искреннего восхищения, то ли от сострадания.

Его внимание привлекли торчавшие далеко за новым руслом невысокие, совсем еще свежие кресты. Их оказалось так много, что самые последние из них скрывались аж за горизонтом. От увиденной мрачной картины Савве стало не по себе. Он догадался, что это — кладбище тех несчастных душ, которые забрал с собой недавний мор. «Боров воротится из Заволочья, так всё ему расскажу», — вспомнил он о своем двоюродном брате.

Не одна зимняя погода занимала сейчас его мысли. Строгий отец все чаще и чаще стал заводить разговор о возможной скорой женитьбе младшего сына.

«Хорошо Борьке! Уехал в Заволочье. Живет, поди, там в удовольствие, и никто ему против его воли невест не навязывает, — рассуждал Савва, провожая взглядом стайку припозднившихся с осенним перелетом уток. — А тятя уже не первый раз про Фёклу разговор заводил. И что только он в ней нашел? Лицом сплошь конопата, а вширь раздалась — в один обхват руками не возьмешь! Ну и что с того, что она из знатного рода? Сам-то тятя вон покойную маменьку взял вовсе не из боярской семьи. С Севера ее в Новгород привез. Не раз хвастал перед гостями, когда крепкая медовуха в голову ударяла. Говорил, что лучше чудинских жонок на всем свете нет! Особенно тех, что за Нево-озером и Онего живут. Сам-то вдругорядь не женится, небось. Да и старший брат Твердослав до сих пор бобылем ходит, и ничего. А меня вот отчего-то обязательно женить надо! Сдались тяте его будущие внуки! А Борька? Вечно этот Боров хитрый в стороне отсиживается, когда меня в оборот берут».

Отец рассказывал, что они с Борисом родились в одну и ту же ночь. Мать Бориса, покойная тетка Домина, приходилась родной сестрой матери Саввы, Маремьяне. Обе они были не славянских кровей, а взяты в жены Юрием Петембуровцем и Исайей Фотиевым во время их ратного похода по северным волостям. Девушки были дочерьми одного из тамошних местных старейшин. Они сразу приглянулись молодым боярам. Долгого спора, кому и какая девица больше по душе, у друзей не стояло. Как-то само собой сразу выяснилось, что Исайе по нраву пришлась старшая Муча, а Юрию Дмитриевичу приглянулась черноглазая Сима. По приезду в Великий Новгород сестер крестили и дали им новые христианские имена. С того времени мать Саввы стали звать Маремьяной, а Борькину родительницу — Доминой. Обе они поначалу славянского языка не знали и стали говорить на нем лишь много времени спустя. Писать и читать они так до конца дней и не научились. Местный дьяк тогда ворчливо сказал, что женщин-чудинок учить грамоте бесполезно, ибо они к умственному труду от природы не приспособлены. Настаивать на обучении никто из мужей и не стал: по дому молодые хозяйки управлялись исправно, а что еще хозяину для счастья нужно?

Домина после нескольких лет бесплодного замужества наконец-то забеременела, но рожала тяжело и с муками. Долго младенец появиться на свет не мог, оттого и преставилась несчастная, едва новорожденный появился на свет. Бориса, как потом нарекли младенца, принесли в дом Петембуровцев, где к тому часу Маремьяна в первый раз кормила грудью своего недавно обмытого в мыльне сына. Отец никогда не говорил Савве, почему с тех пор Борис все время жил и рос в их семье, и лишь время от времени Фотиев забирал сына к себе. Сам Исайя Василич вскоре после кончины Домины женился на купеческой дочке, но общих детей они с новой женой так до сих пор и не завели.

Ну, а Савва в детстве и не спрашивал никогда, отчего Борька постоянно живет с ними, а не в доме Исайи. Живет — да и пусть себе живет, думал он, ведь вдвоем куда веселее. Со старшими-то братьями не больно наиграешься. Старший Твердослав был его на десять лет старше, а погибший Мстислав — на шесть, как с такими взрослыми парнями в лапту или битки поиграешь? У них вечно были какие-то дела да заботы. Лишь добрый Любомир, который всего на два года раньше него на свет родился, был тем, кто всегда охотно с ним и с Борькой возился в усадьбе. Как же они горевали вместе с Борисом, когда пришла весть о его нелепой гибели на медвежьей охоте!

