Савва и Борис

А вот далекий предок Юрия Дмитриевича, Жирослав, был родом из Русы. Немного сведений о нем сохранилось до нынешних дней. Родился он в бедной деревенской семье и так же, как его отец и все многочисленные братья, с ранних лет гнул спину на чужого хозяина на соляном промысле. Парнем Жирослав оказался на редкость трудолюбивым и, что немаловажно, сметливым да предприимчивым. Как исхитрился простой деревенский парень из «черных людей» два века назад открыть свою собственную семейную солеварню — бог весть. Известно лишь, что с самого раннего детства отличался он от своих сверстников острым умом и редкой сообразительностью. Видать, вовремя смекнул отрок, что соль скоро станет товаром дорогим. Вот и нашел возможность добывать соль самостоятельно.

Дело приносило отменный доход. Жирослав год от года расширял соляной промысел и вскоре сколотил приличное состояние. Слух о сметливом рушанине быстро докатился до новгородских властей. С их дозволения получил он важную службу в Новгороде. В делах городских Жирослав значительно преуспел и к исходу жизни за верную службу был признан в высшем боярском достоинстве. Став именитым боярином, получил он, помимо прочих почетных привилегий, по жалованной грамоте еще и обширный земельный надел. Родовой фамилии боярин тогда не имел, и звали его до поры до времени просто Жирославом из Русы — по месту, откуда он был родом и где имел свой основной доход.

Вскоре из Неревского конца перебрался Жирослав поближе к Торжищу. Добротной усадьбой обзавелся между Ильиной улицей и Славной. Немного времени прошло после его новоселья, как немецкие купцы-гости, желавшие торговать со знатными боярами, прямо по соседству с ним свое торговое подворье обустроили да каменную церковь возвели. Из-за этого соседства пришлось Жирославу даже главный выезд из усадьбы своей переносить и новые ворота в Витков переулок рубить.

Свои новые владения сами немцы Петергофом величали. А когда высоким дубовым тыном их обнесли, стала эта земля больше на крепость походить, чем на обычный двор. После того место, что окружало храм святого Петра, все чаще заезжие люди Бургом стали звать. Народ новгородский за словом в карман никогда не лез: быстро смекнули люди, связали имя святого Петра с заморским Бургом да и прозвали немецкую усадьбу подворьем Петербургским. Самого же Жирослава за близость к немецкому двору стали звать боярином Петербургским.

По обычаю боярскому роду надлежало прозвание иметь, потому и записал его дьяк в Духовной грамоте как Жирослав Петембуровец. То ли буквы книжник попутал невзначай, то ли на слух по-своему изложил чудное прозвище, а править на бересте уже процарапанное имя не стал, но с того самого времени фамилия у их славного рода такая и повелась.

Многие улицы в великом городе по именам проживавших там знатных бояр со временем названы были, а те, что их древнюю усадьбу окружали, так и остались с прежними своими названиями. Предлагал Юрию Дмитриевичу его свояк, Исайя Фотиев, фамилию поменять на привычную, да степенный посадник не захотел.

— Мне обиды да зла от нынешнего прозвания никакого нет, а по миру мы давно с ним в чести живем. И купцы, и князья знают нас как Петембуровцев, — твердо ответил он тогда на предложение Исайи.

***

Его младшему сыну Савве такая фамилия была по душе. И вроде с иноземным словом схожа, и в то же время какая-то своя, славянская. Улицу, что пролегла рядом с Детинцем, Добрыней зовут. А все почему? Да потому как на ней выборный посадник Людиного конца Тимофей Юрьевич Добрыня живет. А они сами издавна живут на Славной улице, и фамилия у их рода под стать — славная. В своей Духовной грамоте Юрий Дмитриевич завещал после кончины своей отдать доходные солеварни младшему сыну Савве, оставив старшему Твердославу обширные земли в Водской пятине, что у самого Онего-озера.

