Золотой билет на ТИТАНИК

Капитан Харрис, не изменив выражения лица, поставил бокал.

— Молодые люди, — сказал он негромко — так негромко, что за столом сразу стало тихо, потому что все почувствовали: сейчас важно услышать каждое слово. — Капитан Смит принял решение идти на скорости, потому что получил такой приказ от владельцев компании. Он погиб вместе с кораблём. Он не покинул борт. — Пауза. — Что касается телефонов и навигации — в ту ночь температура воды была минус два градуса. Человек в такой воде теряет сознание через пятнадцать минут. Умирает через тридцать. Никакой телефон это не меняет.

Белобрысый опустил камеру.

— Я просто говорил в общем... — начал он.

— В общем не надо, — сказал Виктор Соловьёв. Тихо, без злости, но так, что белобрысый замолчал на полуслове. — Мой прадед погиб на «Титанике». Ему было тридцать четыре года. У него было трое детей. — Он посмотрел на молодого человека прямо, без враждебности — просто смотрел. — Вы говорите «облажался». Он три часа помогал другим добраться до шлюпок. Это я знаю точно — очевидцы рассказывали. Сам же до шлюпки так и не дошёл.

Тишина за столом стала другой — не неловкой, а тяжёлой, наполненной.

Белобрысый что-то пробормотал — кажется, «простите» и убрал телефон в карман.

Маргарет Коллинз посмотрела на Виктора. Потом перевела взгляд на молодых людей в конце стола.

— Моей маме было семь лет, — сказала она по-английски — ровно, без интонации, как читают показания. — Её братику — пять. Он умер через три дня после спасения от переохлаждения. — Она взяла бокал, сделала маленький глоток. — Пожалуйста, не рассказывайте мне, как надо было делать.

За столом не было слышно ничего, кроме тихой музыки откуда-то снаружи и едва различимого гула двигателей под палубой.

Жюльен Моро, сидевший рядом с Рябовым, медленно поставил бокал и посмотрел в скатерть. Потом сказал по-французски, но достаточно тихо, чтобы было понятно, что это не для трансляции:

— Pardon. За всех нас.

Рябов молчал. Светлана заметила, как он вертит в пальцах вилку — не ест, просто вертит, глядя в тарелку. Потом он поднял голову и посмотрел на Маргарет.

— Маргарет, — сказал он по-английски, неожиданно просто, без своей обычной телевизионной интонации. — Мне жаль про вашего брата. Это было... — он помолчал, — это было глупо с нашей стороны.

Маргарет посмотрела на него. Долго — так, как смотрят люди, умеющие отличать искреннее от показного.

— Томми, — сказала она. — Его звали Томми.

— Мне жаль про Томми, — повторил Рябов.

Маргарет кивнула — коротко, один раз и взяла вилку.

***

Капитан Харрис дал столу минуту — ровно столько, сколько нужно, чтобы тишина осела и стала не давящей, а просто тихой. Потом заговорил снова — спокойно, как будто ничего не произошло, но тема сменилась:

— Я хочу сказать кое-что всем присутствующим. — Он обвёл стол взглядом — не торопливо, останавливаясь на каждом на секунду. — Этот рейс задуман как дань памяти. Не как аттракцион, не как событие для прессы — хотя пресса здесь тоже есть, и это правильно. — Он чуть кивнул в сторону Светланы. — Дань памяти — это значит, что мы помним не цифры. Мы помним людей. Каждого из тысячи пятисот двадцати.

Он взял бокал.

— Я предлагаю выпить молча, — сказал он. — Без тостов. Просто помолчать минуту. За тех, кто не доплыл.

Все подняли бокалы.

Светлана подняла свой.

Рядом Марк держал бокал двумя руками — обхватил его ладонями, как держат что-то хрупкое, и смотрел в него, не поднимая глаз. Светлана видела, как двигается его кадык — он сглотнул, один раз.

Минута тянулась долго.

За иллюминаторами была ночь и океан, и огней на горизонте не было — только темнота, в которой угадывалась вода. Где-то в глубине корабля гудели двигатели — ровно, методично, как сердце.

Потом Харрис поставил бокал.

И все поставили.

И разговор возобновился — тихий, другой, чем в начале вечера. Как будто та минута молчания провела невидимую черту между тем, что было до, и тем, что стало после.

***

Светлана писала в блокноте почти не переставая.

— Вы успеваете есть? — сказал Марк негромко.

