Савва и Борис

Савва и Борис

Николай Омелин

© Николай Омелин, 2026

ISBN 978-5-0067-2868-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Иллюстрации автора

От автора: Любое сходство с реальными людьми, названиями и событиями является случайным.

Пролог

6556 лето от сотворения мира/1048 год от Рождества Христова/

Сегодня Игнатцу не клевало. Дед Гарай захотел свежей ушицы и отправил внука с раннего утра на реку. Мальчишке удить нравилось, особенно бойких и хитрых хариусов. Просьбу деда он принял с радостью: наскоро доел пшенную кашу и тотчас поспешил к каменистым перекатам. Однако в этот раз рыба Игнатца словно не замечала. Чего он только ни пробовал: и пригибался к самой воде, прячась от зоркого рыбьего глаза, и наживки менял, и словинки-заговоры бабкины шептал под нос. После и вовсе в реку забрел, чтобы забросить удилище в самую быстрину. Но хариусы клевать отказывались — ни единой поклевки. На дворе стояла середина лета, а вода в перекате была студеная, леденила ноги. Босые ступни мальчишки быстро замерзли. Не выпуская удилища из рук, Игнатец взобрался на большой валун, торчавший посреди течения. Нагретый солнцем камень приятно согревал ноги, и настроение у мальчишки мало-помалу улучшилось.

Он подтянул к себе снасть и с удивлением обнаружил пустой крючок — наживку бесследно смыло. Вдруг невесть откуда взявшийся жирный овод пристроился прямо на мокрой рубахе. Игнатец ловко сцапал назойливое насекомое и насадил на тонкое остриё. Удочки он мастерил сам из тальника. Вырезал рогульки из куста и прилежно обтачивал их, чтобы выходили заостренные крючки. Рыба с деревянной снасти частенько срывалась, но все одно без улова мальчишка домой никогда не возвращался.

Однако и пущенный по струе овод не привлек ленивых хариусов. Игнатец ясно видел их в прозрачной речной воде. Толстые, с огромными плавниками-парусами, они ходили у самого дна, прекрасно видели насадку, но оставались к ней совершенно равнодушны. И даже когда вода несла овода прямо в рыбий рот, хариус высокомерно отплывал в сторону. Игнатец уже собирался выбираться на берег, как вдруг кто-то ухватился за леску на другом конце и сильно потянул ее в сторону. Мальчишка вздрогнул от неожиданности, потерял на скользком камне равновесие, свалился с плеском в воду и выпустил удилище из рук.

Когда он вынырнул, березовый прут отнесло уже довольно далеко. Игнатец попытался его догнать, но течение подхватило снасть и увлекло вниз по реке. Самого прута Игнатцу было не жалко — пусть бы себе плыл. А вот за потерянную жилку от деда Гарая точно достанется. Старик только вчера сплел ему новую жилку из конского волоса, и вернуться домой без нее было никак нельзя. Строгий дед вмиг лишит его вольной жизни и отправит до следующей недели на самую дальнюю пожню. А там радости мало: натерпишься от надоедливых комаров и вездесущей мошки, да еще колючее сено въестся под рубаху к потному телу. К тому же и поиграть в битки или лапту там не с кем — не с братьями же, которые старше его в два раза, рюхи гонять.

Выбравшись из воды, Игнатец рванул было за уплывающим удилищем, но острые прибрежные камни быстро остудили его пыл. Пожалев, что не надел лапти, он насколько мог быстро заковылял вдоль берега. Погоня продолжалась недолго. Чуть ниже по течению река делала крутой поворот, образуя в излучине небольшой водоворот. В него и угодила удочка. Ее закрутило в омуте и стало медленно прибивать к берегу. Игнатец верно все рассчитал: когда удилище оказалось совсем рядом, он забежал в воду и схватил прут.

— Потерял чего? — услышал он вдруг незнакомый голос и от неожиданности чуть снова не выронил удочку.

— Я? Я… это… — пробормотал Игнатец, растерявшись, то ли в реке стоять, то ли к берегу идти.

Он пытался разглядеть на берегу человека, но слепящее из-за спины пришельца солнце сводило все его попытки на нет.

— Не здешний я. С миром иду к вам и с вестями важными, — произнес путник. — Испугался, что ли, меня?

— Не… — протянул Игнатец, приходя в себя от неожиданной встречи.