Других сыновей у знатного боярина больше не было. Вернее, не осталось в живых. Средние сыновья безвременно погибли. Мстислава Юрьевича не было на свете уже пять лет. Двадцати лет от роду он по собственной воле ушел на ушкуях вместе с ватагой людей молодых вниз по Волге-реке. Да в тех краях и сложил свою голову. Другой из них, Любомир Юрьевич, ненамного дольше Мстислава на свете прожил. Двадцать два года исполнилось любителю охоты, когда и его не стало. В прошлом году, лишь только наступили зимние морозы, пошел Любомир с дружками в тайгу на медведя. Несмотря на молодые лета, опыт в том опасном промысле был у парня хороший. Силой боярский сын обладал недюжинной. Но, как и всякий молодой охотник, любил он удаль свою показать, да и прихвастнуть перед товарищами бывал охоч. Вот и вызвался в одиночку матерую медведицу из глухой берлоги на тяжелую рогатину принять.

Потревоженный зверь из берлоги выскочил и на охотников пошел. Любомир тогда подал знак другим, чтобы назад отступили, а сам смело вперед выступил и рогатину зверю прямо в грудь всадил. Медведь взвился на дыбы, страшно взревев от боли. Не удержал Любомир окованное древко. Раненый зверь навалился всей тушей, ударил когтистой лапой по рогатине, и металлический наконечник переломился со звоном. Охотник успел выхватить из-за пояса топор, но разъяренный медведь в тот раз оказался проворнее человека. Ударили они разом. Зверь страшно саданул лапой парню по лицу, а сам получил удар по голове. И тут же хозяин тайги был замертво свален впившимися с другой стороны рогатинами дружков Любомира. Три дня несчастный парень пролежал в монастырской лечебнице под приглядом монахов-знахарей, но справиться с тяжелой раной так и не смог.

Старший же брат, Твердослав, уже несколько лет жил в небольшом северном городке Орлец, что стоит на далекой Двине-реке. Новгородцы те суровые края исконно звали Заволочьем, потому как по одной лишь воде туда было никак не попасть. Приходилось воинам да купцам кое-где тяжелые лодки тащить по земле волоком. Местное же население земли свои, что протянулись от Онеги до самой Печоры, издавна называло Поморьем. Заволочьем же тамошние люди считали лишь глухие окрестности вдоль рек Емцы и Ваги, куда без тяжелого пешего волока и впрямь было никак не добраться.

Неожиданно для многих Твердослав отказался от управления богатыми родовыми землями близ Онего-озера и принял духовный чин. По ходатайству шумного вече послал новгородский владыка Твердослава служить в далекий Орлец. Направил его вовсе не в наказание или суровое испытание. Был в том дальновидный умысел для Великого Новгорода.

Московское княжество уже давно имело намерения расширить свои владения за счет присоединения богатых пушниной двинских земель. На протяжении многих лет они находились под исключительным влиянием Новгородской республики. Однако непростые взаимоотношения с Ордой в последние годы не позволяли Москве этого сделать. И только когда из-за внутренних татарских распрей ханская хватка ослабла, а выплата басурманам тяжелой дани прекратилась, московский князь Василий Дмитриевич снова обратил свой взор на далекое Заволочье.

На этот раз воевать открыто с сильным противником он не хотел, надеясь в полной мере использовать навыки, приобретенные во многолетних взаимоотношениях с Ордой. Обман, лицемерие и тайный подкуп были не меньшей силой, чем закаленный меч и острое копье. Возведение каменных стен на месте старой деревянной крепости вокруг города мастерами московских бояр взамен прежней бревенчатой ограды и заигрывание с местной знатью были частью коварного плана великого князя. Новгородцам был известен своевольный характер двинского воеводы, а потому пост на Двине-реке стал вызывать у властей республики самые серьезные опасения. Беспокоились они за будущее своей северной вотчины. Вот и послали Твердослава тайным соглядатаем, дабы приглядывать за всем, что вокруг Орлеца происходит.

Город с полувековой историей стоял в чрезвычайно удобном со всех сторон месте. Русло Двины в окружении обрывистых высоких берегов тут делало крутой изгиб, заметно сужаясь в своем течении. Пройти здесь на ушкуях или лодках без ведома хозяев крепости почти не представлялось возможным. И до ближайших островных Колмогор было не далеко — тридцать с лишним верст по реке. Обнесенный высоким земляным валом с деревянными стенами и с детинцем из белого камня, Орлец стал главным форпостом на Двинской земле, куда свозилась богатая чудская дань. Тамошняя приходская церковь была невелика и вовсе не располагала местом для постоянного проживания и ночлега. А потому обосновался Твердослав по уговору со старшим Петембуровцем при дворе самого двинского воеводы Ивана Никитича. Твердослав в делах ему мирских и судейских прилежно помогал, а в другое время грамоте двинян обучал и в христианскую веру местных упорствующих язычников обращал.