Она посмотрела на свою тарелку. Утка стыла, трюфели подсыхали по краям.

— Успеваю, — сказала она и взяла вилку.

— Неправда.

— Я журналист. Мы едим, когда придётся.

— Это объясняет тени под глазами, — сказал он серьёзно.

Она посмотрела на него.

— Это от перелёта, — сказала она.

— Конечно, — согласился он. — От перелёта.

В уголках его глаз обозначились мелкие морщинки — он не улыбался, но что-то близкое к улыбке там было. Светлана отвернулась и съела кусок утки. Утка была хорошей — мягкой, с кисловатым соусом из чего-то тёмного и ягодного.

— Вы записали то, что сказал Виктор? — спросил Марк.

— И Маргарет. И капитан. — Она помолчала. — И вы.

— Я? Я почти ничего не говорил.

— Именно, — сказала Светлана.

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением и на этот раз не стал делать вид, что не понял.

Они помолчали. За столом вокруг тихо переговаривались — атмосфера после минуты молчания стала другой, мягче, как бывает после дождя. Даже белобрысый в конце стола вёл себя тихо — ел, не поднимая головы, телефон лежал рядом экраном вниз.

— Вы сегодня говорили с кем-то ещё? — спросил Марк. — Кроме меня.

— С Маргарет. С Виктором. — Она взяла бокал. — С эстонской парой на верхней палубе — ещё при отплытии. У них выжила прабабушка жены и последнее, что она сказала перед смертью: вода была чёрная.

Марк молчал секунду.

— Вода была чёрная, — повторил он тихо — не как цитату, а как будто примеривал эти слова к чему-то своему.

— Да.

— Это точно, — сказал он. — Я читал воспоминания выживших. Многие писали про воду. Про то, что она была не просто холодной — она была живой. Как будто она хотела их поглотить…

Светлана смотрела на него.

— Джон Хэллоуэй умел плавать? — спросила она.

— Не знаю. — Он помолчал. — Это странно, да? Сто лет прошло, а я не знаю таких простых вещей. Умел ли он плавать. Какой у него был голос. Смеялся ли он громко или тихо. — Марк взял бокал и повертел его в руках. — Я знаю, что ему было двадцать девять. Что он ехал открывать дело. Что у него были светлые волосы — это по фотографии. И всё.

— Этого не мало, — сказала Светлана.

— Этого мало, — возразил он — не резко, просто твёрдо. — Человек прожил двадцать девять лет. Он любил что-то есть, что-то читал, чего-то боялся. Он злился, радовался и скучал. А от него осталась одна фотография и дата в списке погибших.

Светлана ничего не сказала. Открыла блокнот и написала — быстро, не глядя: «Светлые волосы. Двадцать девять. Что он ел? Что читал? Чего боялся?»

Марк скосил взгляд.

— Вы записали мою жалобу, — сказал он.

— Это не жалоба, — сказала Светлана. — Это суть.

***

Подали десерт — шоколадный мусс с малиной и тонким листом золота поверху. Светлана посмотрела на него с уважением.

— Вот это красиво, — сказала мисс Фарро слева.

— Жалко есть, — согласилась Светлана.

— Нисколько, — сказала мисс Фарро и немедленно взяла ложку.

За столом стало оживлённее — десерт всегда действовал именно так, расслаблял, развязывал языки. Жюльен Моро что-то рассказывал по-английски, и несколько человек смеялись. Вика Соколова тихо разговаривала с соседкой — высокой женщиной в жемчуге, которую Светлана не узнала, но заметила: та слушала внимательно, не перебивала, и в её взгляде было что-то тёплое и сосредоточенное одновременно.

Капитан Харрис поднялся — не резко, плавно, как встаёт человек, привыкший к тому, что его движения замечают.

— Друзья, — сказал он, и разговоры стихли сами. — Завтра утром мы пройдём через пролив — погода обещает быть сносной, и я рекомендую выйти на верхнюю палубу. Это будет красиво. — Он обвёл стол взглядом. — Послезавтра будет сама церемония. Мы прибудем в точку гибели в четырнадцать часов по судовому времени. Прошу всех, кто планирует участвовать, быть на верхней палубе к тринадцати тридцати. — Пауза. — Для тех, кто хочет сказать слово — список открыт у моего помощника. Каждому выступающему дается пять минут. Без ограничений по языку, без цензуры.

Он поднял бокал.

— Спасибо, что вы здесь, — сказал он просто. — Все вы. Это важный рейс и мы постараемся пройти его достойно.

