Золотой билет на ТИТАНИК

— А если они говорят ложь?

— Ложь тоже настоящая, — сказала она. — Просто другого рода.

Марк смотрел на неё несколько секунд. Потом взял чашку.

— Вы готовы слушать про Джона? — спросил он.

— Если вы готовы рассказывать.

Он поставил чашку. Посмотрел в окно — на воду, которая сейчас, при утреннем солнце, была совсем другой, чем вчера: синей, живой, с мелкой рябью.

— Джон Хэллоуэй родился в Саутгемптоне, — начал он. — В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году. Отец — портовый рабочий, мать — швея. Семья небогатая, но не бедная — тот средний слой, который всегда балансирует между достатком и нуждой и очень боится упасть вниз. — Марк говорил ровно, без пауз, как человек, который долго готовился к этому разговору или долго жил с этим внутри. — Джон был старшим из четырёх детей. Окончил школу, пошёл работать — сначала на верфи, потом в небольшую торговую контору. Оказалось, что у него хорошая склонность к математике.

Принесли кофе и овсянку. Светлана машинально взяла ложку, не отрывая взгляда от Марка.

— В двадцать шесть лет он познакомился с американцем — торговец тканями, приезжал в Саутгемптон по делам. Тот предложил партнёрство: открыть в Нью-Йорке небольшой импортный бизнес, европейские ткани для американского рынка. Джон три года копил деньги. Три года. Откладывал с каждой получки, отказывал себе во всём. — Марк помолчал. — Бабушка рассказывала, что в те три года он ни разу не ходил в паб с друзьями. Говорил: потом. Вот открою дело — тогда и схожу.

— Он был женат? — тихо спросила Светлана.

— Нет. — Марк покачал головой. — У него была девушка — Мэри, соседская дочь. Они встречались года два. Но он сказал ей: подожди, пока я не встану на ноги. Она ждала. — Пауза. — После его гибели она вышла замуж за другого через четыре года. Бабушка говорила, что Мэри до конца жизни хранила его письма. Целую пачку, перевязанную синей лентой.

Светлана писала и чувствовала, как овсянка остывает нетронутой.

— Он плыл первым классом? — спросила она.

— Вторым. — Марк взял чашку. — На первый денег не хватало, на третий не хотел — считал, что если едешь открывать дело, надо выглядеть соответственно. Второй класс — компромисс. Он вообще умел находить компромиссы между тем, что хотел, и тем, что мог себе позволить.

— Откуда вы это знаете?

— Из писем. — Он поставил чашку. — Он писал домой каждую неделю. Бабушка сохранила все письма — их потом передавали из поколения в поколение. Я читал их все ещё подростком, когда бабушка показала.

— Что он писал?

Марк помолчал — дольше, чем обычно.

— Он писал про маленькое, — сказал он наконец. — Не про планы и не про деньги. Про то, что видел по дороге. Про туман над Темзой. Про пирожки, которые продавали на углу у его конторы. Про кота соседей, который каждое утро сидел на подоконнике и смотрел на улицу с таким видом, будто всё происходящее его глубоко разочаровывало. — Марк чуть улыбнулся — тихо, почти незаметно. — Он умел замечать смешное. В письмах чувствовалась какая-то легкость. Он не был тяжёлым человеком.

Светлана смотрела на него.

— Вы любите его, — сказала она.

Марк поднял взгляд — быстро, как будто застигнутый врасплох.

— Я никогда не думал об этом в таких словах, — сказал он медленно. — Но да, наверное. — Он помолчал. — Странно любить человека, которого никогда не видел. Которого нет уже сто с лишним лет.

— Не странно, — сказала Светлана. — Вы читали его письма. Вы знаете, как он думал. Какой у его соседей был кот, и какие пирожки он любил. Это больше, чем знают про многих живых людей.

Марк смотрел на неё.

— Последнее письмо он написал из Саутгемптона, — сказал он. — Десятого апреля тысяча девятьсот двенадцатого года. За два часа до отплытия. — Голос его не изменился — ровный, тихий, но что-то в нём стало плотнее, как бывает, когда человек держит что-то тяжёлое и старается, чтобы не было заметно. — Он писал матери: «Корабль огромный и красивый! Я стою на палубе и смотрю на порт. Саутгемптон отсюда выглядит совсем маленьким. Не волнуйся за меня! Я вернусь богатым человеком или не вернусь вовсе, но я пошутил, мама, конечно вернусь! Береги Дженни и малышей. Твой Джон».

Тишина между ними была долгой.

Светлана не писала. Просто сидела и смотрела на Марка, который смотрел в окно на воду — ту самую воду, по которой шёл «Титаник» сто с лишним лет назад с Джоном Хэллоуэем на борту, с его чемоданом, с тремя годами сбережений и с письмами, которые он больше не напишет.

— «Или не вернусь вовсе», — повторила она тихо.

— Да. — Марк не обернулся. — Бабушка говорила, что мать перечитывала эту фразу много раз. Не могла решить — это шутка или предчувствие. — Пауза. — Думаю, это просто слова. Люди говорят такое, не думая. Но потом, когда случилась катастрофа— эта фраза стала другой. Приобрела вес, которого в ней не было.

— Слова всегда становятся другими после, — сказала Светлана.

