Савва и Борис

Не первый раз Подкова с Саввой ходил вместе в опасные походы. Много чему полезному научился боярский сын у этого бывалого мужика. Не раз в пути доводилось Савве бывать в дорожных бедах, и каждый раз, когда Никодим оказывался рядом, он приходил парню на помощь. Холоп и тяжелую лесину Савве вовремя подал, когда тот по глупости в зыбучую болотину угодил, и из ледяных вод Нево-озера его за шиворот вытаскивал, когда высокой волной ушкуй в прошлом году накрыло. А уж сколько дельных советов Никодим дал ему за эти годы и не сосчитать.

Очень нравился Никодим Савве за свою верность и ум. Не раз отрок заводил со своим строгим отцом разговор, чтобы тот бывшему бортнику вольную грамоту дал. Боярин поначалу лишь досадливо отмахивался от советов жалостливого сына, но все-таки в конце концов не выдержал напора.

— Как ровно двадцать годков тебе самому стукнет, так Подкове вольную грамоту дам, да еще и надел земли под пашню выделю. И больше нудный разговор о том до урочного времени при мне не заводи! — уступил настойчивому натиску младшего сына старший Петембуровец.

Никодим слегка наклонил голову и стянул простую суконную шапку.

— Нарыли тут за лето дивно, — он негромко кивнул в сторону залитого холодной водой нового русла Порусьи. — Я за тобой пришел, Савва Юрьевич. Готовы мы полностью. Можно отчаливать. И прибрежный припай от бортов сойм отпустило аккурат.

— Мешки с солью надежно ли в трюмах закрепили? — на всякий случай строго поинтересовался Савва.

Он и сам прекрасно знал, что Никодим в том погрузочном деле разумеет куда побольше его. Понимает Подкова и без боярского напоминания, что с неправильно уложенным грузом от берега лучше не отчаливать: чуть качнет на волне — и полетят все мешки на один борт, а там до большой беды и до гибели судна недалеко. Но вопрос Савва все равно вслух задал, ибо хорошо помнил мудрые слова отца, который при любом удобном случае наставлял:

— Жизнь долгую и сытую прожить куда проще, коли в каждую житейскую дыру своим глазом смотреть будешь.

И при надобности Юрий Дмитриевич всегда веско добавлял о том, что каждый человек на словах силен умом, да вот только с делами мирскими не каждый хваленый ум на деле совладает.

— Все как положено, Савва Юрьевич, — степенно ответил Подкова. — В десяти ушкуях уложено по две дюжины в каждой лодке. В соймах — по три в каждой. И в той сойме, в которой мы сами пойдем, всего две дюжины лежит.

— Одна сойма, получается, свободная от груза идет?

— Мало ли какое лихо в пути случится, так переложить соляной груз будет куда.

— Хорошо, — похлопал себя Савва по озябшим плечам.

— Сидеть-то нынче куда хуже, чем робить, — подметил Никодим, обратив внимание на замерзшего хозяина.

— Не совсем так. Присел на минутку да прикемарил от усталости, — слукавил парень.

— Не удивительно. Ночью-то видел, что ты всё ворочался.

— До потемок до Звады дойдем сегодня, как думаешь? — поинтересовался Савва.

Никодим поднял голову. Глядя на плывущие над Порусьей тяжелые облака, он удовлетворенно покачал головой.

— Попутный обедник нам в помощь дует. Лишь бы к вечеру не сменился. Должны управиться, боярин, — рассудил старшой. — А в Зваде охотиться нынче будешь?

Савва отрицательно покачал головой.

— Некогда нынче, Подкова. Тятя велел нигде в пути не задерживаться. Дело у него в Новгороде какое-то важное есть. Сказал, что после обо всем сам расскажет. Да и погода, сам видишь, какая подступает. Куда нынче с утками этими возиться, теперь уж до весны подождем. Сейгот, кабыть, я свою охотничью охотку сбил. А если ветер внезапно сменится… В общем, мы еще до рассвета в Илмерь уйти должны.

Говорил так Савва больше по привычке. Он прекрасно знал, что с Никодимом в любых опасных походах надежно и спокойно — вряд ли бы отец другого наставника к нему приставил.

— Сделаем, боярин. В Зваде на месте поглядим. Если что не так пойдет, так сразу в речное устье уйдем. Там в глухой избушке у Барского ручья отдохнешь в тепле ночь.

