Савва и Борис

Однако дующий доселе шелоник резко стих, а речная гладь впереди оказалась забита густой шугой. Налетевший ледяной северяк тут же укротил былую прыть юрких ушкуев и шедших следом за ними груженых сойм. А поваливший снег глухим одеялом буквально накрыл речную гладь. И сразу стало темно. Передние легкие лодки остановились в ледяной каше так внезапно, что идущие следом суда, дабы избежать меж собой столкновений, едва успели поспешно сбавить ход. Течение Волхова теперь не помогало, а только мешало. Лодки исгрудились, упираясь в образовавшийся плотный снежный затор. Мешая друг, гребцы отчаянно старались выровнять нарушенный строй, но простой маневр дался им непросто. Наконец ушкуи кое-как расставились по местам, а соймы послушно вытянулись вслед за ними.

Передние легкие лодки попытались было идти галсами, ловя в паруса больше мешающий, чем помогающий ветер. Однако густое снежное месиво сводило все их попытки на нет. Пришлось лодочникам поспешно спустить паруса и что есть мочи налечь на весла. Караван с великим трудом, но все же тронулся с места. Расталкивая бортами сжимающую со всех сторон снежную кашу, лодки набирали ход. Словно огромный, сошедший со своего места остров из белого снега и кораблей двинулся по темной реке.

Прошла минута, другая. Кормщики, отбросив ставшие ненужными тяжелые рули, громко, что есть мочи, скандировали извечное:

— Хоп! Хоп! Хоп!

Сидящие за веслами, засучив рукава, мощно упирали их древки в ледяную воду родной реки. Еще недавно раскрасневшиеся от мороза лица теперь стали бурыми от жаркого пыла разгоряченных работой тел. Пот крупными каплями проступил сквозь задубевшую кожу. Вспухли на натруженных руках жилы, вздулись на бугристых шеях синие вены. Казалось, вот-вот они взорвутся от этого нечеловеческого напряжения. Широко раскрытые рты жадно хватали морозный воздух, согревая его в себе и выпуская обратно густые клубы белого пара. Гребцы, словно живые маятники, качались взад и вперед вместе с обледеневшими веслами.

И не было сейчас среди них вторых или первых. Не осталось в тот миг слабых духом. Все былые весельчаки и душою ранимые мужики остались у холодного Илмеря. Рулевые кормщики уже не могут спокойно сидеть и войдя в раж, во весь рост стоят на ногах. От возбуждения вожатые лодок сбросили свои шапки и машут в такт веслам руками.

— Хоп! Хоп! — разрывают округу их охрипшие голоса.

И нет в тех ушкуях и соймах ни у кого сомнения, что стихия сможет их остановить. Остров из деревянных лодок и снежной шуги превратился в настоящий живой таран, разбивающий всё на своем пути. Над ним в свете лучей заходящего солнца повисло плотное облако испарины. И чем дальше двигалась флотилия, тем оно становилось все больше. Шесть верст ледяной каши отмахали мужики на одном дыхании! И вот уже впереди в сумерках отчетливо виден Великий мост, что надежно соединяет Софийский и Торговый новгородские берега.

Савва далеко не первый раз ходил в водные походы. Не первый раз был он свидетелем того, как в минуты смертной опасности люди объединялись, становились одним целым. Но в этот раз увиденное его потрясло. Такого яростного желания жить и ради этого победить стихию ему прежде видеть не доводилось. Он и сам не сидел сложа руки. Как и другие кормщики, стоял лицом к ветру и громко кричал:

— Хоп! Хоп! Хоп!

Когда караван причалил у Торговой площади, Никодим Подкова, видя состояние боярина, бережно похлопал его по плечу. Глядя в туманную речную даль, так же, как несколько дней назад в Русе, он тихо сказал:

— Сидеть-то нынче, Савва Юрьевич, хуже, чем робить…

Савва посмотрел на него и, встретившись взглядом, понял, что не сплоховал в походе.

Следующий день ничем не напоминал предыдущий. Будто и не было вовсе вчерашней непогоды. Словно раскрасившее с утра городские улочки солнце было совсем не тем, что вчера безжалостно бросило Савву с его ватагой на растерзание снежной буре. Скрылось светило за Варяжским морем, оставив изнуренных людей на воде во власти тьмы и ледяной Морены. А утром вернулось как ни в чем не бывало, не извиняясь и не прячась за тучами. Взошло оно над теми, кто накануне одолел речную стихию. Пригрело тех, кто остался вчера без тепла. Отблагодарило за стойкость и отвагу тех, кто сегодня нуждался в солнечном тепле больше, чем кто-либо другой.