Он прикрыл глаза рукой и только тогда смог рассмотреть незнакомца. Судя по выражению его лица, путь тот проделал немалый. Да и потрепанная одежонка свидетельствовала о том же — рубаха местами протерлась, а порты обтрепались о кусты.

— Моё имя Окат. Окат Брод. Я — вестник от князя тоемского Пуксы, новости и указы разношу среди тоймичей, — произнес он и протянул мальчишке руку.

— Игнатец, — ответил мальчишка, выходя из воды.

Руку в ответ он не подал, памятуя наказ деда: «Руки и ноги в незнакомые места не ставь, а нос в чужой дом не суй».

— А в чьих людях проживаешь? Сколько зим тебе?

— Тоймичи мы. На этой реке живу десять зим, — настороженно ответил Игнатец, прижимая к себе мокрое удилище.

— То я знаю, — сказал Окат и убрал отвергнутую руку.

— А раз знаешь, чего спрашиваешь? — огрызнулся Игнатец.

— Ишь, какой ты неприветливый. В первый раз по вашей реке иду, оттого и интересуюсь. Далеко ли ваше селение и много ли семей в нем живет?

— До него далеко, — протянул мальчишка. — По берегу идти в два раза дальше, чем напрямик, через мыс. А людей не знаю. А хозяйских изб — почитай, сколько у нас с тобой пальцев на руках и ногах. Много.

— А старейшина… глава вашего селения сейчас там?

Игнатец напрягся, не понимая, зачем незнакомцу потребовался его дед. Виду он не подал, но нахмурился и отступил от чужака на шаг. Не зла ли желает пришелец старейшине? Вон как пристает с расспросами.

— Там… наверное, дома, — осторожно ответил Игнатец.

— Покажешь короткий путь? Или все берегом идти?

Мальчишка хмыкнул и пожал плечами.

— Чего не показать? Вон туда иди, — указал Игнатец в сторону леса. — Как озеро обогнешь, так дорожка на две разделится. Ты иди по той, которая в угор пойдет. Там избушку увидишь. В ней наш сторожевик Курень живет. Он проведет по печищу к старейшине, — протараторил он.

— А у сам не хочешь меня проводить? — спросил Окат.

Морщины на его лице чуть распрямились, и Игнатец заметил, что тот улыбается.

— Мне еще рыбы поймать нужно, — слукавил он.

— Ну, как знаешь.

Незнакомец подошел к реке и, зачерпнув воды, напился. Потом умыл лицо, поправил на плече суму и отправился к указанной Игнатцем тропинке. Когда он скрылся, мальчишка быстро смотал жилку на удилище и рванул в деревню дорогой, что шла вдоль берега реки. Не понравился ему пришелец.

«И дедом зачем-то интересовался, — размышлял он на бегу. — Вдруг чего плохое замышляет, а я ему еще и дорогу указал короткую. Успею упредить. Путник устал, а я бегом. Хотя и вокруг, все одно раньше к деду успею. Скажу, что из-за него и рыбы не успел наловить. Тогда он точно не заругает и похвалит за то, что предупредил об этом Окате».

Две версты, что отделяли его от селения, он пробежал на одном дыхании. Не сбавляя ходу, вбежал на угор, проскочил мимо святого камня Качима и оказался у своего дома.

— Откуда несешься, как угорелый? — окликнула его сидевшая на крыльце старуха.

— Ба… где дед? — запыхавшись, спросил Игнатец.

Бабка приложила ладонь ко лбу, будто пыталась получше разглядеть внука.

— С рады вернулся недавно…

— Так топере-то где?

— Ушел.

— К-куда?! — пытаясь отдышаться, допытывался Игнатец.

— К сторожевику, к Куреню и ушел. А ты чего такой? Случилось чего? Рыбы-то деду наловил или с дружками пробродил?

Мальчишка хотел было что-то ответить бабке, но сдержался. Он приставил удочку к бревенчатой стене дома и пустился бежать к Куреню. Деда он заметил еще издали. Тот стоял у избы сельского сторожевика и о чем-то с ним толковал.

«Успел!» — с облегчением подумал Игнатец и сбавил бег.