Савва подошел к старшему ватажнику, взял у него из рук суконный колпак и надел ему на голову.

— Так-то оно лучше будет, — заметил он с довольной улыбкой. — И вот что скажу тебе еще, Никодим. Мне следующей весной ровно двадцать годков будет, так тятя по моему уговору тебе тогда полную вольную грамоту даст.

У Никодима заблестели глаза, и едва заметно дрогнули губы. Он отвернул на восток лицо от молодого хозяина и размашисто, истово перекрестился.

— Благодарствую, боярин. Дай Бог тебе здоровья на многие лета, — взяв себя в руки, глухо промолвил Никодим. — Вот жонка-то моя дома обрадуется…

Про обещанный отцом земельный надел Савва говорить не стал. Всему свой черед. А то мало ли, у отца на службе что-то изменится, а он раньше времени обнадежит.

— Ладно, пошли, что ли. Пора возвращаться домой.

Не прошло и получаса, как вся дружная ватага шумно погрузилась в лодки, и караван сойм отправился в обратный путь.

***

Борис Фотиев с начала нового лета вместе со своим отцом жил в далеком Заволочье. Обзавелся Исайя Василич прошлой осенью богатой землей вдоль реки Ваги. Не пожалел на то знатный купец денег. Для себя и для Бориса обширные угодья у чудских старейшин, от самой Двины-реки и до важских верховьев на серебро выменял. А как в прошлом году прикупил он еще и обжитой погост на Вели реке у новгородского боярина Игнатца Пурыша, так и отправился своё правление там налаживать. Ждать весенней воды Фотиев не стал, ибо слишком не терпелось ему на свои новые северные земли добраться. Отправился он зимником, как только представилась к тому возможность. Волок на реку Вель за морозные месяцы наезжен был хороший, а для походов по Ваге соймы и легкие ушкуи на той реке уже имелись. Раньше весны туда по воде все равно было никак не добраться, а там лодки завсегда были. Их после каждого торгового похода на Вели оставляли, потому как обратно в Новгород против течения по воде люди редко ходили. С собранной данью возвращались, как правило, в самом конце зимы, по последнему крепкому насту.

Вот только с конями в Заволочье всегда было негусто. Их для таких нужд местные двиняне кое-как разводили да боярам новгородским за серебро продавали, но все равно тягловой силы всегда не хватало. Поэтому Исайя три дюжины добротных тяжеловозов вместе с санным обозом на Север увел. Взял коней про запас, да и для разведения их в Заволочье эта сильная порода вполне подходила. У немецких гостей-купцов Фотиев специально тех жеребцов выменял. К суровым зимам те кони были отлично приспособлены, к тому же сена они потребляют немного, а на тяглую силу выносливы. Знал Исайя и то, что обильный оброк в Заволочье собрать может, а тех лошадок, на которых они сами туда доедут, может для обратной дороги не хватить.

Задолго до того, как с Волхова полностью сошел лед, ушли они большим обозом в далекое Заволочье и к концу февраля добрались до назначенного места. Санный зимник в тот год выдался хороший. До самой Водлы-реки путь ухожен был не хуже, чем торная дорога на Торжок или Псков. И то было не удивительно: в деревнях, что стояли по всему тракту, селяне на дорожном деле хорошо зарабатывали. Летом они лошадей у речных волоков держали, чтобы лодки на таскать между реками, деревянный накат в исправности содержали и топкую гать, где нужно было, обновляли. Зимой же, сразу после метелей и снегопадов, дорогу всем миром тщательно мяли, чтобы она всегда оставалась проезжей, да теплые избы для ночлега путников содержали.

Путь в чудские края открыт был уже давно. Правда, в том, что именно новгородцы первыми дошли до двинской реки и Студеного моря, не все среди них были уверены. То и дело, то в одном, то в другом конце вольного города на уличных перекрестках возникали жаркие споры. Одни рьяно стояли на том, что именно новгородцы нашли первыми и обустроили выходы на Заволочье. В подтверждение тому рассказывали они истории о ратных похождениях туда своих прадедов. Другие не менее убедительно сказывали свои древние былины, уверяя спорщиков совершенно в обратном. Они верили, что вовсе не новгородские повольники в поисках новых земель первыми когда-то оказались у Онеги-реки. Не сапог из конской кожи новгородского охотника вперед всех вступил на те земли, а чудские племена по разным причинам сами в былые века пожаловали в новгородские края.