Слнечный луч скользнул по покатому верхнему бревну стены и опустился чуть ниже. На гладко строганном боку соснового венца он тоже задержался ненадолго и плавно покатился дальше. Здесь на его пути оказалась черноволосая голова спящего парня. Яркий свет мгновенно залил лицо молодого человека. Тот недовольно поморщился во сне и отвел голову в сторону. Но не тут-то было. Солнце чуть выше поднялось над горизонтом, и его свет послушно последовал за спящим. Желтое пятно скользнуло по подушке и вскоре снова его потревожило.

Савва нехотя открыл глаза, но, ослепленный ярким светом, тут же зажмурился и прикрыл лицо ладонью. «Вот так бы вчера светило», — подумал он. Его мысли прервал спокойный голос старшего брата Твердослава.

— Ну, что, проснулся уже? — негромко спросил тот.

Он зашел в покой к Савве с минуту назад и теперь наблюдал, как младший брат безуспешно пытается уклониться от вездесущего солнечного света.

— Нет, — буркнул тот, не убирая руки со лба. — Сплю еще, — сонно добавил он.

Твердослав неторопливо прошел к широкой дубовой лавке, присел и внимательно обвел взглядом избу. Он уже и не помнил, когда в последний раз сюда заходил. До сегодняшнего утра никакой надобности в том у него не водилось. Его собственные покои располагались на первом ярусе терема. На втором этаже ему делать было решительно нечего, да и общие хозяйственные дела редко приводили его сюда. Чаще всех в этих верхних покоях бывала в прежние годы покойная мать Маремьяна. Она частенько засиживалась здесь по вечерам, разговаривая с младшим сыном. Но после ее кончины тут редко кто бывал из домашних. Рядом с Савкиной светелкой располагались скромные покои верной служанки Солки. Следующая же изба на ярусе совсем пустовала. В ней раньше жили их средние покойные братья, и после их смерти тут так никто больше и не поселился.

Изба у Саввы была светлой. В стене, что выходила прямо на юг, было прорублено два небольших окна. Занавески отсутствовали, и сквозь дорогие заморские стекла внутрь покоя легко проникал дневной свет. Кроме стоявшего у противоположной стены постели, в светлице имелся еще массивный стол. Он стоял у окна и служил Савве в в качестве подставки под тяжелый медный шандал. Тут же на столе лежала кучка восковых свечей, а рядом со столом стояли два деревянных кресла. На спинке одного из них покоилась небрежно брошенная с вечера одежда. Несколько вбитых в стену кованых спиц заменяли Савве вешалку, но, кроме шубного суконного кафтана, другого платья на них не висело.

Рядом на подставке стояло большое зеркало в резной раме, и еще одно, чуть поменьше размером, висело прямо на входной двери. Тут же у двери проходил каменный дымоход от большой печи, что топилась на первом ярусе терема. Исходящего от него тепла явно не хватало в зимнее время, и Савва обычно в такие морозные дни перебирался в теплую избу, что осталась от покойного деда на нижнем ярусе дома. От окна, у которого стоял стол, вдоль стены до самой постели тянулась широкая лавка. На ней, как и на других скамьях усадьбы, лежали красивые шкуры лесных зверей. У самого изголовья на лавке стоял стеклянный привозной кубок с чистой водой.

— Ты чего тут высматриваешь? — спросил Савва.

Настойчивый солнечный луч миновал Савину постель, и тот теперь лежал с открытыми глазами, наблюдая за старшим братом. Твердослав потрепал свои длинные темно-русые волосы, взглянул на брата и добродушно усмехнулся.

— Ничего тут у тебя с годами не меняется, — негромко промолвил он. — Ты на зиму-то вниз к нам перебираться думаешь? От трубы этой тепла совсем немного идет. Или, как в прошлую зиму снова бегать в дедову избу греться? Гляжу, бородку себе отпустил. Жидковата она у тебя только, но со временем, думаю, вполне окладистая будет.

— Ну, уж точно не такая редкая козья, как у тебя, — хмыкнул Савва. — Ты зачем пришел-то? — снова спросил он, присаживаясь на постели и свешивая босые ноги.

— Тятя к себе звал, — ответил Твердослав, лениво поглаживая свою бородку. — Святую заутреню ты нынче проспал.

— А где он сейчас?

— Внизу сидит. С Боярского совета только что пришел.

