Савва и Борис

Ну, а сегодня горожане на площади долго не пробудут. Прогорят первые жаркие костры, и взрослое население разойдется по домам. Хоть и праздничный день седмицы подступил, хозяйских дел да забот от того меньше не станет. Ребятня на площади еще на какое-то время останется, но тоже ненадолго. Огневые слуги подкинут в угасающие фонари сушняка, и веселое пламя возьмется с новой силой. А когда и оно прогорит, тогда и гуляющая молодежь неохотно потянется по своим дворам.

Следующие топки будут скудно освещать притихший город лишь для припозднившихся гостей или для недавно освободившегося от тяжелого труда ремесленного люда. К четвертому часу ночи догорят последние огни, как и велено городским уговором. Тогда огневые холопы присыплют снежком головешки, и древний город окончательно погрузится в предпраздничный сон.

Вот завтра, когда закончится старая неделя, соберутся все новгородцы с чадами и домочадцами — кто за дубовым тяжелым столом, а кто и у простой липовой столешницы. Хозяйки заставят столы всем тем, чем богаты, что за зиму в закромах и глубоких погребах было припасено. Не без удовольствия отведают те, кто постарше годами, хмельной бражки из ячменного солода или забористой медовухи. У тех, кто побогаче и знатнее, сытная ставленая медовуха на такой случай имеется, а люди попроще и обычной вареной настойкой обойдутся. Благо прошлый год для лесных бортников выдался на редкость удачным. Медовых сот и сладкой патоки они запасли с лихвой, и всякий, кто желал, мог купить или выменять ее у торговцев на рынке.

А младшие в этот светлый день наедятся досыта всем, что сыщется в доме из сладких лакомств. Наверняка добрые родители побалуют своих чад пышными пирогами с лесной ягодой и печатными пряниками, замешенными все на том же ароматном пчелином меду. Встретят новолетие сытным застольем праздничным, дружно пожелают доброго здоровья владыке своему и друг дружке. На том и закончится этот первый день нового года.

Солнце окончательно зашло, и почти сразу, со счетом первого часа ночи, яркие звезды вместе с ленивым рогом луны появились над Новгородом и рассыпались по безоблачному темному небу. Старики, глядя на беспечно дремлющих у крылец дворовых собак, и сами в этот вечер легли спать с твердой уверенностью, что благодатная погода простоит еще денек-другой. Кости накануне у старых людей не ломило, натруженная спина не ныла — по всему выходило, что в первую весеннюю ночь спаться всем будет крепко, сладко и не тревожно. Завтра придет новый день, новое лето. И хорошо, что начнется оно с приятного, ласкового и яркого солнышка.

А ненастье подкралось незаметно. Неожиданно подступила к бревенчатым стенам новгородским непогода, ворвалась в самый что ни на есть глубокий сон. Ночные костры, еще недавно освещавшие вместе с луной городские концы, давно потухли. Софийские кресты вместе с высокими куполами скрылись то ли в ночной темноте, то ли в незнамо откуда взявшихся на небе тяжелых тучах. Стало еще тише, воздух сделался густым и морозным. Где-то на Славенском конце испуганно залаяла недремлющая собака. Ее услышала далеко за рекой, в Людином конце, другая псина и хрипло тявкнула в ответ. И снова древний город полностью растворился в наступившей тишине.

Сначала осторожно, словно крадучись, легким дуновением метелица неспешной поземкой бесшумно перевалила через мощные стены Окольного города. Случилось это у Княжеского зверинца, и зимняя гостья сразу же уткнулась в чью-то большую усадьбу. Слегка присыпав свежим снежком огороженные высоким бревенчатым тыном владения, она, неспешно осматривая каждый темный закуток, потянулась дальше по узким и кривым улочкам Неревского конца. Не встретив на своем пути серьезного сопротивления, незваная гостья почуяла полную свободу и уже по-хозяйски кинулась в сторону Загородского конца, на ходу превращаясь из метелицы-скромницы в настоящую яростную пургу.