То были те самые богатыри и лесные чародеи из стародавних легенд, о которых мать Маремьяна Борьке с Саввой в раннем детстве рассказывала. Именно они в поисках земного конца у самого Онего-озера первыми и оказались. Или, по крайней мере, то были простые чудские охотники, что заблудились в бескрайних черных лесах и в поисках дороги домой по чистой случайности на новгородские пашни вышли.

И Бориса с Саввой те разговоры стороной не миновали. И они азартно спорили когда-то о том меж собой или со своими уличными сверстниками. Приводили они друг дружке услышанные где-то или придуманные в богатых на воображение мальчишеских головах веские доводы. В одном лишь сходились братья-приятели и были всегда едины: в том, что им обязательно стоит в тех дальних краях самим побывать. И вовсе не забавы ради такие мысли юные умы Саввы да Борьки занимали. Тем выводам они опять же покойной матери Маремьяне были обязаны. Предков своих она свято чтила, поминала их добрым словом часто, и не только по поминальным праздникам. И о своем далеком детстве время от времени Маремьяна с тоской вспоминала и маленьким мальчишкам подробно рассказывала.

Запомнили они, что матери Маремьяна и Домина родились не там, где Исайя Василич с Юрием Дмитриевичем впервые сестер встретили. На реку Вель их отец вместе с малыми дочками перебрался из селения Борок, что на Двине-реке стоит, когда старшей из девочек исполнилось десять лет. Дома же, в Борке, осталась тогда его законная жонка с двумя маленькими сыновьями. Почему так поступили родители, Маремьяна не ведала: ничего о том не говорил ее отец. Звали же его Лихо Оськич. Сказывал Лихо, что коренным родом он из Тоймичей был. Племя то древнее, и в тех краях народ его с незапамятных времен проживает.

Но не только тем запомнились Борису рассказы Маремьяны. Не укрылось от детского ума и то, с какой гордостью и теплотой говорила она о тех далеких местах.

— Много лет пройдет, а погосты те северные останутся, — каждый раз задумчиво заканчивала она те вечерние разговоры. — И будто жив будет мой прапрадед, чье имя носит одна из Борецких деревень. Память о нем с потомками останется. Счастливый он человек — не зря жил!

Ребятишки не раз говорили ей, что они тоже очень хотят жить так, чтобы о них помнили, на что Маремьяна лишь добродушно улыбалась и ласково шептала: «Обязательно так и будет».

Нынче дорог, что вели в богатое Подвинье, новгородцы знали уже великое множество. И все пути схожи были тем, что дорога туда никогда не была легкой. Ни зимой, когда шли туда санным обозом, ни по весне, когда реки и озера сбрасывали ледяные панцири. Только по одной чистой воде дорогу ту было никак не одолеть. Тяжелые соймы и быстроходные ушкуи в узких междуречьях гребцам приходилось тащить волоком через леса и болота, а зимой морозы и метели всю легкость обозную напрочь притупляли. Летняя жара, тучи кровожадного гнуса, голодные волчьи стаи зимой да враждебные чудские племена — всё это только усложняло путникам и без того нелегкий путь.

Слабому телом, а еще хуже того — некрепкому духом, путь-дороженька туда была закрыта. Много народу у тех глухих северных волоков похоронено под деревянными крестами. Но немало водилось и тех, кто вовсе бесследно исчез. Кто сгинул среди глубоких снегов, и от кого лесное зверье костей никаких не оставило. Частенько бесшабашные люди, что прослыли сорвиголовами в родных городских концах, в тех дальних дорогах навсегда терялись и пропадали.

Совсем другая в тех походах нужна была стойкость, иные силы на то требуются. Без труда и испытаний к богатствам северным не добраться. Но никто в дальней дороге не смеялся над уставшими да слабыми товарищами. Уж лучше пусть они обратно вернутся невредимыми, коли надумают повернуть вспять, чем в пути будут сами мучиться и всей ватаге лишние хлопоты доставлять. И Борис обо всем этом знал. Не пугала парня суровая таежная неизвестность, не страшила его долгая дорога. Крепко верил он в то, что обязательно сдюжит в походе том.