И только в этот миг Савва понял, что не видел родного брата с тех самых пор, как тот вместе с владыкой-епископом и городскими послами уехал на переговоры в Москву.

— Ты когда сам-то вернулся? Слава Богу, что живой да невредимый, а то тут на посаде наши бедовые головы уж чего только не навыдумывали!

Твердослав лишь спокойно пожал широкими плечами:

— Скоро думы думаются, а…

— Знаю, знаю твою присказку, — прервал его Савва. — Да не скоро в пустом леднике мыши заводятся!

Твердослав снова неопределенно пожал плечами:

— Помнишь, стало быть, что покойная матушка говаривала?

— Так ты когда вернулся? — снова поинтересовался Савва.

— Одевайся живее да спускайся вниз. Там обо всем и поговорим, а то не хватало еще, чтобы тятя сам за тобой поднялся. Шуму тогда не оберешься. Заутреню ты уже проспал, так не хватало еще, чтобы и обедню пропустил.

— Ла-а-дно, — сладко зевая, согласился Савва и стал натягивать холщовые порты. — Вот заладил: проспал да проспал! А сам-то ты до того, как в приходскую церковь податься, неужто за всю жизнь безгрешным был? Всё только по Божьей правде жил? Час-то хоть какой сейчас?

Твердослав кивнул на стену, на которой распоряжалось яркое солнце. Крепкие бревна над встроенной лавкой были тонко и аккуратно исчерчены железным писалом. Рядом с этими замысловатыми линиями стояли старинные числовые знаки и буквы. Такие домашние солнечные часы были устроены во всех жилых избах усадьбы, в которых стояли постели. Если на улице полыхало солнце, то по его следу на стене можно было узнать время.

Савва повернулся и быстро нашел взглядом нужную линию, рядом с которой стояла четкая надпись «Декабрь». Солнечный след как раз пересекал ее в том месте, где была выведена глубокая отметка дневного часа.

— Да, — словно читая мысли младшего брата, негромко проговорил Твердослав. — Три полных часа уж как солнце над встало. Говорю же, что тятя тебя к себе зовет. Скоро уж снова за стол садиться будем, а он только про время спрашивает!

— Да ладно тебе ворчать! Ты чего, сам не видел, в какой час я вчера лег? — возмутился Савва.

Твердослав укоризненно покачал головой и тихо произнес:

— Я видел только, как Подкова три часа назад коня в упряжь запрягал, — произнес он и вышел из покоев.

Савва понял намек брата, обвел взглядом избу и пошел к двери. Он спустился по лестнице вниз, вошел в просторную теплую трапезную и, подняв глаза к старинным образам в красном углу, размашисто перекрестился двумя перстами. В избе, помимо усевшегося на лавку под божницей Твердослава, вовсю суетились верная служанка Солка с младшими сестрами-двойняшками — Марфой и Февроньей. Девушки были одеты в праздничные яркие клетчатые сарафаны из домашней льняной пестряди, надетые поверх светлых холщовых рубах, а работница Солка, как обычно, была в своём скромном сером платье.

— А где же тятя? — спросил Савва.

Солка, услышав вопрос молодого барича, остановилась.

— В огороде, у калитки он сейчас, — негромко отозвалась она. — Даньслава Росича пошел к воротам встречать.

Женщина дошла до стола и поставила в самый центр большую глиняную миску с крупными кусками отварной рыбы.

— У нас что, пир намечается? — усмехнулся Савва, оглядывая яства. — Угощение затеяно по случаю моего счастливого возвращения с солеварен? А, Марфа, угадал ли?

— Доброго утречка тебе, братец, — звонко хихикнула та и скрылась за глухой перегородкой у печи.

Савва обхватил за плечи проходившую мимо Февронью:

— По какому такому случаю стол едой завалили?

— Отвяжись ты, Савва, ради Бога! Не до твоих шуток нам сейчас, забот много. Тятя нам ничего не сказывал, — девушка ловко выпростала руку из объятий брата и пошла дальше.

— Не знал я прежде, что боярин Росич у нашего тятеньки стал лучшим другом, раз в честь него такое богатое угощение затеяли. Праздника великого сегодня нет, кабыть, — продолжал удивляться Савва.

Женская половина, словно и не слышала его слов, продолжая носить на стол закуски.

— Ты спрашивал, когда я вернулся? — подал голос Твердослав, без интереса наблюдавший за происходящим в избе.

Савва взглянул на иконы, что стояли на божнице, и присел рядом с братом.