Но в этот самый момент на другом конце дороги возникла уже знакомая ему фигура путника. Дед с Куренем тоже заметили пришлого мужика и пошли ему навстречу. «Не успел», — чертыхнулся про себя Игнатец. Он еще какое-то время постоял в нерешительности и, заметив, как дед приветливо здоровается с Окатом за руку, повернул обратно к дому. Дойдя до святого камня, мальчишка склонил голову и тихонько зашептал:

— Прости меня, камень Качим, что я бежал мимо и на тебя внимания не обратил. Торопился очень. Хотел деду помочь, а все одно опоздал. Не серчай на меня.

Игнатец ласково погладил шершавый бок камня и пошел к дому. Дойдя до крыльца, присел рядом с бабкой Курьей.

— Ба, меня камень наказал. Я очень торопился и его не заметил, пробежал мимо. Потому и не успел деду о незнакомце сказать. Камень долго будет на меня злиться?

Бабка погладила внука по взъерошенной голове.

— Он уже тебя простил, раз ты о том мне говоришь.

— Ба, а почему у тебя такие некрасивые пальцы? — снова спросил Игнатец, глядя на руки старухи. — Сухие, костлявые.

— Ужо, внучок, доживешь до моих-то годов, так поймешь, — тихо ответила та.

— Скорее бы понять.

— Не торопись, Игнатец. Зимы и лета сами побегут быстро, как волокуши за резвым конем. И чем дольше жить будешь, тем быстрее они покатятся.

Мальчишка не понял, что хотела сказать бабка, но все равно кивнул. Дед строго учил, что переспрашивать старших негоже. Нужно внимательно слушать, что говорят, чтобы не выспрашивать заново. Вот Игнатец и кивал головой — и когда понимал, о чем речь, и когда не очень.

— Ба, а почему тятина слуда есть, а матушкиной нет?

— Не угомонишься ты никак со своими расспросами. Деду бы лучше пошел помог, все лучше, чем лясы точить со мной.

— Ну, ба! Почему? Скажи, и я потом сразу к деду побегу!

Бабка недоверчиво посмотрела на внука:

— Вот чудак ты, Игнатец. Место тамошнее не тятиной слудой зовется, а Тать-слудой. Знаешь, кто такой тать?

— А-а-а… — протянул Игнатец, потом удивленно заморгал и посмотрел на бабку. — Вор? А почему? Она что, таится от кого?

— Таится, таится, — передразнила Курья внука. — Много тайн она скрывает. Когда доведется тебе там быть, ты постой в тишине рядом с ней и послушай, как она с ветром лесным разговаривает, может, и поймешь чего. Коли нет, то, значит, еще пожить тебе нужно да ума-разума набраться.

— Ба, а почему святой камень, что на угоре лежит, Качимом зовут? — не унимался Игнатец.

Курья хотела было прикрикнуть на мальчонку, но промолчала. Она снова погладила надоедливого внука по черным густым волосам и едва заметно улыбнулась.

— В честь нашего бога Качима. Потому как в нем его дух земли и добра живет. На нем его божий знак высечен.

— Травинка? Ага, видел. Такая, как у нас у реки растет.

— Да. Траву ту Качимом зовут… или Качемом? Не знаю, как правильно. Кто как зовет.

— А кто высек?

— То дело давнее. Дед твой говаривал, что это сделали тоймичи, когда до нашей реки добрались. Нигде такой травы они не видели. Только в тех местах она росла, где они жили раньше и откуда сюда пришли. Долго они по земле ходили, пока тут ее не увидели. То был знак от нашего бога, чтобы селиться здесь. Тогда и высекли на камне цветок в благодарность богу. С тех пор камень Качимом величают, а нас стали качимянами звать.

Игнатец хотел еще что-то спросить, но, заметив возвращающегося деда, промолчал. Подойдя к ним, Гарай сказал:

— Беги, Игнатец, по всем избам нашего печища. Скажи всем, чтобы к закату собрались на Току у святого камня. Родителя с маткой и девками с гумна не забудь позвать.

— Что случилось? — всполошилась бабка Курья.

— Не до того сейчас, — задумчиво проговорил Гарай. — После все узнаешь. Лучше сходи к Высокому полю. Скажи всем, кто там будет, чтобы домой шли, а до заката на Ток приходили.

Когда старуха с внуком ушли, он прошел в избу. Скользнув глазами по закопченным стенам, дед остановил взгляд на берестяном сундуке. Словно в почтении склонил перед ним голову и прошептал знакомые только ему слова. После этого Гарай подошел к сундуку и достал четыре разноцветных камня размером с куриное яйцо и с круглыми отверстиями посредине. Оттуда же извлек глиняную миску с жиром и толстым фитилем. Последним он достал кожаный ремешок с волчьими клыками и надел его на шею.