Еще Савва знал, что в ту самую метельную ночь, когда он родился, умер его дед — Дмитрий Пороманович Петембуровец. О нем ему мало что родители рассказывали. Мать совсем ничего не говорила, а отец каждый раз, когда Савва с любопытством о дедовых делах справлялся, коротко отвечал: «Работал». Единственное, что парню удалось узнать, так это то, что дед перед тем, как преставиться, всё справлялся у повитухи, не появился ли кто-то на свет. А когда услышал весть о рождении внука, довольно покачал седой головой, прикрыл глаза и больше их уже никогда не открывал.

***

Тут Савва заметил на пожухшей траве кресало. Хотел сначала отпихнуть его сапогом, но передумал и нагнулся, чтобы его поднять. «Кто-то, видать, из ватажников обронил», — подумал он, пытаясь поднять огниво с земли. В этот самый момент из ворота рубахи вместе с нательным крестиком наружу выскользнула фигурка костяной рыбки. Прочные нити надежно удерживали их на шее от случайной потери. Он одной рукой ухватил огниво, а другой сгреб в кулак крестик вместе с рыбкой. Поцеловав каждый оберег отдельно, парень сунул их за пазуху.

— Хранители вы мои, — прошептал Савва и ласково погладил их сквозь полотно рубахи.

В самом нательном крестике ничего необычного не было. Простой серебряный крест на черном плетеном шнурке-гайтане, какие надевали боярским сыновьям при крещении. У малолетних дочек боярских крестики были чуть поменьше и поизящнее. И вешали их обязательно на нарядные цветастые тесемочки. Правда, потом крестик у тех и у других младенцев снимали. Висели они или лежали в сундуках у родителей до поры до времени, а вернее, пока чадо их разумным и смышленым не станет, дабы по глупости своей детской тот крестик в рот совать не начало.

А вот с костяной рыбкой, история была давняя. Даже древняя — но такая, что сильно сказалась на всей Саввиной судьбе и не только на его собственной. Во многом этот талисман предопределил всю его дальнейшую жизнь, и вспоминал молодой боярин о том каждый раз, когда дотрагивался до своего необычного оберега.

Едва Савве исполнилось семь лет, мать Маремьяна сняла висевший над его постелью серебряный крестик на тоненьком витом шнурке, подошла к сыну и сказала:.

— Теперь носи его не снимая, сынок. Теперь береги его всем сердцем, а он будет свято беречь тебя.

С этими словами она повесила его на шею сыну и перекрестила. Савва тогда воспринял блестящую серебряную вещицу как забавную новую игрушку. Согласно и послушно кивнув головой, он недолго повертел крестик в руках и сразу забыл про него. Все-таки вызволить упрямого кота из-под печи, которого сам же туда со смехом и загнал, мальчишке было намного интереснее, чем маленькая серебряная вещица на шнурке.

К огромному его разочарованию кота удалось вызволить из-под пода довольно быстро. Не успел еще Савва толком придумать, чем бы ему заняться дальше, как пришла служанка Солка и сказала, что в горнице на верху терема его ждет отец. С суровым отцом — не с испуганным котом, тут шутки плохи. Савва бегом взлетел по скрипучей лестнице на второй этаж и порывисто распахнул тяжелую дверь в покои. Шагнув внутрь просторной горницы, он замер и с легкой опаской посмотрел на родителя.

Отец сидел у дубового стола, держа в руках небольшую берестяную коробку. Юрий Дмитриевич подозвал Савву к себе и достал из нее две маленькие костяные рыбки. Те были искусно связаны меж собой тонкими металлическим колечком и походили на сухие резные листочки.

— Подойди ближе, — негромко проговорил боярин.

Он достал из той же коробки прочный шелковый шнурок, продернул его сквозь колечки и крепко связал узлом концы.

— Листочки маленькие, тятя, — подойдя к отцу, удивленно произнес Савва. — Я такие же у тебя раньше на шее видел.