Почти шесть сотен верст, что отделяли их от далекой реки Водлы, караван прошел за три недели. Лишь один раз за все это время, на берегах Свири-реки, путники метель пережидали. Дальше до самого Кенозера без особых проблем добрались. А вот на Онеге лед кое-где лошадей не держал. В речных перекатах и вовсе вода повсюду свободная была. Приходилось много опасных мест обходить стороной, оттого и ход у обоза изрядно спал.

Когда до Вельской волости дошли, идти стало много легче. Дорога стала ровнее, и снежные переметы уже не досаждали. Путик шел в основном через бор, срезая мысы извилистой Вели. Для основного обоза торный путь теперь не топтали — большое облегчение в пути. Правда, голодные волки стали по ночам досаждать: приходилось коней в круг сбивать, а сани с ездоками снаружи ставить.

Опытные проводники путь знали и вели обоз уверенно. На матку-звезду они часто и внимательно поглядывали, когда по льду огромных озер Нево и Онего шли. Ведь когда от берега отходили, всё перед глазами путников сливалось в одну белую пелену. Белым-бело кругом: окружнешься в этой снежной пустыне не думая о последствиях, и куда дальше идти ни за что не поймешь. В лесу направление держать легче, а на открытом озерном льду — совсем по-другому. Тут без ярких звезд не обойтись.

Свезло в этот раз обозу Исайи Василича с погодой. Звезды ночью сияли на небе как на ладони, а днем солнце не давало вожатым сплоховать. День-другой непогода стояла, тогда на одном месте лагерем стояли, чтобы с пути не сбиться. Провожатые в поход подобрались знающие. Когда озера пересекали, с противоположным берегом ни разу в тумане не ошиблись. В сторону от намеченной цели не отклонялись и путь никогда не теряли.

Остановились они в погосте на Вели. Там и жили, пока ледоход по Ваге полностью не прошел. А когда река ото льда вскрылась, соймы в Вель спустили и ходко до Ваги дошли. Течение весной сильное. До нее лодки как на крыльях летели. И по ней потом к великой Двине-реке тоже по воде шли ходко. По пути новые удобные места для будущих пашен присматривали и свой подневольный люд среди местной чуди разумно распределяли. В самом начале июля до устья Ваги благополучно добрались.

Сам Важский погост находился в шести верстах от впадения Ваги в Двину-реку. Ближе к Двине, у устья небольшой лесной речушки Шидровки, стояло несколько деревянных изб. В засушливые годы в устье Ваги уровень воды значительно понижался, обнажая широкие песчаные косы. К тому же на Двине, прямо напротив устья, со временем стал намываться новый остров. Еще лет двадцать назад его и в помине не было, а сейчас песчаные берега этого острова стали хорошо заметны издалека. Плавание в таких условиях становилось непростым, и идущие по Двине суда все чаще стали останавливаться у реки, не рискуя подниматься к самому Важскому погосту. Чтобы не ходить каждый раз пешком эти долгие шесть верст, двиняне построили близ Шидровки два десятка крепких изб. Деревеньку назвали Шидровкой, и именно в ней, а не на погосте, остановились Фотиевы.

Исайя прожил тут несколько дней. Вместе с важским священнослужителем они торжественно установили на берегу поклонный крест, где впоследствии он собирался поставить часовню в честь великомученика Георгия Победоносца. Здесь же, вблизи Двины, наметил он места будущих строений. И лишь после этого Исайя отправился обратно на Вель, где хозяйских дел у него оставалось не мало. Борис же с дюжиной плотников остался у Двины, собираясь до осенних холодов срубить постоялый двор с теплыми клетями и амбарами. На всё про всё ему с ватагой отводилось несколько месяцев, потому как до зимнего ледостава он должен был непременно вернуться к отцу в Вельский погост.

Строевой лес для строительства по приказу бывшего волостителя был заготовлен еще позапрошлой зимой, но до настоящего дела у местных двинян руки никак не доходили. Местные мужики сеяли, пахали, охотились в лесах — занимались насущным прокормом, но только не плотницким строительством. Подсохшие сосновые бревна давно лежали в высоких штабелях и от дождей уже приобрели блеклый серый оттенок.

— Двинян, что из наших новгородских переселенцев, к работе смело привлекай. А коли успевать к сроку не станете, то и местную чудь на наряд бери, — напутствовал Фотиев напоследок Бориса перед отъездом на Вель.