Не нарадовался на ученого клирика двинской воевода. Доволен своим верным ставленником был и архиепископ Новгородский. Сведения, что от Твердослава тайно поступали в Новгород, были лаконичны, но чрезвычайно важны. Обдумывал уже владыка скорый перевод Твердослава поближе к Святой Софии. Не последнюю роль в том сыграл и сам Юрий Дмитриевич Петембуровец, всячески способствовавший скорейшему возвращению старшего сына домой. И тот вскоре действительно вернулся. Только вот возвращение его оказалось совсем не таким, каким оно виделось Петембуровцу.

В начале осени изрядно похудевший и обессиленный Твердослав вместе с дюжиной жителей Орлеца вернулся в Великий Новгород. То, что он поведал, когда пришел в себя, заставило знатных посадников и самого владыку-епископа Иоанна крепко призадуматься. Горькая весть, которую принес Твердослав с далекой Двинской земли, полностью подтвердила появившиеся в городе слухи и не сулила новгородцам ничего хорошего.

В начале лета московский князь силой подчинил себе пограничные новгородские земли вместе с городами Торжком, Вологдой, Волоком Ламским и другими волостями. И вот теперь из рассказа Твердослава стало известно, что и Заволочье не миновало той участи. На Орлец бояре московские со своей свитой и дружиной пришли в конце июля. Воспользовавшись предательством верхушки двинских бояр, они без единого выстрела взяли и саму крепость, и подчинили все окрестные погосты.

Посаженный на двинские земли наместником князь Ростовский вместе с великокняжеским воеводой Андреем Алферьевичем показали изменникам грамоту от великого князя Московского Василия Дмитриевича. Пообещали они боярам двинским и переметнувшимся новгородцам большие налоговые послабления и многие новые земли в Заволочье. Выборный воевода двинской Иван Никитич со своими дружками первыми поддержали посланцев княжеских и речами своими уговорили простых двинян открыто пойти против воли Великого Новгорода.

Тяжело и тревожно было на душе у степенного посадника Тимофея Юрьевича Добрыни. Опасался он теперь за судьбу не только Двинских, но и Важских земель. Боязно ему стало за своих людей, что там преданно управляли. Помнил он в эти минуты и об Исайе Фотиеве, который со своим молодым сыном в тех краях сейчас дела правил. Знал посадник, что и знатный тысяцкий Неревского конца Михаил Прошкич со всей своей семьей нынче на Емце важные дела вершит. Не забыл он о них в общей суматохе. Поинтересовался тогда посадник у Твердослава, что именно он знает иль слышал на севере об их судьбах. На что боярский сын дал ему обнадеживающий ответ.

Слышал он от людей пришлых, прибывших в Заволочье с боярами московскими, что когда великокняжеская дружина спешно шла к Орлецу, ни по Ваге, ни по Емце, да и вообще ни в какие другие малые реки они не заходили. Торопились московиты в главном северном форпосте свои порядки поскорее установить. Рассказал Твердослав и о том, что хотя в глухих лесах свою власть москвичи еще не узаконили, все важные погосты и земли тамошние посланцы княжеские уже заранее пообещали отдать двинским боярам-изменникам. А те, слабые духом, не устояли от столь щедрого соблазна и перешли под руку московского великого князя Василия Дмитриевича. Того же, кто открыто не согласен был с изменой и помнил новгородскую присягу, казнили тут же на городской площади или заковали в цепи.

Хоть и мягок был характером старший сын Петембуровца, а не склонил он смиренно голову перед княжескими посланниками и наотрез отказался отречься от власти новгородской. Лишь чудом ему и еще немногим верным новгородцам удалось тогда спастись от казни. Кто-то тяжелую дверь в темнице, где они содержались в ожидании суда, то ли специально ради спасения невольников, то ли по недосмотру, но оставил незапертой. Вместе с другими людьми, не согласными с новой пришлой властью, той же ночью угнали они насаду и ушли через волок в Новгород.