— Шкур соболиных на лавках зачем-то настелили, — недоуменно заметил он, поглаживая мягкий ворс. — Солка, а куда бобровые-то дели?

— Тятя в зимнюю избу вынес, — ответил Твердослав вместо работницы.

Заметив вопрос в глазах Саввы, он в ответ лишь недоуменно пожал плечами.

— Так когда вернулся? С хорошими ли вестями? Или о том тоже никто не знает? — усмехнулся Савва.

В этот момент на улице послышалось лошадиное ржанье. Твердослав нагнулся через стол и посмотрел в окно.

— Даньслав Лукич пожаловал, — проговорил он.

— О, ну тогда нескоро, значит, придут. Пока они снова все свои дела обсудят, я успел бы еще подремать. Ну, так как съездил, брат-дьяк?

— Всё ты, Савка, будто посмеиваешься. Уж, слава Богу, лет-то тебе немало, а всё как мальчишка.

Улыбка сошла с Савкиного лица. Он вытащил из стоящей рядом на столе миски соленый рыжик и, повертев в руке, хотел было сунуть в рот.

— Савка! — раздался голос Марфы. — Потерпеть, что ли, не можешь? Оголодал спросонья-то?!

Савва положил гриб обратно и показал сестре язык.

— С плохими вестями, брат, мы вернулись. Отказал князь в челобитной. Не услышал нас Бог. Долго ждали решения. Отказал. Не хочет миром с нами жить. Не хочет Подвинье вернуть.

— Как так? — Савва не смог скрыть удивления. — Митрополит сам просил приехать в Москву!

Твердослав, погладив свою неказистую бородку, встал и повернулся к божнице. Перекрестившись, опустился на лавку.

— А ты в святом наряде будто старше стал. Не замечал раньше. Будто мужик настоящий, — произнес Савва.

— На всё воля Божья, брат. Ты бы руки жиром помазал. Морозом хватануло, видать. Слышал, как Никодим тяте вчера рассказывал о походе. Бог вам помог. Три года назад Волхов ватагу прибрал таких отчаянных.

— И Бог не помог? — съязвил Савва.

— Уймись, богохульник!

Твердослав снова встал и перекрестился на иконостас.

— Ты о себе говори, Славка, — отмахнулся Савва. — Мы неделю всего в Русу ходили, а вы вон сколько! И, небось, не сладкий мед московские бояре вам пить предлагали? Зубами-то они, чай, поскрипывали?

— Савка, ты бы сходил за тятей, а то у нас уже все готово, — проговорила выглянувшая из-за заборки Марфа. — Ругаться будет отец, коли остынет.

Савва лишь махнул рукой:

— Коли хочешь без обеда остаться, так иди да сходи, — ответил он сестре и повернулся к брату. — И чего теперь? Сами же москвичи нас позвали. Позвали, чтобы отказать? Так, получается? Странно как-то всё это.

— Позвали по святительским делам, — вздохнул Твердослав. — Совет лишь приурочил своих послов к тому. Митрополит Киприан владыку Иоанна хорошо принял, обо всем они договорились. Теперь Святой Софии много легче будет. Потом наш владыка сам у великого князя был, просил о мире. И послы наши с челобитной к князю ходили. Да только напрасно все оказалось — не уступил князь. Много я пережил за исход того дела, много душевных сил там оставил. Очень не хотелось новой вражды с князем, молился я денно и нощно. От того, видать, и потемнел лицом. И еще одна весть худая — владыка обратной дорогой застудился. Как он в речной воде оказался, никто не заметил. Хорошо хоть, спасли вовремя, два дня потом согревали. А по приезде в Новгород в жар его бросило, вчера только оклемался.

— Вернулись-то вы когда?

— Я разве не сказал сразу? Так на другой же день после того, как ты в Русу за солью ушел.

— Что теперь будет? Воевать с Москвой станем?

— Не знаю, брат. Как вече решит, так и будет.

— День его проведения уже определен?

— Пока нет…

В этот момент в сенях послышался хриплый кашель и громкие мужские голоса. Дверь в избу распахнулась, и на пороге показался раскрасневшийся на морозце Юрий Дмитриевич.

— Проходи, Даньслав Лукич, будь гостем, — проговорил он, приглашая гостя. — Отведаем, чего Бог послал.