Все подняли бокалы.

Светлана тоже подняла — и в этот момент поймала взгляд Маргарет через стол. Старая женщина смотрела на неё внимательно, и в её тёмных глазах было что-то — не одобрение, нет, что-то сложнее. Как будто она что-то проверяла и нашла то, что искала.

Светлана чуть кивнула.

Маргарет кивнула в ответ.

***

Ужин закончился около одиннадцати.

Гости расходились медленно — задерживались у стола, обменивались визитками, фотографировались с капитаном. Харрис стоял у выхода и прощался с каждым лично — пожимал руки мужчинам, наклонялся к женщинам, и в каждом прощании было что-то настоящее, без спешки.

Светлана дождалась, пока схлынет основная толпа, и подошла.

— Капитан Харрис. — Она протянула руку. — Светлана Громова, «Пермский курьер».

— Я знаю, кто вы, мисс Громова. — Он пожал руку крепко, коротко. — Золотой билет. Как вам на борту?

— Честно?

— Предпочитаю честно, — сказал он.

— Это лучшее, что я видела в своей жизни, — сказала она. — И это только первый день моего тут пребывания.

Харрис чуть улыбнулся — одним углом рта.

— Приходите на мостик завтра утром, — сказал он. — Часов в восемь. Покажу вам, как это работает изнутри.

— Это возможно?

— Для журналиста с золотым билетом — возможно. — Он кивнул. — До завтра, мисс Громова.

Она вышла в коридор.

Марк стоял у иллюминатора в галерее — там, где они с Виктором разговаривали несколько часов назад. Смотрел на ночную воду.

Светлана могла пройти мимо.

Не прошла.

— Не спится? — спросила она.

Он обернулся. В неярком свете коридора его лицо казалось усталым — не физически, а как-то глубже.

— Думаю про Джона, — сказал он. — Здесь это особенно думается.

— Вы сказали, что сегодня не готовы рассказывать. — Она остановилась рядом. — А завтра?

Он помолчал.

— Завтра, — согласился он. — После мостика.

— Вы слышали?

— Я стоял рядом. — Он чуть повернулся к окну. — Харрис хороший человек.

— Да, — сказала Светлана.

Они помолчали. За иллюминатором была тёмная вода — живая, движущаяся, с белыми гребешками на волнах, которые появлялись и исчезали в свете бортовых огней.

— Знаете, что я думаю? — сказал Марк, не оборачиваясь.

— Что?

— Я думаю, что Джон стоял вот так же у борта и смотрел на воду. — Он помолчал. — Наверное, думал о том, что его ждёт в Нью-Йорке.

Светлана смотрела на его профиль.

— Может, думал о чём-то совсем простом, — сказала она тихо. — Что хочет есть или устал, или хочет спать.

Марк обернулся и посмотрел на неё.

— Да, — сказал он после паузы. — Наверное.

Они стояли рядом у иллюминатора — не близко, между ними было пространство в полшага, и смотрели на воду, думая каждый о своём.

— Спокойной ночи, Светлана, — сказал он наконец.

— Спокойной ночи, Марк.

Она пошла по коридору к своей каюте и чувствовала, как он смотрит ей вслед — не навязчиво, просто смотрит.

Не оборачивалась.

В каюте было тихо и тепло. Орхидеи на столике ещё стояли — белые, ровные, будто их только что поставили. Шампанское в ведёрке давно перестало быть холодным, лёд растаял, и в воде плавали последние осколки, прозрачные и маленькие.

Светлана сняла туфли у порога — поставила аккуратно, носками к стене — и подошла к письменному столу. Открыла ноутбук.

Панов ждал материал.

Она писала час — может, полтора, не смотрела на часы. Писала про ужин, про минуту молчания, про капитана, про белобрысого с телефоном и про то, как Маргарет произнесла «его звали Томми» — коротко, без объяснений, и именно это короткое «его звали Томми» сделало то, чего не смогли бы сделать три страницы описаний.

Писала про Рябова — честно, без злорадства, но и без смягчений. Про то, что он снимал сторис в начале вечера и произносил слово «контент» применительно к месту массовой гибели. И про то, что потом, после слов Маргарет, сказал «мне жаль про Томми» — тихо, без камеры, и это, возможно, было самым честным, что он сказал за весь вечер.

Журналистика — это не суд, она это знала. Журналистика — это зеркало. Её дело было поставить зеркало правильно, под нужным углом.