Камни дед разложил на столе. Там же поставил и миску. Прошло некоторое время, прежде чем фитиль в посудине заиграл широким коптящим пламенем. Гарай поочередно дотронулся до всех камней и, прикрыв глаза, зашептал:

— Да поможет нам дух солнца. Да окажет милость нам дух огня. Да не прогневается и защитит нас дух воды. Да спасет нас от болезней и хвори дух ветра. Солнце, огонь, вода и ветер, помогите нам от демонов спастись. Небесные силы, благоволите! Да спасет нас бог земли и добра — Качим! Убережет своей силой каменной от супостатов-иноземцев.

Солнце еще не коснулось верхушек леса, а на Току собрались почти все качимяне. Разве что немощные да младенцы отсутствовали на главной площади печища. Женщины стояли отдельно и тихо переговаривались меж собой. Мужчины, наоборот, слишком громко обсуждали причину нынешнего собрания, сгрудившись у святого камня. Чуть в стороне сбилась в стайку ватага ребятишек. Они обступили Игнатца, который очень эмоционально и не без прикрас рассказывал о своей встрече с незнакомцем.

В этот момент за высокой грядой холмов, что конской гривой высились на другой стороне реки, послышались глухие раскаты грома. Толпа смолкла. Женщины прижались друг к другу. Мужики напряглись, вздымая глаза к небу. И только ребятня почти никак не отреагировала на небесный гнев. Разве что умолк Игнатец, пытаясь заглянуть за поросшие лесом холмы.

Гром повторился. Теперь небесные силы были совсем рядом. Толпа зароптала. И в тот самый миг к Току подошел Гарай — старейшина и одновременно жрец печища. Стало тихо. Он прошел к святому камню, остановился и поднял к небу руки. Невесть откуда взявшаяся маленькая тучка прикрыла присевшее над лесом солнце. Люди заволновались и испуганно сбились в кучу.

— Качимяне! — негромко произнес главный волхв. — Лихо подступает, беда пришла на наши земли, откуда не ждали. Сказывают, что в далеких краях новгородских люди предали своих богов. Отреклись от веры предков своих, поклонились чужому идолу. А нынче поставили ему новое капище с куполами высокими. И на горе нам мало тому богу стало своих земель: велит идти и забирать наши угодья. Грозит и нас заставить предать веру нашу, отказаться от того, чем жили предки наши, и забыть нашего Бога Качима и его священных духов.

Он опустил руки и обвел всех взглядом. Женщины от страха дружно прикрыли рты ладонями. Мужики от гнева сжали кулаки. И только ребятня стояла, разинув рты от таких новостей.

— Лучше нам помереть, нежели остаться тут на поругание! — взвизгнула стоявшая ближе всех к Гараю старуха.

— Вечно ты, Мырка, торопишься со своим языком и страх нагоняешь, — оборвал ее старейшина.

— А что духи, Гарай, говорят? — уже спокойнее спросила она. — Что им велит бог?

И тут солнце выглянуло из-за тучи. Оно заметно покраснело перед закатом, что не укрылось от внимания собравшегося люда. Старейшина вскинул руки и крикнул:

— Вот его ответ! — он указал на яркое светило. — Окат! Встань рядом со мной. Поведай людям весть!

От толпы отделился знакомый Игнатцу путник и подошел к деду Гараю.

— Я, Окат Брод — вестник с Гледенского берега. От главного волхва князя тоемского Пуксы указы разношу среди тоймичей. Принес вам весть. Неспокойные времена настают в нашей Полуночной стране. Дошли до нас сведения из дальнего города Новгорода, что живущие там люди новую веру приняли. А теперь хотят с ней идти на наши угодья. Хотят идти к нам за нашими векшами и соболями. Беда еще в том, что воинов там столько, сколько деревьев вокруг вас. Будут жечь они наши леса под свои пашни и селиться на наших землях. Раньше они ходили торговать к нам, и вера наша им не мешала. Теперь они захотят, чтобы и мы их оберег иноземный целовали! Иноверцы придут с ним. Свергнут и столкнут в реки чистые и озера глубокие наших каменных богов. Говорит наш князь Пукса: «Сберегите очаги свои и память о предках ваших. А как сберечь, решите сами».