Оставляя после себя белые морозные переметы, она с громким тоскливым воем закружилась вокруг погрузившихся во мрак жилых домов и каменных церквей. Света в слюдяных окнах не было. В этой части города высилось много богатых боярских теремов. Пользовался Неревский конец хорошей, доброй славой у знатных людей, оттого и спрос на здешние земли всегда оставался велик. Впрочем, все эти хоромы стояли большей частью вдоль Великой улицы, вытянувшись вплоть до самого Детинца. Хозяева города уже давно погасили огни в тяжелых кованых шандалах и вместе со всеми своими домочадцами во сне дожидались прихода нового дня. Свечи из чистого пчелиного воска оставались слишком дорогим удовольствием, позволительным только для самых состоятельных горожан. Но и те не хуже других знали истинную цену серебру и без особой надобности дорогие светильники не жгли.

А вот севернее их, у самых окраин, проживало немало простых черных людей, которым засиживаться допоздна и вовсе было никак нельзя. С первыми лучами рассвета местным кузнецам и плотникам, кожевникам и искусным ювелирам — всем без исключения нужно на тяжелую работу собираться.

Не забыла ночная гостья заглянуть и в дымники да трубы. Правда, деревянные волоковые окошки, а тем более настоящие каменные дымоходы встречались в посаде нечасто, но те немногие, что попадались ей на пути, законопачены свежим снегом были крепко. Обыкновенно жил простой люд в курных избах, а печной дым выпускал наружу, кто как придумает. Лишь у тех, кто побогаче и справнее, серый дым уходил через резной осиновый или другой лиственный дымник на прочной тесовой крыше. Каменные же трубы и вовсе могли позволить себе лишь самые именитые и состоятельные граждане Великого Новгорода.

На Загородском конце печные трубы стали попадаться все чаще, и работы у полуночницы изрядно прибавилось. Наконец, когда все здешние постройки были насквозь продуты и присыпаны, метель на миг притихла. То ли переводя дух и набираясь свежих сил, то ли не зная, куда ей нестись дальше, она лениво закружилась вокруг каменной церкви Михаила Архангела, что высилась на Прусской улице. Но легкое оцепенение оказалось недолгим и вскоре бесследно прошло. Метель быстро миновала ухоженные и несколько вычурные хоромы Загородского конца. Житьи люди, что в большинстве своем проживали здесь, в это глухое время суток ничем не отличались от прочих обитателей Новгорода. А редкие стеклянные окна их богатых домов сейчас выглядели точно так же, как простые слюдяные или затянутые бычьим пузырем окольницы бедняков: все кругом было черно. Обширные дворы в два десятка саженей в одну сторону казались совершенно безлюдными и безжизненными. Только ясным днем они были самыми дорогими и завидными новгородскими усадьбами, а глухой ночью мало чем отличались от покосившихся изб городской бедноты. По крайней мере, перед лицом метелицы все они сейчас были равны.

Вскоре снежная буря оставила в покое центр Софийской стороны и принялась одевать в белые наряды избы южного Людина конца. Убедившись, что крепкие ворота, ведущие на Псков и Поозерье, надежно закрыты на тяжелые засовы, она резко отвернула на восток. Перемахнуть через глубокий заснеженный ручей ей не составило никакого труда. Но тут дорогу ночной гостье грозно преградил вековой Детинец. Его высокие, неприступные стены встретили ее седые вихри неприветливо. Лишь там, где пустые оборонительные клети и бревенчатую ограду еще не успели заменить прочными каменными пряслами, метель воровски пробралась внутрь Кремля. Первым на ее пути попался просторный Владычный двор. Разукрасив памятные постройки основателя Детинца, метель развесила пышные снежные кудри на куполах Святой Софии и гулко прогулялась по оттаявшей кое-где деревянной мостовой великой соборной площади.

Свободного места в Кремле буйной гостье показалось мало. Наскоро припорошив оставшиеся строения, она стремительно выскользнула наружу через крепостные ворота и понеслась вдоль мощной стены. Метелица попыталась было накрыть и эти вековые камни своим заиндевевшим одеялом, но величавый Кремль оказался ей не по зубам. Холодный снег никак не хотел держаться на его отвесных, гладких стенах. Белое веретено снова закружилось в безумном ночном танце и, поднимая вокруг себя колючие снежные вихри, двинулось дальше. В суете буря обхватила стены-хранители белесыми руками, с глухим воем обогнула крепость и расплылась по притаившемуся под толстым льдом Волхову.