— Мать крестик на тебя уже повязала? — не обращая внимания на замечание сына, строго спросил тот.

— Ага, вот он, — Савва вспомнил о материнском подарке и попытался вытащить крестик из-за пазухи наружу.

— Ладно, ладно, — боярин махнул широкой ладонью, прерывая затею сына. — Вот это тоже вместе с ним на груди носи. Будешь снимать, только когда в мыльню пойдешь.

— А у Борьки тятя Исайя мыльню баней зовет. Говорит, что так правильно.

— Пусть Фотиев ее как хочет, так и зовет, а я с малых лет в мыльню ходил, в ней меня и обмоете, когда мой земной черед придет! — повысил голос Петембуровец. — Понял ли ты?

Савва кивнул. Отец одной рукой притянул сына к себе, а другой накинул шнурок с костяными рыбками ему на шею.

— Увижу, что снимаешь без надобности… — он строго, исподлобья посмотрел на сына. — Лучше тебе и вовсе не знать, что тогда будет.

Савва, не зная, как быть и что отвечать, только робко пожал худыми плечами.

— Ладно, слушай, что скажу, — Юрий Дмитриевич приподнял сына и усадил к себе на колени. — Это не просто игрушки, это наш родовой оберег. Знаешь ли ты, что такое оберег?

Савва отрицательно покачал головой.

— Ладно, подрастешь — сам всё узнаешь. Он будет тебя оберегать от всякой лихой беды. В общем, носить его нужно постоянно, чтобы не болеть и без времени не помереть.

Боярину показалось забавным такое простое объяснение для ребенка. Он погладил густую бороду и заметно улыбнулся.

— Эти самые рыбки носил твой давний дед. Его звали тоже Саввой, и он был настоящим, славным воином. Оберег этот верно спасал его в жестоких боях с врагами, надежно оберегал в лесу от дикого зверя и от злых болезней. Тебя назвали в честь него. Не срами святое имя и весь наш род. А оберег этот я сам носил, отец мой носил, его отец носил — все наши предки его на груди держали. Дед твой, Дмитрий Пороманович, перед самой смертью сказал, что имя твое этот оберег будет охранять много веков, и память о тебе будет жить вместе с ним.

Савва тогда мало что понял из того, что отец толковал о вековой памяти, а потому спросил о вещах, которые виделись ему самыми простыми и понятными.

— Тять, а ты сам-то отчего перестал оберег носить? А как же Мирек с Мстишей? А старший братик? Они-то как без родовой защиты останутся?

— О том, сынок, не беспокойся. Оберег у нашего рода всего один, и его по завету должен носить самый младший сын, едва ему исполняется семь лет. Так этот талисман через него будет и всех остальных братьев в доме оберегать.

— А как же Борька?

— Что Борька?

— Его-то кто оберегать станет?

— Ты, — спокойно и веско ответил отец.

— Я? Но как? Я ведь еще совсем маленький!

— А ты ему одну костяную рыбку отдай, — Петембуровец хитро, с прищуром посмотрел на удивленного сына. — Вы ведь, считай, в одну ночь на свет родились. Значит, оба одинаково в нашей усадьбе младшие.

Савка замялся, растерянно переминаясь с ноги на ногу и не зная, как поступить. Отдать одну? Но ведь рыбки такие красивые. А может, тятя просто хитрит и беззлобно смеется над ним? А если говорит всерьез? Мысли в детской голове путались, никак не складываясь в понятный ответ. А вдруг он отдаст оберег, а разгневанный отец его потом накажет? Он ведь только что строго наказал, что родовой талисман должен носить лишь младший сын. И если он его сам снимет, то…

— Я отдам, тятя! Пусть и у него своя рыбка будет, — наконец решился он. — А когда Боря из дома дяди Исайи вернется?

Савва с тайной тревогой посмотрел в лицо отцу, боясь, что сказал что-то не то.

— Молодец! — громко похвалил Петембуровец сына, искренне обрадовавшись его решению.