Вестник замолчал и встал позади Гарая. Тот молча обвел притихших людей взглядом.

— Чего скажешь, Гарай? — снова подала голос бабка Мырка. — Не забоимся супостатов?

Гарай исподлобья глянул на нее и заговорил:

— Качимяне, князь Пукса велит сберечь семьи наши. А как их сохранить, коли супостатов будто комарья в лесу? Погибнем сами и детей своих погубим, коли останемся и воевать с ними надумаем. Уходить нужно. Места в лесах глухих всем хватит.

Он вскинул руки, но громовых раскатов не последовало.

— Вот и бог небесный в согласии молчит, — продолжил старейшина. — Уйдем на Выю-реку. Там места много, и не дойдет туда вражья нога.

— А может, на Пинегу в Кергу, где наши братья живут? — подал голос сторожевик Курень. — Туда иноземцы большим числом не проберутся. А коли явятся, так будем с ними тогда воевать.

— А может, сразу к пермякам или за Каменный Пояс?! — выкрикнул щупленький мужичок.

— На Выю идти надо! — вторил ему другой.

— На Выю! — закричали из толпы.

— К Дышащему морю!

— В Кергу!

Толпа гудела, обсуждая сказанное старейшиной. Солнце еще больше потускнело и наполовину скрылось за горизонтом. Наконец все смолкли.

— Твое решение, старейшина, примем. Скажи, что нам делать? — проговорил Курень.

Гарай дотронулся до святого камня и провел ладонью по высеченному на нем цветку.

— Он останется здесь вместо нас, — тихо произнес старейшина. — Все избы предать огню, а пепел по ветру пустить, чтобы ничего не досталось иноверцам. На месте нашего печища деревья посадить, чтобы след наш супостат тут потерял. Идем на Выю. По пути на Тойме-реке у Тать-слуды добро оставим. Богатства этой земле принадлежат, потому уносить их с собой отсюда нельзя. Останки предков из покойных изб заберем с собой, потому как некому тут о домовинах будет заботиться. Лихолетье рассеется все равно когда-нибудь. Придут сюда другие люди. И если возродится у нашего камня Качима жизнь, то не так важно, кто это будет. У доброго камня злые люди не поселятся.

Глава первая

6886 лето от сотворения мира/1378 год от Рождества Христова/

Самая настоящая зима вернулась в Великий Новгород посреди ночи. Случилось это аккурат на порубежье — между канувшим в лету последним зимним месяцем и стоявшим на пороге первым весенним днем. Изголодался по теплу и солнцу городской да посадский люд. Уж и Громница давно прошла, а Леля все никак не окрепнет, никак не вступит полноправной хозяйкой на землю. Все ждет, когда в Комоедицу Морена сама уступит ей черед и уйдет в свои ледяные чертоги.

Ждал с нетерпением весны и любви честной народ. Думали люди, надеялись, что раз лютый февраль отступил, то с ним и все зимние невзгоды остались позади. Никто не верил, что воротится зимушка. Да и с чего бы ей взяться в самый канун Новолетия, когда еще с вечера ни ветра, ни тем более снега не было, и по всему гаданию не должно было быть и в помине?

Хотя в глубине души нет-нет, да и зародится у кого-то смутное сомнение: Морена еще напомнит о себе. Еще повоюет поседевшая зима за свои права, облизнет город ледяным языком. Но верить этому новгородцы не желали. Помнили былые метели, а все равно думали лишь о том, чего больше всего хотелось. Уж больно суровыми, морозными выдались последние месяцы. А потому ласкового весеннего солнышка и благодатного тепла желали все без исключения: и богатые бояре, и черные люди, и подневольные холопы. Да и застоявшаяся в темных хлевах скотина, и залежавшееся в норах лесное зверье, и всякая другая живность, что притаилась и замерла после лютой стужи, тоже от весеннего обогрева не отказались бы.

С наступлением темноты огневые холопы Святой Софии, как обычно велось в снежное время, зажгли ночные осветительные костры. Безветрие на улицах стояло полное. Нигде ветка не качнется, не слетит с тесовой крыши невесомая снежинка. Из дровяных шалашей, окруженных подтаявшими и изрядно осевшими за день сугробами, быстро вырвалось наружу яркое пламя. Город, еще недавно казавшийся мрачным и серым, вмиг ожил под сполохами огня. Кострищ на этот раз запалили много, гораздо больше обычного. Все-таки Новое лето стучалось в ворота. Да к тому же выпал последний день седмицы. «Неделей» звали его по привычке старики, а ученая молодежь и книжники всё чаще величали этот день «воскресеньем».