Однако на приглашение первой в избу вошла дочка Даньслава Лукича Росича. Она окинула взглядом домочадцев и отошла от двери, уступая дорогу отцу. Тот откашлялся, вошел внутрь натопленной избы и притворил дверь. К вошедшим тут же подскочила Солка. Она взяла у мужчин тяжелые шубы и развесила на вешалках. Затем подала чистые полотенца и указала рукой на рукомойник. Ульяна, как звали младшую дочь Росича, скинула с себя меховую накидку и повесила на гвоздь.

Савва с удивлением смотрел на Ульяну. Они были ровесниками, и хотя жили в разных концах города, в детстве частенько играли вместе. Шло время, и детские игры заменили отроческие забавы. Ульяна ни в чем не уступала мальчишкам: вместе с ними играла в лапту и гоняла рюхи. На зависть многим отчаянно прыгала по льдинам во время весеннего ледохода и на спор лихо забиралась через ограду прямо в Немецкое подворье. Последние два года они виделись совсем редко — так, разве где-нибудь на городских праздниках случайно встречались. Поздороваются и не больше того. И вот сейчас она неожиданно появилась в их доме.

Первое, что пришло Савве в голову, не захотел ли отец его женить? Потом он подумал о старшем брате — может, Твердославу невесту Росич привел? Но в таких случаях обычно не идут в дом к жениху, а едут к родителям девушки. А может, Ульяна просто вместе со своим отцом в гости пришла? Но зачем? Какие такие общие дела могут быть у молодой девицы с двумя новгородскими посадниками?

— Проходи, Уля, — радушно произнес Юрий Дмитриевич. — Да вот хоть подле Саввы на лавку и присядь.

Когда смущенная девица устроилась рядом с ничего не понимающим Саввой, старший Петембуровец усадил за дубовым столом Даньслава Лукича и позвал дочек. Те робко вышли из-за дощатой заборки и с неприкрытым интересом уставились на отца.

— Ну, вот, теперь, когда все в сборе, хочу огласить вам свое решение, — проговорил хозяин дома. — Отныне дочь уважаемого посадника Плотницкого конца, боярина новгородского Даньслава Лукича Росича — моя жена.

Он повертел на пальце большой серебряный перстень с печатью, еще раз обвел пристальным взглядом онемевших от удивления детей и громко кликнул служанку Солку.

— Звали, боярин? — отзывалась та от печи.

— Солка, покажи жене моей весь дом. В санях во дворе ее кое-какие пожитки лежат. Их в терем занесите. Что надобно будет новое из утвари, на Торгу купите, денег не жалейте.

Закончив говорить, старший Петембуровец повернулся к Ульяне и коротко кивнул головой. Та тут же поднялась с лавки и подошла к расторопной работнице. Солка что-то негромко, сказала ей, и они вместе вышли из избы. Сестры-двойняшки переглянулись и поспешили вслед за ними.

— Савва у тебя, Юрий Дмитриевич, истинный молодец! В такую непогодь с соляным грузом из Русы пришел и ни одной лодки в шуге не утопил, — уважительно подал голос Даньслав Лукич. — А то вчера впотьмах собаки на посаде так страшно выли, я уж грешным делом подумал, что с кем-то беда случилась. Я чего-то, Юрий Дмитриевич, старшую дочь твою в трапезной не вижу? Не захворала ли девка?

Петембуровец присел к столу и взялся за глиняный кувшин с медовухой. Аккуратно, не пролив ни единой капли, он налил хмельного питья в кубки новоиспеченному тестю и себе.

— А вы чего? — спросил он у притихших сыновей.

Твердослав потянулся было рукой к своей кружке, но тут же в нерешительности остановился:

— Мне на церковную службу еще идти надо, тятя.

Отец посмотрел на Савву. Тот лишь пожал плечами:

— С утра душа не лежит к хмельному…

— Ну, как хотите, не неволю, — резко оборвал Петембуровец сына и повернулся к Росичу.

— Так что всё-таки со старшей-то дочкой твоей? А, Юрий Дмитриевич? — снова поинтересовался Даньслав Лукич.

— Софью-то я еще лонись замуж выдал. Не знал? — ответил Юрий Дмитриевич. — С мужем она теперь живет. За Мишкой Ганичем она, так что законных внуков со дня на день жду.

Росич согласно кивнул головой, потому как такое боярское родство ему было явно по душе.

— Ну, теперь и сыновьям твоим грех от тяти отставать, — добродушно произнес он и с удовольствием отхлебнул из своего кубка. — А тебе, Юрий Дмитриевич, долгих лет жизни желаю да в совместном житье с Улькой греха и обид вовек не нажить.