Она перечитала написанное. Поправила два абзаца. Отправила Панову.

Потом встала, подошла к иллюминатору и открыла его — чуть, на несколько сантиметров.

Ночной воздух был холодным и солёным, и от него сразу стало чуть кружиться голова — хорошо, чисто, как бывает на большой высоте. Где-то далеко внизу шумела вода — мерно, ровно, как дышит что-то огромное и спокойное.

Она стояла у открытого иллюминатора и думала про Джона Хэллоуэя, который стоял у борта и смотрел на воду и, может быть, думал о чём-то совсем простом. Что хочет есть или что устал.

Потом закрыла иллюминатор, разобрала постель и легла.

Белый потолок каюты был ровным и чистым. Лайнер чуть покачивался — едва заметно, как колыбель, и этот ритм был неожиданно успокаивающим.

Она заснула быстро — быстрее, чем ожидала.

Глава 7

Она проснулась без четверти семь.

За иллюминатором было светло — той ровной серо-молочной светлостью, которая бывает в открытом море ранним утром, когда солнце уже встало, но ещё не решило, каким хочет быть этот день.

Светлана лежала несколько секунд и слушала корабль. Двигатели гудели ровно, где-то далеко по коридору прошли быстрые шаги — кто-то из персонала, — потом всё снова стихло. Лайнер дышал вокруг неё — огромный, живой, привыкший к тому, что его не замечают.

Она встала, умылась, заплела волосы в низкий хвост и оделась просто: джинсы, тонкий свитер, куртка. Взяла блокнот, ноутбук оставила — на мостик с ноутбуком неудобно.

Без пяти восемь постучала в дверь с табличкой «Bridge — Authorized personnel only.»

Открыл молодой офицер — лет двадцати пяти, рыжеватый, с такими же золотыми нашивками, как у Харриса, только меньше.

— Мисс Громова? Капитан ждёт.

Мостик был большим — просторнее, чем она представляла — и очень тихим. Не мёртвой тишиной, а рабочей: несколько человек за пультами, негромкие переговоры по рации, мерное попискивание приборов. Огромные панорамные окна во всю переднюю стену открывали вид на нос корабля и на то, что было впереди — океан, серый и ровный, уходящий до горизонта.

Харрис стоял у центрального окна — руки за спиной, смотрел вперёд.

— Мисс Громова. — Он обернулся. — Вы вовремя.

— Я стараюсь.

Он жестом предложил встать рядом.

Она подошла и остановилась у окна.

Впереди был океан — только океан, без единого ориентира, без горизонта в привычном смысле слова: небо и вода сливались в одну серую массу, и лайнер шёл сквозь неё, как игла сквозь ткань — уверенно, не сомневаясь.

— Красиво, — сказала Светлана.

— Каждый раз, как первый, — сказал Харрис. — Тридцать два года хожу в море, но каждый раз любуюсь этой красотой, как впервые!

Она достала блокнот.

— Можно?

— Для этого вы здесь.

Она написала вверху страницы: «Мостик. 08:00. Харрис.» Потом подняла взгляд.

— Расскажите мне про маршрут, — сказала она. — Не технически. А как вы его чувствуете.

Харрис помолчал — недолго, просто собирал слова.

— Этот маршрут особенный, — сказал он. — Не потому что исторический. А потому, что он помнит. — Он кивнул на воду за стеклом. — Океан помнит. Я знаю, это звучит несерьёзно для капитана.

— Звучит честно, — сказала Светлана.

Он чуть кивнул.

— Мы идём примерно тем же курсом, — продолжал он. — Не точно — современная навигация прокладывает маршрут иначе, безопаснее. Но общее направление то же. И когда ты стоишь здесь и знаешь это — чувствуешь что-то. Не страх. Что-то другое. — Он помолчал. — Ответственность, наверное. Очень конкретную.

— За пассажиров?

— За память, — сказал он. — За то, чтобы это путешествие было достойным. Чтобы никто не уехал отсюда с ощущением, что это был аттракцион.

Светлана писала быстро.

— Вчерашний инцидент за ужином, — сказала она, не поднимая головы. — Молодые люди с телефонами. Это было неожиданно для вас?

— Нет, — сказал Харрис. — К сожалению, нет. — Он отошёл от окна, прошёл вдоль пульта, остановился у боковой панели. — Люди разные. Это данность. Моя задача — создать условия, при которых даже те, кто приехал за контентом, уедут с чем-то большим.