Дровяные фонари ярко загорелись в самом Детинце, на главных уличных перекрестках Софийской стороны и по обе стороны от широкого Великого моста. Ну и, конечно же, на Торговой площади зажглось их тоже великое множество. Праздник широкой волной покатился по посаду. Прошло совсем немного времени, и у Торга собралась внушительная толпа народу. Будто и не было позади тяжелого, привычного, но изнурительного дня. Люди пребывали в приподнятом, радостном настроении: весело что-то обсуждали, смеялись и беззлобно балагурили. Тут же резвилась, в редкий случай предоставленная сама себе, и местная уличная ребятня. Играли детишки в снежки, благо сырого, подтаявшего снега кругом теперь было в изобилии.

Мальчишки нет-нет, да и завозятся промеж собой на потеху сверстницам. Парни, что постарше, мерялись силой и удалью на глазах смешливых девчат. Ближе к часовне Параскевы Пятницы те, кто посноровистее и изворотливее, азартно в лапту играли. Гоняли на потеху досужей публике тяжелыми деревянными битами плотные войлочные мячи. Тут места для трусов и неповоротливых увальней не было. Бьют с размаху, бегают до хрипа, и каждая играющая сторона до последнего уверена в своей победе.

Чуть в сторонке, у стен храма Бориса и Глеба, мужики, кто хладнокровнее и поухватистее, городки тяжелыми палицами сбивали. Да не просто деревянные чушки разбивали, а норовили так ударить, чтобы еще и сопернику досадить. Стараются прицелиться, чтобы кругляши как можно дальше под угор, к самому Волхову улетали. А пока противная сторона внизу у реки их по глубокому снегу собирает, на верху яра со смеху катаются да потешаются над ними.

А на самом Торгу в такой праздничный день никто никаких речей с высокой вечевой Степени не произносил. Да и вообще людей боярского роду в это предновогоднее время на площади, как правило, не бывало. Разве что оболдуи их малолетние вместе с остальной городской ребятней повозиться да побалагурить придут. Отдыхает народ от строгого хозяйского пригляда. Поговорит теперь каждый и обсудит всё, что угодно душеньке, не боясь, что тайное слово подслушает бдительное боярское ухо.

Другое дело следующий день. Придет долгожданный зимобор, и по традиции в первый весенний день горожане соберутся у Ярославова дворища. Сойдутся не по чьему-то суровому принуждению, а исключительно по своему собственному желанию. Придут, чтобы послушать праздничную речь степенного посадника. Сам великий князь Дмитрий Иванович, прозванный Донским, со своим ярлыком от великого хана Золотой Орды сюда не явится. Да не велика для вольного новгородца в том беда. Ордынский выход вовремя уплачен, а все остальное, что для жизни нужно, вольные люди на вече сами решат и примут.

В урочный час колокола Софийского собора и Никольского храма на Ярославовом дворище мощным звоном разорвут тишину на обоих берегах Волхова и известят мир о наступлении новолетия. Если повезет и здоровье владыки-архиепископа не подведет, то и его пастырское слово услышит каждый, кто придет к Торгу.

Не часто простому люду доводится близко видеть и слышать своего святителя. И на Степень Торговой стороны его преосвященство взбирался лишь по великой надобности да в этот день. А потому народу к назначенному часу там всегда собиралось великое множество. Помимо знатных бояр и богатых купцов будут на Торгу и всякий охочий люд. Придут туда горожане черные, ремесленники, и зажиточные житьи. С дозволения хозяев своих постоят смиренно в сторонке и подневольные холопы.

Вместе с православными к площади подтянутся и инородцы. И хотя в торговых делах во всем они тут равны, далеко не всем им по нраву были здешние порядки, и не все они новгородскую Русскую Правду всем сердцем приняли. Относились к ней лишь как к неизбежной, тяжелой данности. А на скуластых лицах заезжих татар, угрюмых корел, ижорцев, вепсов и многих других малолюдцев в такие минуты проступало и глубокое непонимание, и боязливое почтение, и жгучая зависть одновременно.