Тут зимней егозе было уж самое раздолье. Хоть вместе с холодным полуночником отправляйся вскачь, хоть на юг стели свою снежную поволоку. Но ночной хозяйке и этого показалось мало. Погуляв вволю по Софийскому берегу, она, даже не ступая на Великий мост через Волхов, стремительно перемахнула на Торговую сторону. Разметав по площади белые снежные подарки и желая посильнее досадить не ждавшему ее люду, метелица вновь вернулась к замерзшей реке. Она со свистом пронеслась обратно по настилу моста, на ходу превращая в сугробы стоявшие на нем базарные прилавки да легкие навесы. Но и на этом полуночница не успокоилась: с высокой деревянной переправы, будто сбрасываемый на казнь виновный преступник, полетело вниз на речной лед все, что оказалось ей под силу столкнуть.

Добежав до противоположного края, снежная круговерть ненадолго притаилась под мостовыми опорами, а потом, как ни в чем не бывало, вихрем вернулась на берег Торговой стороны. Тут она тоже долго не задержалась. Ненастье рассыпалось, разбрелось по мелким, кривым улочкам Славенского конца. Здесь, в тусклом, исходящем от слюдяных окон свете, ночную гостью кое-где уже можно было отчетливо рассмотреть. Было видно, что теплились лампады и горели свечи в церквях у самого Торга. Не спали и в богатых усадьбах, что расположились по обе стороны от Виткова переулка. По всей видимости, у проживавших здесь знатных бояр и житьих людей имелись весьма серьезные причины, чтобы зажигать в тяжелых многогнездовых шандалах дорогие восковые свечи в столь поздний час.

Чужие думы гостью никак не смутили. Вероятно, восточная часть города снежной разбойнице чем-то особо не приглянулась, и в отместку она высыпала на нее столько колючего снега, сколько не принес сюда весь ушедший февраль. Не забыла вьюга и об иноземных гостях, коих за непонятную чужую речь всех здесь огульно немцами звали. Накрыла она белым саваном и тех купцов, что недавно в город пожаловали с кипами дорогого тонкого сукна из далекой Фландрии, и тех, что прибыли с тяжелыми мешками соли из-за Варяжского моря. Привезли они соль чистую, заморскую — вовсе не ту горьковатую соль-морянку со странным вкусом, что из далекого северного Заволочья повадились привозить на ушкуях молодые предприимчивые люди. И не ту, что вываривали на соляных промыслах бояр, расположенных под близкой к Новгороду Русой, а чистую соль из далекого немецкого города с завораживающим славянское ухо названием Любек

Несмотря на высокий бревенчатый частокол и хорошую, бдительную охрану ганзейских купцов, не пожалела своего белого добра крылатая метелица и для двора Святого Петра, густо покрывая немецкую кирку и старое Готское подворье. Потом, словно вспомнив о чем-то важном и незаслуженно забытом, проказница вернулась к просторному Ярославову дворищу, откуда шла глубокая дренажная канава к Славной улице. Уложенные в ней деревянные водоводные трубы стали очередной ее мишенью. Прошло совсем немного времени, и уже ничто на площади не напоминало о строящемся городском водопроводе. Вскоре были тщательно, вровень с землей занесены и все глубокие канавы, после чего древние городские улицы стали не только белехонькими, но и ровными, как чистый озерный лед.

Ненадолго замешкавшись, взвилась яростная завируха над Ильиной улицей, пронеслась по ней до самого конца и, уткнувшись в вал Окольного города, круто повернула обратно. Словно желая получше разглядеть церковь святого Спаса, покружила она колючим снежным вихрем вокруг ее древних каменных стен. Замела, залепила метелица святой храм с чудесными фресками знатного византийского мастера Феофана Грека. Досталось и стоявшей через дорогу церкви Знамения Пресвятой Богородицы. Да еще как досталось! Минута, другая — и за белой пеленой не стало видно ее крепких стен. Прикрыла пурга снежными ставнями ее узкие глазки-окольницы и только тут немного успокоилась.

Больше ей на этой улице делать было нечего. Перемахнув через неширокую водную протоку, метель стремительно устремилась в Плотницкий конец. Это была последняя городская земля, где снежная круговерть еще не успела навести свои зимние порядки. Сначала лишь небольшие приземистые избы ремесленников встречались на ее пути. Затем потянулись хозяйские дворы побогаче да бревенчатые заборы повыше. Света в окольницах и здесь не было, весь честной народ беспробудно спал. По крайней мере, во всем конце на улицах ни души не было видно. Собаки — и те по глухим клетям да по теплым будкам попрятались. Если кого и настигла естественная нужда среди ночи, наружу под ледяной ветер никто со двора не выбегал. У каждого добротного новгородского хозяина к крытому отхожему месту вел прямой проход из теплых сеней. Ну а у кого в малых избах такого удобства не водилось, тем и в хлев, на теплый назем к домашней скотине сходить было вовсе не зазорно.