После этого случая взял Твердослава в свое ближнее окружение сам владыка Иоанн. А когда поздней осенью всея Руси митрополит прислал архиепископу приглашение приехать в Москву по важной надобности, отправился святитель на ту встречу, взяв с собой и Твердослава. Используя столь редкую возможность, поехали вместе с ними и знатные новгородские послы. Чтобы избежать разорительной войны, наделило вече архиепископа особым пастырским правом просить князя московского пойти на мировую и вернуть республике отобранные северные земли.

А вот о судьбе подрастающих дочерей Юрий Дмитриевич Петембуровец сейчас не особо беспокоился. О них, по его твердому боярскому мнению, будущие мужья пусть думают. Правда, весомый запас гривен и рублей серебряных на всякий случай в подклете терема всегда имел. Мало ли какое лихо случится в жизни с зятем, да и не ровен час, в девках по какой-то причине кто-то из дочерей может остаться. Хотя двойняшки Марфа с Февроньей, да София, что была постарше их на два года, росли девками статными да привлекательными, но кто ведает, кроме самого Бога, как у них в будущем земная жизнь сложится.

***

Лишь в этом году Юрий Дмитриевич Петембуровец со своим свояком Исайей Фотиевым взялись наконец-то за собственный счет спрямлять капризное речное русло Порусьи. Зимой на земляные работы народу всякого нагнали. После весеннего ледохода еще и подневольных холопов там добавилось. Поначалу дела шли неплохо. Споро работалось зимой, когда грунтовые воды поджало морозом, и они совсем не досаждали людям в глубоких рвах. Летом же копать землю оказалось много сложнее: приходилось постоянно отводить и вычерпывать появляющуюся в котловане жижу, да еще нестерпимо досаждал таежный гнус. Но, несмотря ни на какие тяготы, за эти месяцы прокопали мужики почти полверсты нового русла. Но на том все дело и закончилось. По крайней мере, на этот год. Из-за начавшегося по осени жестокого мора все работы поспешно свернули. Эпидемия безжалостно выкосила почти весь работоспособный люд. К холодам, кроме простых черных людей, что день и ночь заняты были на соляных варницах, никого живого в Русе почти не осталось.

Нынешняя теплая осень надолго продлила речную навигацию, и не воспользоваться столь редкой возможностью Петембуровец просто не мог. Обычно готовую соль вывозили в Новгород санными обозами по установившимся зимникам. Летом работы шли справно и соли парили много. Зимой же дела шли куда труднее. Лодочные перевозки значительно дешевле обходились боярской казне, чем по зимнику. Лодок для тяжелого груза требуется куда меньше, чем добрых коней, да и на прокорм скотине расходов в пути нет никаких. Вместо десятка вместительных сойм лошадей для того же груза потребуется раза в четыре больше, и это если обойдется без всяких дорожных бед. А ежели случится падеж или мороз в пути застанет? За хорошего коня серебром на торгу платят раза в три больше, чем за постройку простого ушкуя. Да и времени при перевозке по чистой воде требуется намного меньше. А посему перевозка соли лодками обходилась дешевле.

Конечно, оставалась немалая опасность застрять в пути при внезапных сильных морозах, но и верный доход от такого риска виделся солидный. Спрос в это предзимнее время на соль во всем Новгороде стоял высокий. Рыба в Нево-озере и на Илмере ловилась отменно, а в глухих лесах грибов на соленье все еще дивно и густо водилось. Да и позднюю капусту присолить на зиму вряд ли кто был против. Как весело говаривали сами новгородцы: «Была бы соль, а что солить — мы всегда найдем!».

Но главное, что окончательно подвигло Петембуровца отправить лодки за солью в те дни — это пушнина. Зима нынче изрядно задержалась, а лесные зверушки шкурки свои уж послушно сменили. Белки сейгот объявилось великое множество в лесу: уже давно в нарядных серых шубках по деревьям скачут. Зайцев в чернолесье в одночасье словно вдвое больше стало, будто народились они заново. Пока косой русый да серый бегает, его в жухлой траве не видать. А теперь белый зверёк на земле как на ладони виден. Меткий охотничий глаз его издалека приметит. Заискрились меж голых ветвей белоснежные веверицы. Того и гляди, вот-вот с суровых северных краев вернутся с богатой добычей вольные ушкуйники, а из дальних заволоцких волостей пожалуют данники с песцами да соболями.