Глаза у отца блеснули. Было заметно, что ему очень хочется сказать мальчику что-то еще, но он никак не решается. Юрий Дмитриевич вздохнул, ласково потрепал сына по голове и произнес уже совсем другим голосом:

— На том и закончим пока разговор. Стоян выдаст тебе сегодня малый лук со стрелами. Теперь ты у нас настоящий сын боярский. Отныне будешь ратному делу учиться. Стоян станет обучать тебя метко стрелять и с конем управляться.

— И Борю тоже учить станет?

— И Борю. Ну, как только увидитесь с ним.

Непредсказуем был Юрий Дмитриевич в своем поведении. То суров и сух в общении, то становился мягок и добродушен. И неважно было, дома ли он среди близких находится или на вече с другими горожанами общается. К сыновьям же своим он неизменно относился со всей строгостью — суров и излишне требователен был с ними, скуп на похвалу. А вот дочерей откровенно баловал. Зато когда житейскими да ремесленными премудростями с мальчиками делился, словно оттаивал душой, становился мягок и терпелив. Времени на науку он никогда не жалел.

Один примечательный случай запомнился Савве на всю жизнь. Ему, пятилетнему мальцу, отец подробно о кокоре рассказывал. И делал это не забавы ради, а как опытный ремесленник своему ученику. Он и про то, как корневище в судостроении используют, подолгу говорил, и даже не поленился — сводил сына на берег к мастерам, где тот смог увидеть постройку сойм воочию. В другой раз ходил он со старшим сыном Твердославом к умельцам, что прялки точат из той же части дерева. На потеху соседям Юрий Дмитриевич сам ползал на крышу своего дома, откуда громко, на всю улицу рассказывал маленькому Савве про массивное бревно-охлупень, которое тоже из кокоры делали. И вот однажды Савва указал отцу на ножки амбара, что стоял в углу их боярского двора, заявив, что те тоже сработаны из корней. Отец тогда остался очень доволен сыном и побаловал его сладким медовым пряником.

Не забыл Савва о своем обещании. При первом же удобном случае он вручил Борьке одну рыбку-оберег. Сам на шелковый шнурок ее надел, сам и на шею брату повесил. А тот носил оберег с великой гордостью. Особенно радовало его то, что у них с Саввой рыбки были одинаковые. Были ведь у мальчишки прежде мысли в отношении их равенства с Саввой — думал иной раз, что он младшему Петембуровцу вовсе не ровня. Но теперь все детские сомнения рассеялись: раз родовые обереги одинаковые, значит, и они отныне равные во всем.

Борис в раннем детстве был крупным, даже излишне пухлым ребенком. Оттого и звал его Савва в шутку Боровом, сравнивая с упитанными бычками, которые водились у них в хлеву. Савва же, наоборот, рос худеньким и самым маленьким среди сверстников. Но к шестнадцати годам все круто переменилось. Парень вымахал ростом в два аршина и семь вершков, чуть погрузнел и заметно раздался в плечах.

Большой с горбинкой нос, густые черные волосы, спадающие на широкий прямой лоб, и коренастая богатырская стать заметно выделяли его среди посадских отроков. И руки — крепкие, с широкими твердыми ладонями, но в то же время удивительно мягкие и ласковые. Да и взгляд у него стал как у покойного деда Дмитрия Поромановича — не такой, как у Юрия Дмитриевича, недоверчивый и настороженный. Хоть и молод еще Савва, а глазами своими карими смотрит с легким прищуром пристально, будто все твое скрытое нутро хочет рассмотреть. Ложь от чистой правды он отделяет не задумываясь.

Борька же с годами заметно похудел и вытянулся вверх. Став на голову выше Саввы, подросток с темно-русыми волосами и темно-зелеными глазами тоже обличьем своим стал к отцу гораздо ближе. На его бледном широком лице выделялись такие же слегка выпученные глаза и чуть оттопыренные уши. Хотя определенное фамильное сходство было у него и со старшим Петембуровцем — не зря простой народ на посаде подмечал, что они с Исайей Фотиевым на родных братьев похожи. А кто из заезжих людей близко их не знал, так и вовсе думал, что они и есть родные братья. Исайя, отлично зная о том, лишь весело балагурил да посмеивался, а вот Юрий Дмитриевич подобных разговоров не принимал и старался при людях о том не заговаривать.