Там, в Вельском погосте, он намеревался провести всю грядущую зиму, собирая куничную дань и расселяя своих пришлых людей на приданных ему новых новгородских землях. Ну, а ближе к весне думал он вместе с Борисом и оброком вернуться домой.

Сам Борис желания перебираться в Заволочье не изъявлял. Не раз он пытался всячески отговориться у отца от этой поездки. На выручку и молодого Савву, и все семейство Петембуровцев призывал, но всё оказалось тщетно. Старший Фотиев в своем решении был настойчив и непреклонен. Ради этого Исайя Василич даже пошел даже на хитрость и той же осенью, с благословения архиепископа Новгородского и Псковского Иоанна, официально утвердил на вече Раздельную грамоту, по которой было жаловано Борису законное боярство и богатые земли в Заволочье по всей Ваге-реке. После такого подарка уговорить сына на поездку в Заволочье отцу стало много легче.

— Пора уж тебе, как истинному боярину, собственным делом настоящим обзавестись, а не с Петембуровским сынком хлеб дармовой есть, — настойчиво твердил отец.

Надеялся Исайя Василич сына хозяином в богатой Важской волости сделать. Помимо привычной добычи пушного зверя, думал он со временем и прибыльным смолокурением там заняться. Спрос на смолу стоял большой, особенно у заморских ганзейских купцов, да и у самих новгородцев потребность в ней с каждым новым летом неуклонно росла. Борис не устоял перед уговорами отца и, в конце концов, согласился. «Съездить-то можно, а там видно будет», — решил он для себя.

Молодую жену с собой Исайя Василич брать не стал. По его разумению, жонка в дальнем и опасном походе — только лишняя обуза. Да и без пригляда новгородскую усадьбу оставлять ему очень не хотелось. Хоть добрые соседи Петембуровцы жили прямо через проулок и сами охотно предлагали за хозяйством его и дворовыми холопами присматривать, но старший Фотиев был себе на уме.

— Детей нет, так пусть хоть за работниками приглядывает. Все ей какое-то занятие, а мне — прямая польза, — рассудительно сказал Фотиев Юрию Дмитриевичу.

Детей у Исайи, кроме Бориса, больше не было. Через год после безвременной кончины Домины женился он снова на девятнадцатилетней Марфе. Жили они с ней поначалу в большой любви и согласии, но постепенно охладел к молодой супруге Исайя Василич. А главной причиной тому стало то, что детей завести они никак не могли, и всю вину за это возложил он на Марфу.

— У меня от покойной Домины Борька народился, значит, вовсе не во мне дело, а ты худо хочешь! — не раз в сердцах выговаривал раздраженный Исайя жене.

Прошел год, потом другой, и стал Исайя Василич погуливать на стороне. То с молодой девкой подневольного холопа своего свяжется, то где-то в походе с чужой красавицей полюбуется. Так и жили они последнее время, пока Фотиев в Заволочье не собрался.

Борис всё время пропадал у Петембуровцев. Да и что ему в пустом доме Фотиевых делать? Хоть и лаской со стороны мачехи Марфы он обижен не был, но с ребятишками жить отроку было веселее. Когда он был совсем малым, тетка Маремьяна вместе со своим Саввой грудью их обоих выкормила. Он так сильно привязался к ней сердцем, что родной мамкой стал ее звать, как только заговорил. Уж после, когда постарше стал, подробно рассказал ему Исайя Василич о его настоящей матери Домине. Выслушал тогда Борис то, что отец сказал, недолго подумал, но твердо произнес:

— Тятя, ты только не ругайся, но я все равно мамкой тётку Маремьяну звать буду.

И когда той не стало, больше всех об её безвременной кончине горевал именно десятилетний Борис. Вместе с Саввой они и книжной грамоте усердно обучались. Вместе военному делу и охотничьему ремеслу под началом опытных ратников у Петембуровцев осваивали. Так и стал со временем для Бориса дом Петембуровцев по-настоящему родным. Нет, у Исайи он, конечно, тоже жил, но случалось это редко и лишь тогда, когда старший Фотиев на том настаивал. Со временем же, когда Исайя стал слишком много дней в торговых разъездах проводить, парень и вовсе появлялся в родных хоромах только тогда, когда Исайя Василич возвращался на посад.