Купцы псковские ценные шкуры беличьи с красивым голубым отливом на Торгу уже огромными бочками продают. Всю соль, что к зиме была припасена, бояре новгородские до последнего пуда расторговали, дабы к своим привычным товарам и других заморских ценностей прикупить. А Петембуровец умен и до крайности хитер. Шкурки, что у псковских купцов свободными от уговоров остались, он ловко выпросил под свое честное боярское слово. Торговцам за те шкурки он пообещал весной солью с Русы расплатиться. Мягкую рухлядь о тут же на Ганзейском дворе на иноземный товар выменял. Немцы из Любека готовы без остатка скупить всё, что им могут здешние прасолы предложить. В прошлую зиму Тевтонскому ордену Юрий Дмитриевич больше двадцати тысяч мягких шкурок продал да выгодно выменял на дорогое сукно из самой Фландрии.

Вот и решил теперь посадник рискнуть и вывезти всю свою готовую соль по воде, не дожидаясь зимника. Если даже замерзнут его суденышки на подступах к Новгороду, то и не велика для его казны будет потеря — саму-то соль мужики завсегда спасут. На тот случай соймы его ходят не прямиком через открытое озеро, а вдоль берега, дабы в случае опасности успеть весь груз на сушу выгрузить. Зато, если довезет товар до Торга, то и долг в срок отдаст, и наперед всех остальных купцов знатный задел для прибыльной зимней торговли сделает. Думал Петембуровец в Ливонских землях породистых лошадей прикупить. Кони те немецкие тяжелого грузу много в санях тянут. Имел боярин планы большие на всё Заволочье, а без хороших сильных лошадей там, не особо развернешься. Потому и шкуры беличьи сколько мог скупать стал для тех целей.

Соль местная, рушанская, повсюду на Руси ценится, а за большую значимость те солеварни в народе гордо «русским промыслом» прозвали. Хоть и не была она бела собой из-за серых примесей разных, а все одно куда лучше европейской каменной соли считается. Толочь ее рушанам надобности никакой не было — сама таяла в кадушке без остатка, только в теплую воду опусти. И по цене выходила она много меньше, чем привозная соль из немецкого Любека или горькая морянка со Студеного моря. Потому и огромный интерес вызывала она у всех бояр.

Тяжелые деревянные сходни, что лежали на пологом берегу, из-за падения воды оказались слишком коротки и до бортов лодок не доставали. Холопы было примерили их, да так и бросили на берегу за полной ненадобностью. Под тяжестью переносимых мужиками кожаных мешков прибрежный ледяной припай зловеще потрескивал. Присматривающий за погрузкой молодой Савва ждать полудня, когда бледное солнце пригреет и растопит хрупкое перволедье, никак не желал.

— К ночи в Зваде должны быть непременно! Если худо к лодкам ходить станет, длинных жердей накидайте прямо на лед. Ждать тепла нам некогда, — грозно скомандовал он. — Иначе завтра прижмет мороз, и мы совсем из Порусьи выйти не сможем. Тут до весны куковать останемся, на хлебе и воде сидючи!

За один короткий день до Новгорода на груженых тяжелых соймах от Русы никак не дойти. Тем более в эту пору, когда светлый день много короче ночи. Потому и ходили караваны с обязательным ночлегом в Зваде. Погост тот рыбацкий находился на одном из многочисленных островков в самом устье полноводной Ловати. Место со всех сторон для купцов выгодное и безопасное. Оттуда на следующий день прямиком через Илмерь-озеро или вдоль его берега все равно за день до Великого Новгорода дойти можно. Там и от непогоды есть где лодки укрыть, и самим людям в избах обогреться.

Грузчики быстро семенили босыми ногами по хрупкому припаю, стараясь не поскользнуться и не упасть в холодную воду. Они с трудом переваливали через дощатый борт тяжелую поклажу и, облегченно вздыхая, поспешно возвращались обратно на берег. В каждом таком рогожном мешке было не менее пяти с половиной пудов чистой соли, и носить такую тяжесть по зыбкому льду было далеко не всякому мужику под силу. Хорошо еще, что в подтопленном займище лишней воды сейчас не стояло, и крепкие пузатые мешки, надежно укрытые от внезапного дождя плотной сухой рогожей, лежали сухими у самой речной кромки.