— А может, Юрий, у нас тятенька один был? — иной раз беззлобно потешался Фотиев, когда они сидели за медовухой. — Как думаешь, твой или мой общий-то? — забавлялся он.

Петембуровец его шуток никогда не поддерживал.

— Ты бы лучше свою дальнюю волость проведал, чем попусту лясы со мной точить, — сурово отмахивался он от свояка.

— Прав ты, верно, — соглашался тогда Исайя, и на том всякий разговор о родстве у них заканчивался.

Свою покойную мать Савва не очень хорошо помнил — так, отдельные случаи, связанные с ней в детстве. Порой ему даже казалось, что о том ему кто-то позже рассказал, а не сам он их помнит. Но вот то, как серебряный крестик ему на шею она повесила, парень помнил отчетливо. И то, как чудскому языку своему терпеливо и настойчиво учила их с Борькой, тоже не забывал. На этом говоре он после того частенько беседовал со служанкой Солкой, да и с другими чудскими ребятишками. Кто только не проживал тогда в Великом Новгороде: и гордые корелы, и вепсы, и лесные люди води. И даже родные матери тоймичи — и те в посаде жили. Все они жили вольно не только в дальних волостях, но и в самом Новгороде, и считались они полноправными новгородцами наравне со славянами.

Ему едва исполнилось десять лет, когда мать скоропостижно умерла. Сейчас он и не помнил толком, что и как тогда стряслось. Осталось лишь в детской памяти, что в те летние дни все челядинцы в усадьбе в черном ходили, а детей на улицу не пущали. Те же взрослые, что дома сидели, всё испуганно про безжалостный мор говорили да много хорошего о матери его, Маремьяне, вспоминали. Потом, много позже, Солка поведала ему, что черная болезнь тогда свирепствовала по всей округе и унесла великое много народу новгородского. Сейчас лишь узкий кожаный ремешок напоминало Савве о матери.

Когда младшему Петембуровцу пошел тринадцатый год, Солка отозвала отрока в сторонку и тихо сказала:

— Ты стал теперь уже совсем взрослый, Савва. Когда мать твоя Маремьяна умерла, я сняла с ее руки этот ремешок, который она носила. Маремьяна мне рассказывала, что такие памятные пояски у них надевали матери своим детям. Храни его свято как память о родительнице и обо всех ее древних предках. На нем чудскими знаками-пасами помимо ее собственного имени вырезаны и имена ее родителей.

— А у Борьки отчего нет такого? — удивился малец.

— Так когда Домина померла, никто в суматохе о том, видно, и не подумал. Похоронили несчастную вместе с ее пояском. А я его у нее при жизни на руке не раз видела.

С тех самых пор и носил Савва среди других мужских украшений кожаный ремешок, храня память материнского рода.

***

Раздавшиеся позади тяжелые шаги вывели Савву из задумчивости. Он неторопливо повернулся и увидел старшего своей лодочной ватаги. Никодиму, как звали этого подневольного человека, было чуть за сорок лет. Родовой фамилии у него то ли вовсе не было, то ли он ее никогда не называл, а потому на все знали его лишь по необычному прозвищу — Подкова. Крепко сбитый, почти без шеи и с огромными кулаками, мужчина это имя оправдывал в полной мере. Силы бывший бортник был необычайной: ему ничего не стоило голыми руками загнуть толстый металлический прут и даже не вспотеть при этом.

Но не все время Никодим в холопах был. Хозяйство когда-то имел свое, бортничал в лесах неплохо, ароматный мед и чистый воск Петембуровцам исправно поставлял. Но в какой-то момент не смог он с тяжелой княжеской податью справиться. Выдался тогда совсем неурожайный год у диких пчел, вот всё его хозяйство и ушло в счет уплаты недоимки. А самого Никодима за долги в холопы к Петембуровцам определили. С тех пор он, как и многие другие разорившиеся люди, в работниках на боярском дворе состоял.