— Вы думаете, это возможно?

— Маргарет Коллинз сказала вчера три слова, — ответил Харрис. — И молодой человек убрал телефон. — Он повернулся. — Значит, возможно.

Светлана записала это.

За окнами мостика небо начало светлеть — не резко, а медленно, как разворачивают что-то сложенное. Где-то справа, у горизонта, появилась тонкая полоса более тёплого цвета — не жёлтого ещё, но уже не серого.

— Там будет солнце, — сказал один из офицеров у пульта — тихо, себе.

— Хорошо, — сказал Харрис.

Светлана смотрела на полосу у горизонта.

— Капитан Харрис, — сказала она. — Завтра церемония. Что вы будете чувствовать, когда мы придём в ту точку?

Харрис долго молчал.

Достаточно долго, чтобы она поняла: он не ищет красивый ответ. Он ищет точный.

— Я буду думать про тысячу пятьсот двадцать, — сказал он наконец. — Не про цифру. Про людей. Каждый раз, когда я слышу эту цифру, я напоминаю себе: это не статистика. Это тысяча пятьсот двадцать отдельных жизней. Отдельных историй. — Пауза. — Вы за один день нашли троих из них. Представьте, сколько их ещё.

— Я думаю об этом, — сказала Светлана тихо.

— Пишите, — сказал Харрис. — Хорошо пишите. Это важнее, чем вы думаете.

***

Она пробыла на мостике до половины десятого.

За это время Харрис показал ей навигационные карты — бумажные, не только электронные: «на случай если», сказал он без улыбки, — объяснил принцип работы радарной системы и познакомил с вахтенным офицером Томасом Бреннаном, молодым ирландцем с рыжими волосами и тихим голосом.

Бреннан оказался разговорчивее, чем выглядел.

— Мой прапрадед был кочегаром в экипаже «Титаника», — сказал он, когда Харрис отошёл к рации. — Джеймс Бреннан. Он погиб — они почти все погибли из машинного отделения, у них почти не было шансов выбраться наверх вовремя.

— Вы поэтому здесь? — спросила Светлана.

— Частично. — Он смотрел на приборы, но взгляд был где-то глубже. — И потому, что это моя работа. Но да — когда пришло предложение войти в экипаж «Атлантика», я не раздумывал. — Он помолчал. — Джеймс никогда не видел открытого моря. Он работал в трюме. Я хожу по мостику и вижу горизонт каждый день. Это несправедливо, наверное. Но я думаю, что он был бы рад.

Светлана записала и это.

Харрис вернулся через несколько минут — с двумя кружками кофе, протянул одну Светлане.

— Спасибо, — сказала она. — Капитан, можно личный вопрос?

— Можно, — сказал он. — Но не обещаю ответить.

— Почему именно вы капитан этого рейса? — Она подняла взгляд. — Это случайное совпадение — что вам предложили и вы согласились? Или это личное?

Харрис взял свою кружку, сделал глоток. Посмотрел в окно.

— Случайное, — сказал он. — Если честно — случайное. Меня рекомендовала судоходная компания, с которой я работаю двенадцать лет. У меня хороший послужной список, достаточный опыт трансатлантических маршрутов, нужные сертификаты. Это была обычная профессиональная рекомендация. — Он помолчал. — Но когда мне позвонили и объяснили, о чём речь — я положил трубку и просто сидел минут пятнадцать молча.

— Почему?

— Потому что понял, что это не просто работа. — Он повернулся к ней. — Понимаете, я хожу в море тридцать два года. Я видел красивые корабли, сложные маршруты, важные рейсы. Но такого — никогда. Вести корабль по маршруту, который вошёл в историю, как самая известная морская трагедия. Прийти в ту точку. Стоять там. — Он покачал головой. — Это не случается с каждым капитаном.

— Вы гордитесь, — сказала Светлана. Не вопрос — утверждение.

— Да, — сказал Харрис просто. — Горжусь. И я не стесняюсь этого слова. — Он поставил кружку. — Это честь! Именно это слово — честь. Не возможность, не удача, не карьерный шаг. Честь! Когда мне предложили этот рейс, я понял, что всё, что я делал до этого — все эти тридцать два года, все маршруты, все шторма, все ночные вахты — привело меня именно сюда. К этому мостику. К этому маршруту. — Он помолчал. — Может, это громко звучит.

— Нет, — сказала Светлана. — Не громко.