Через два часа после восхода солнца с погрузкой соли было покончено, и вконец уставшие мужики без сил повалились на расстеленные тут же на прибрежной гальке рогожи.

— Отдыхайте недолго. Перекусите хлебом с рыбой, чтобы потом дорогой зря не стоять, и сразу отходим, — негромко произнес Савва и, поднявшись на крутой верх яра, быстрым шагом поспешил в сторону самой дальней солеварни.

Она, как и многие другие варницы Петембуровцев, располагалась вдоль Емецкой улицы, в единственном обширном, но обнесенном невысокой бревенчатой оградой дворе. Всего в нескольких шагах от этих построек, рядом с топким болотом, мужики и начали в прошлом году рыть то самое спрямленное русло реки Порусьи. Отец перед отъездом строго просил его посмотреть, в каком состоянии находится выкопанный участок канала.

Вчера Савве было совсем не до того. В Русу их караван пришел, уж когда окончательно стемнело, и что-то разглядеть в такую пору было нельзя. Савва весь прошлый день без смены провел на корме за тяжелым рулевым веслом и к исходу сумерек выбился из сил. Несмотря на свое высокое боярское положение, он никогда не гнушался обыденного труда. Садился, когда требовалось, и сам на лавку за гребные весла, и вместе со всеми наемными людьми послушно тащил за кожаные ремни тяжелый ушкуй через волок. Одевался Савва всегда просто, неброско. Не знающий его человек, глядя на парня за грязной работой, вряд ли мог бы с первого взгляда узнать в нем боярского сынка.

Невеселые мысли, что его сейчас одолевали, он старался гнать прочь. Что теперь от тех сомнений толку? Теперь только удача да милость Бога им в помощь будут. А он как сердцем чувствовал, что вот-вот приморозит, и идти в Русу столь поздно — опасная задумка отца. И Куикка о скорой зиме предупреждала. Но разве старшему Петембуровцу ее видения указ?

Мысленно назвав отца старым, Савва остановился на тропе. Он попытался точно посчитать его прожитые годы и оттого забавно, по-детски сгибал пальцы на руке. Сосчитал один раз. Потом еще раз пересчитал для верности. По всему его счету выходило, что отцу исполнилось всего-то пять десятков лет. Савва невольно сравнил его со знаменитым старцем Игнатием, что при соборе Святой Софии дьяком-летописцем служил, и разница в годах между ними вышла превеликая. Конечно же, в пользу святого церковного служителя.

Мужики какое-то время молча лежали на рогожах. Потом один из них, рыжий коренастый детина, приподнялся на локтях и лениво поглядел по сторонам.

— Суров сынок-то боярский, — негромко произнес он. — Старый-то Петембуровец куда помягче с народом бывал. Не придется нынче парню в Зваде поохотиться. Торопится, чтобы не вмерзнуть по дороге.

— А ведь вы с Саввой-то с лица похожи, — проговорил другой, лысоватый холоп с огромным, багровым шрамом, идущим через все лицо. — Я тебе, верно, не первый о том говорю?

— Ну, ты, Лука, сравнил, — добродушно усмехнулся рыжий.

— А что? — подключился к разговору худющий, с болезненным выражением лица мужичок. — Плечи у вас обоих — словно воротина в тыне. Годков-то сколько тебе исполнилось?

— Осенесь два десятка стукнуло. Хотя нет, постой, год лишний прибавил. В следующем только двадцать-то будет, — недоверчиво ответил начавший разговор парень. — А тебе зачем?

— Так и молодому боярину столько же. Оба как медведи лесные, вразвалочку ходите. Вот только спесив ты больно. Боярин супротив тебя ягненком тихим блеет, — подметил худощавый.

— Ты, Горнило, чего мелешь? Три десятка годов на свете прожил, а городишь невесть что! Посмотри на мои волосы. Нос глянь. Чего тут сходного? А что нравом я нескладным уродился, так житье-то у меня не завидное, — вскинулся рыжий крепыш.

— Что волосы! У боярина чернявые пряди против твоих кудрей не устоят, а лицо точь-в-точь твое — широкой лопатой. Да и уши у обоих в растопырку, — не унимался сухой мужик.