Прошло два дня, как отбыл Исайя на Вель. За это короткое время работники дружно рассортировали строевой лес по будущим постройкам, намереваясь с завтрашнего утра приступить к плотницким работам. Белые ночи и установившиеся погожие деньки тому были доброй помощью. Да и досаждавший прежде гнус здесь, у широкой Двины, заметно поутих.

— Завтра, Борис Исаевич, первые окладные венцы срубим, а вот на житницу лиственницы нет на основу, — подойдя к Борису, проговорил старший среди плотников десятник Тимоха. — Придется несколько свежих стволов срубить, чтобы на самый низ, под подвалины класть.

— Коли нужно, значит нужно, — покладисто согласился Борис, слегка щурясь от клонившегося к лесному закату солнца.

Он сидел у самой Двины на большом замшелом валуне, опустив в воду босые ноги. День выдался на редкость жаркий, и от тяжелых сапог ступни неприятно гудели. Борис и купался среди дня несколько раз, и босиком по траве ходил, но стоило только обуться, как спустя какое-то время полуденный зной снова нагревал кожаные чеботы. От того к концу дня ноги у него припухли и противно ныли.

Прошло немного времени, и от прохладной речной водицы ступни остудились, а дневная припухлость на них сошла. Однако Борис вовсе не торопился вынимать ноги из реки, с интересом наблюдая, как возле ног суетятся мелкие рыбешки и приятно пощипывают его за кожу. Одну из них заинтересовал свежий багровый рубец на Борисовой голени. Когда по бурной Ваге шли, он сильно ногу вередил — еще удачно, что кость не сломал. Месяц назад, едва вода в Ваге прогрелась, решил Борис искупаться прямо в дороге и спрыгнул с соймы в воду. Думал, что там мелко, а оказалось, речные водоросли острые камни прикрывали. Вот и угодил парень одной ногой между ними да глубоко рассек себе кожу.

Глядя на едва зажившую рану, Борис улыбнулся: точь-в-точь такой рубец был и у Саввы. Удивился он в эти минуты даже не самому шраму — их-то у новгородских мужиков завсегда водилось немало, а тому совпадению, что рана у него случилась в том же самом месте и вдобавок вышла точно такой же формы да размера, что и у брата. «Теперь не только костяные обереги одинаковые у нас, но и шрамы на ногах сошлись», — весело подумал Борис, и его губы снова расплылись в довольной улыбке.

Савве с Борисом в тот четырнадцать лет исполнилось. Месяцем позже прихватили они луки со стрелами и отправились на тетеревиный ток, который в прошлом лете им старший брат Твердослав показал. Тогда лесных петушков, как звали охотники тетеревов, мальчишкам подстрелить так не удалось. И целились они вроде хорошо, и стрелу с тетивы отпускали плавно, в общем, делали всё так, как учил их когда-то Стоян. А пущенные стрелы упрямо никак не желали лететь в цель: то недолетали до токующих птиц, то перелетали их. И ничего тогда молодые охотники поделать не смогли. Хорошо хоть Твердослав в тот раз не сплоховал, потому и вернулись они домой не с пустыми руками.

В этот же раз охота закончилась, даже не начавшись. Они тогда до тока так и не добрались. Тропинки до мохового болотца, которое издавна облюбовали для своих боев тетерева, не было. Порой приходилось идти в нужном направлении лишь по едва заметным затесам на деревьях. В какой момент они сбились с пути, ребята в азарте и не заметили. Судя по всему, до места оставалось совсем немного, и Савва, чтобы осмотреться, решил взобраться на высокую сосну. Они так часто поступали, когда теряли дорогу. Он быстро скинул с плеч лук со стрелами и вскоре оказался на вершине дерева. Знакомое болотце Савва заметил среди крон почти сразу. Указав Борису рукой направление, куда следует идти, он стал спускаться. Ему оставалось до земли не больше сажени, когда сухая ветка под ногой с треском обломилась, и отрок полетел вниз.

Когда Савва пришел в себя, то оказалось, что падение не прошло для него бесследно. Внизу лежало небольшое гнилое бревно, на острый торчащий сук которого Савва со всего маху и угодил ногой. Рана на голени оказалась серьезная, и Борис уговорил его вернуться домой.