Так и не поняв, кого здесь в посаде проживает больше — богатых или бедных, уличная хозяйка домчалась-таки до самого Евфимьевского монастыря. Не заметив, что маленький медный колокол едва держится на старой веревке, она с разбегу ударила в открытую звонницу. Закрутила, завертела ее в своих снежных объятиях. Не удержала тонкая истертая нить тяжелый металл, и колокол сорвался вниз. До большой беды было совсем близко, но, словно почувствовав свою оплошность, махнула метель крылом с такой силой, что колокол полетел прямо в глубокий сугроб и благодаря этой мягкой перине остался цел.

Тут можно было бы ей снова на замерзшую реку выбраться да отправиться восвояси, откуда пришла. Но свернула ночная разбойница в другую сторону и ходко пошла вдоль восточной оборонительной стены. Наконец, оставив у крепких бревенчатых заборов свои последние силы, пурга заметно ослабла, устало перевалила через высокий городской вал и плавно уплыла в бескрайние новгородские дали. В занесенном городе снова стало тихо, даже гораздо тише, чем было до начала метели. И если бы не пушистое снежное одеяло, коим оказался плотно укрыт весь посад, ничто не напоминало о том, что еще совсем недавно тут полновластно господствовала зимняя буря. Абсолютная, глухая ночная тишина мягко накрыла спящий Великий Новгород.

Прошла минута, затем другая. Где-то за высоким тыном усадьбы, что прямиком примыкала к Немецкому подворью, чуткий покой притихшего города нарушил протяжный скрип открывшейся двери. И тут же на пороге показалась торопливая женская фигура. Плотнее затянув на голове теплый платок, она быстрым шагом, преодолевая свежие наметанные переметы, направилась к дому напротив. Свежевыпавший снег был мягок и совсем не скрипел под наспех надетыми кожаными поршнями.

Подойдя к крыльцу, она ногой распахала лежащий у входной двери сугроб и юркнула внутрь дома. Оказавшись в тепле, женщина размашисто перекрестилась на святые иконы в куту, поначалу даже не замечая сидевшего чуть сбоку на лавке молодого мужчину в нарядной шелковой рубахе.

— Ну, что там? — спросил тот и резко поднялся с места.

Вставая, он ненароком стянул за собой с лавки мягкий ворсистый ковер, и тот тяжелым комом упал на чистый пол.

— Ой! — женщина испуганно вздрогнула от неожиданности и замерла на пороге.

— Ну?! — уже настойчивее повторил мужчина, заметно повышая голос.

— Разродилась, слава Богу, Маремьяна наша! Слава Богу, боярин, — повернувшись на хозяйский голос, ответила та.

— Кто?! — раздраженно выкрикнул тот.

— Так Маремьяна, жонка ваша любезная…

— Дура! — грозно перебил ее хозяин. — Родился кто?

Солка, как звали молодую прислужницу, окончательно растерялась и испуганно заморгала глазами. На вид ей было лет двадцать пять. Невысокого роста, с ничем не примечательным, но ладным смуглым лицом, она уже несколько лет верно прислуживала жене молодого боярина. Как ни пыталась Солка за эти годы, но так и не могла привыкнуть к суровому и крутому нраву молодого хозяина. Наконец, сообразив, какого ответа он от нее добивается, она уставилась взглядом куда-то поверх хозяйской головы и громко, в один выдох выпалила:

— Малец, слава Богу, Юрий Дмитриевич! Сын у вас, наследник младший народился! Радость-то какая всеобщая у нас!

— Так несите его живее из мыльни, чего стоите?

— Скоро уже принесут, боярин! Обмывают младенца девки. А приемница Куикка боярыню целебным настоем отпаивает…

— А что с ней? — тревожно перебил ее хозяин.

— Слава Богу, справилась, выдюжила. Маленько покровило только, дело известное. Куикка травами поможет, заговорит, так потом и Маремьяну в дом на руках принесут.

Боярин кивнул и взялся за кованое кольцо двери, что вела в опочивальню отца. С минуту он постоял в нерешительности, затем обернулся и негромко сказал:

— Ты Куикку к тятюшке Дмитрию Поромановичу сейчас же отправь. Есть там в мыльне кому и без нее с Маремьяной обряжаться. А тятеньке нашему что-то совсем худенько стало, боюсь, до рассвета не дотянет.