Она писала и чувствовала, как слова ложатся правильно — сами, без усилий, как бывает, когда человек говорит то, что думает, а не то, что следует говорить.

— Вы знаете, что я сделал первым делом, когда подписал контракт? — спросил Харрис.

— Что?

— Позвонил отцу. — Уголок его рта чуть дрогнул. — Ему восемьдесят один год. Он всю жизнь проработал докером здесь, в Саутгемптоне. Видел, как уходят корабли — тысячи раз. И когда я ему сказал — он долго молчал. Потом сказал: «Эдди, это правильно. Кто-то должен вернуться туда и сделать всё, как следует». — Харрис смотрел в окно. — Мой отец не сентиментальный человек. За всю жизнь я слышал от него такое, наверное, два раза.

Светлана опустила ручку.

— Можно я напишу про это? — спросила она. — Про вашего отца. Про «кто-то должен вернуться».

Харрис помолчал секунду.

— Пишите, — сказал он. — Он будет читать. Он каждое утро читает новости в интернете — научился в семьдесят пять, специально, чтобы следить за моими рейсами.

Светлана улыбнулась — сама, неожиданно для себя.

— Как его зовут?

— Роберт, — сказал Харрис. — Роберт Харрис. Докер из Саутгемптона, восемьдесят один год. Всю жизнь смотрел, как уходят корабли.

Светлана записала это — медленно, тщательно, каждое слово.

За окнами мостика полоса у горизонта стала шире и теплее. Солнце всё-таки решило выйти — несмело, сквозь облака, но выйти. Океан под ним изменил цвет — из серого стал тёмно-синим, почти фиолетовым у горизонта и зеленоватым ближе к борту.

— Вот, — сказал Бреннан от своего пульта. — Говорил же — будет солнце.

— Ты всегда так говоришь, — заметил другой офицер — коренастый, молчаливый, который за всё время не произнёс ни слова.

— И всегда прав, — невозмутимо ответил Бреннан.

Харрис чуть улыбнулся — краем губ — и отвернулся к окну.

Светлана стояла рядом и смотрела на океан, который менял цвет прямо у неё на глазах — медленно, как меняется что-то живое, подчиняясь не человеческой воле, а своей собственной, древней и равнодушной ко всему, что происходит на его поверхности.

— Капитан, — сказала она, — последний вопрос.

— Слушаю.

— Вам не страшно вести корабль по этому маршруту? После всего, что здесь было?

Харрис не ответил сразу. Смотрел на воду, на горизонт, на полосу света, которая становилась шире.

— Страх — неправильное слово, — сказал он наконец. — Уважение. Я испытываю уважение. К этому океану, к этому маршруту, к тем, кто шёл здесь до меня. — Пауза. — Капитан Смит вёл «Титаник» здесь же. Он был опытным человеком — лучшим капитаном своего времени. Он не был трусом и не был глупцом. Он попал в обстоятельства, которые оказались сильнее. — Харрис помолчал. — Я помню об этом каждую минуту. Это и есть уважение.

Светлана закрыла блокнот.

— Спасибо, — сказала она.

— Вам спасибо. — Он посмотрел на неё. — Вы хороший слушатель, мисс Громова. Это редкость — особенно среди журналистов.

— Мне сегодня уже говорили нечто похожее, — сказала она.

— Значит, правда, — сказал Харрис.

Она спустилась с мостика в начале десятого и первым делом зашла в маленькое кафе на палубе «А» — то самое, с грифельной доской и полками с книгами.

Марк был уже там.

Сидел за тем же столиком у окна, с чашкой чая и закрытой книгой. Когда она вошла, поднял голову.

— Мостик? — спросил он.

— Мостик. — Она повесила куртку на спинку стула и села напротив. — Харрис — удивительный человек.

— Я заметил вчера.

Официант — молодой человек, азиатской внешности, с бейджем «Кевин» — подошёл бесшумно.

— Кофе, пожалуйста, — сказала Светлана. — Большой. И что-нибудь поесть — что посоветуете?

— Овсянка с карамельными грушами, — сказал Кевин без колебаний.

— Несите.

Кевин ушёл. Марк смотрел на неё с лёгким любопытством.

— Вы всегда так? — спросил он.

— Как?

— Доверяете незнакомым людям. Берёте, что советуют, садитесь рядом, спрашиваете личное.

Светлана подумала.

— Это работа, — сказала она. — Если не доверять людям — они не говорят настоящего. А мне нужно настоящее.