— А к приходскому дьяку как же? — робко спросила Солка. — Боярыня сказывала вчера, что сразу по рождении записать нужно робеночка будет.

— Дура ты, Солка. Темень кругом непроглядная. Куда в такую пургу пойдешь? Да и спит дьяк давно. Завтра поутру все сладим. А тятя наш, не ровен час, помрет без догляда. Ступай живее за Куиккой! Поняла ли?

Женщина быстро-быстро закивала головой и хотела уже бежать, но, услышав глухой стук калиточного кольца, в испуге остановилась. Наружная дверь вскоре отворилась, и из просторных сеней в горницу ввалился запыхавшийся, взволнованный мужичок. Он был весь залеплен свежим снегом, а раскрасневшееся от морозца лицо дышало паром. Увидев посреди боярина, пришелец стянул с головы меховую шапку, и устало произнес:

— Юрий Дмитриевич, доброй и мирной ночи тебе!

— Проходи, сосед, коли пришел, — вместо приветствия глухо отозвался хозяин дома.

— Юрий Дмитриевич, помоги ради Бога! Вели Куикку вашу к моей Домине послать. Уж сколько часов лежит жонка и никак разродиться не может, сердешная! Мои бабы глупые суетятся возле нее, да все без толку, только крик стоит. Помоги ради Бога, век не забуду!

Он утер шапкой обильный пот со лба и, лишь теперь заметив, что не обмел на крыльце ноги от снега, смущенно попятился к самому выходу.

— Я сейчас, ужо охлапаюсь быстро. Как назло, снегу за ночь навалило по колено: чуть через улицу к тебе перешел, — виновато приговаривал сосед, глядя на прилипший к кожаным сапогам белый снег.

— Оставь, Исайя Васильевич. Снег не грязь, стает, так сам уйдет, — остановил его хозяин дома.

— Так-то оно так, вестимо…

— Ну, чего рот разинула?! Не слышала, что сказано было? — обращаясь уже к замершей Солке, прикрикнул Юрий Дмитриевич.

Женщина недоуменно посмотрела сначала на хозяина, потом растерянно перевела взгляд на запыхавшегося соседа.

— К Фотиевым, к Исайе пусть Куикка сначала сходит! — глядя на окончательно растерявшуюся женщину, грозно прикрикнул Юрий Дмитриевич.

Солка, не дожидаясь, что еще добавит суровый хозяин, тут же выскочила из избы и тихонько прикрыла за собой дверь.

— А Маремьяна твоя не собирается пока? — спросил Фотиев, зябко поводя плечами. — Домина моя сказывала намедни, что тоже уж где-то должна на днях разродиться.

— Уже, Исайя Васильевич! Вот только что Солка из мыльни приходила и о том радостную весть принесла! — ответил Юрий Дмитриевич. — Опять парень у меня, — добавил он уже с нескрываемой гордостью.

— Это хорошо, что парень. Воин будет, защитник и верный наследник, — протянул Исайя. — Имя-то младенцу сам уже придумал, али от Святой Софии ждешь пастырского наречения?

— Саввой назову. Тятя мой сказывал, что далекий предок наш в дружине Александра Ярославича у реки Ижоры когда-то геройски воевал. Первым ворвался в самый стан вражий и обрушил золотоверхий шатер шведского предводителя. Того витязя тоже Саввой звали. Сказывал тятенька, что коли в честь него младенца наречем, то и наш Савва на многие лета прославится, как тот славный предок при Ижоре.

— А мы, если малец народится, Борисом кликать будем.

— Борисом? А отчего так именно?

Исайя неопределенно пожал плечами и тихо ответил:

— Домина хочет. Ладно, пойду я, пожалуй, Юрий Дмитриевич. Время дорого, мало ли что там, а меня нет.

— Да, ступай, Исайя Васильевич. Помоги вам Бог!

Юрий Дмитриевич дождался, когда за соседом закроется наружная дверь, перекрестился на образа и пошел к отцу.

Ближе к рассвету на темной улице снова с воем поднялся ледяной ветер и повалил густой снег. Хлопья стали заметно крупнее и повалили гуще, а порывы бури сделались сильнее и яростнее. Унялась лихая непогодь к самому началу нового дня, когда очапные колокола на Ярославовом дворище и в великом Детинце торжественно ознаменовали своим праздничным боем долгожданное наступление Новолетия.

Глава вторая

6905 лето от сотворения мира/1397 год от Рождества Христова/

По всей новгородской округе, от южных волостей и до Онего-озера снега все не было. Ноябрь уж с декабрем повстречались, и солнце днем высоко над лесом не поднималось, а холодов все не было. От непривычного тепла и частых дождей грибы в глухих борах никак не переводились. Появились пушистые сережки на прибрежном тальнике. Уж который раз распустились желтыми шапками одуванчики, вместе с белой ветреницей дубравной снова зацвел пахучий багульник. Весна, да и только!

— То ли снова капусту в огородах сеять, то ли огурцы сажать, шутил посадский люд, глядя на погодные перипетии.

И лишь сегодня в Русе наконец-то подморозило. Да и хорошо, крепко прихватило землю стужей. К самому рассвету ледяные забереги на реке Порусье стали такие, что к стоявшим на воде соймам и ушкуям мужики свободно ходили прямо по льду. У Емецкого конца лодки и вовсе вмерзли в нескольких саженях от кромки. Хоть и не велика у этих судов осадка, но пологий берег никак не позволял в данном месте подойти к суше ближе.

Построенный деревянный вымол изрядно обветшал. Старый настил плотники недавно разобрали, а новый положить так и не успели. Не ждали сейгод по открытой воде уже никого из гостей. Хозяин богатых солеварен, когда в последний раз приезжал соляные варницы осмотреть, сам весь товар увозил. А напоследок строго наказал, что в следующий раз за солью уж по санному пути обоз отправит. Зимой причал без надобности, потому с починкой и не торопились. Нужных досок и тяжелых плах в усадьбе еще не заготовили — до будущей весны далеко и обновить вымол время еще будет.

Узка в этом месте река Порусья. Суденышки здесь стояли небольшие размерами — в длину не больше семи саженей. Но ведь и сама речушка не широка. Потому корма ушкуя, ежели его носом к берегу приткнуть, почти до самой ее середины доходила. Тесно получалось. Для большой погрузки место это было не совсем пригодно, особенно в малу воду. В такое время весь соляной груз за Емецким болотом хранили, у самого речного устья. Там Полисть-река текла уже много полноводнее.

Но не в том крылась основная беда солеварен тамошних. Заливает их талой водой весной каждый год. Там, где Княжий ручей в Порусью впадает, река крутую петлю делает, пока до самой Полистьи дойдет. Вот из-за этой излучины каждую весну заторы и случались. Льда у ручья Войе, что впадает в реку недалеко от устья, набьется столько, что паводковая вода в Полисть прямо через Емецкий конец идет. А ведь с весенним половодьем рушане сплавляли по реке строевой лес. И дров на соляные варницы уходило много. Да и на усадебные постройки бревен шло немало. Последние годы солепроводы деревянные прокладывали. Для них подземные трубы тоже лес требовался. Вот и застревали в извилистых поворотах Порусьи бревна. Забивали порой речное русло так, что весенняя вода поднималась выше человеческого роста, доставляя рушанам много горьких хлопот.

Убытков от тех наводнений много было. Не раз знатные бояре на вече поднимали вопрос, чтобы русло реки в том месте спрямить. Но время шло, Русу каждую весну топило, а дело так с места и не двигалось. А все оттого, что хозяев у соляных промыслов в Русе много было, и каждый думал лишь о своём. Тут и богатые монастыри варницы имели, и сам Василий Дмитриевич, князь московский, казенные солеварни держал. А у бояр, что из Великого Новгорода, да из самой Русы, тут не меньше десятка крупных варничных мест было.

Но самые большие промыслы держал посадник Славенского конца Юрий Дмитриевич Петембуровец. Добрую половину от всех солеварен, что тут были, он в своих руках сосредоточил. И с каждым новым летом свои владения в Русе расширял. Сам он был родом из Новгорода. Потомственный боярин остался единственным из детей в своей семье, кого в былые годы не тронул безжалостный мор, бродивший по новгородской земле, и кто не сложил голову в многочисленных войнах. Унаследовав крупное родовое состояние, Юрий Дмитриевич достойно вел свое боярское дело, став со временем одним из самых авторитетных и уважаемых правителей Славенского конца и всего Великого Новгорода.