Марк, наконец, повернулся к ней.

— Вы возьмёте это в статью? — спросил он. — Письмо.

— Если разрешите — да.

Он молчал несколько секунд. Смотрел на неё внимательно — тем же оценивающим взглядом, что и при первой встрече в кафе.

— Разрешаю, — сказал он. — Но с одним условием.

— Каким?

— Напишите про пирожки, — сказал он. — И про кота. Не пишите только про гибель. Расскажите обязательно про то, каким он был живым.

Светлана смотрела на него.

— Именно это я и хочу написать, — сказала она.

Что-то в его лице изменилось — едва заметно, как меняется свет, когда облако отходит от солнца. Не улыбка ещё, но что-то близкое к облегчению.

— Тогда договорились, — сказал он.

Светлана, наконец, взяла ложку и попробовала овсянку. Остывшая, но всё равно хорошая — груши были карамельными по-настоящему, не для названия.

— Кевин был прав, — сказала она.

— Про овсянку?

— Про овсянку.

Марк посмотрел на её тарелку.

— Она же холодная.

— Всё равно хорошая.

Он покачал головой — без слов, с тем выражением человека, который решил не спорить с очевидным.

За окном океан жил своей жизнью — волны шли ровными рядами, и солнце теперь стояло достаточно высоко, чтобы на воде появились блики, живые и непостоянные, как всё, что отражает свет.

— Вы идете на церемонию завтра? — спросила Светлана.

— Да. — Он взял книгу, но не открыл — просто держал в руках. — Я записался в список к помощнику капитана. Хочу сказать несколько слов.

— Про Джона?

— Про Джона. — Он помолчал. — Я никогда этого не делал — не говорил вслух, публично. Всегда казалось, что это личное, семейное, не для чужих ушей. — Пауза. — Но здесь — не знаю. Здесь кажется, что это правильно. Что он заслуживает, чтобы его имя произнесли вслух над этой водой.

— Заслуживает, — сказала Светлана тихо.

Марк посмотрел на неё.

— Вы будете на церемонии?

— Конечно.

— Тогда послушайте, — сказал он. — Если хотите — потом можете написать то, что я скажу там.

— Хочу.

Он кивнул и, наконец, открыл книгу. Светлана допила кофе, дописала последние строчки в блокноте и закрыла его.

Они сидели молча — каждый со своим: он с книгой, она с пустой кружкой и молчание снова было тем особым молчанием, которое не требует заполнения.

За иллюминатором океан нёс их вперёд — туда, где завтра будет точка на карте. Просто точка, без берегов, без ориентиров, без ничего — только вода сверху и четыре километра воды снизу, и на самом дне — корабль.

И тысяча пятьсот двадцать имён.

***

После кафе она пошла гулять по кораблю — не целенаправленно, как вчера, а просто так, куда ноги несли. Взяла блокнот, но почти не открывала его.

На открытой палубе было свежо и солнечно одновременно — ветер дул с севера, холодный, но солнце грело достаточно, чтобы стоять у лееров без особого дискомфорта. Несколько человек делали именно это — стояли, смотрели на воду и молчали. Светлана заметила, что на этом корабле вообще много молчат. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что oкеан делает что-то с человеком, когда ты видишь его со всех сторон и нет ни одного берега.

Она облокотилась на леер.

Вода внизу была тёмно-синей и очень живой — волны шли длинными пологими рядами, и корабль резал их мягко, почти без усилий, и за кормой оставался белый след, который тянулся далеко назад и постепенно растворялся, как будто океан не хотел помнить, что здесь прошли.

— Светлана.

Она обернулась.

Виктор Соловьёв стоял в нескольких шагах — в той же тёмной куртке, что вчера, с термосом в руке.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе. — Он подошёл, встал рядом, облокотился на леер. — Не спалось.

— Мне тоже. Я была на мостике.

— Слышал. — Он кивнул куда-то назад, в сторону надстройки. — Кто-то из персонала говорил. — Он открутил крышку термоса, налил в неё чай, протянул Светлане. — Держите, а то холодно.

Она взяла — двумя руками, чашка была тёплой.

— Вы всегда так за людьми ухаживаете? — спросила она.

— Анна учила, — сказал он просто. — Она говорила: если рядом человек — предложи что-нибудь тёплое. Хоть чай, хоть слово. Дёшево, а приятно.

Светлана смотрела на воду.

— Виктор, — сказала она. — Вы завтра будете говорить на церемонии?

— Нет, — сказал он. — Я не умею говорить публично. Слова разбегаются. — Он тоже посмотрел на воду. — Я просто опущу письмо. Этого достаточно.

— Этого больше, чем достаточно.

Он помолчал.

— Знаете, я всю ночь думал, — сказал он. — Про вчерашний ужин. Про этих молодых людей с телефонами. — Он покрутил в руках термос. — Я на них не злюсь. Хотите знать почему?

— Хочу.

— Потому что я сам таким был, — сказал он. — В молодости. Мне было лет двадцать, я приехал в Москву первый раз, пошёл на Красную площадь и первым делом достал фотоаппарат. Щёлкал всё подряд. Мавзолей, Кремль, голубей. — Он хмыкнул. — А потом сел на скамейку и увидел старика, который просто сидел и смотрел на площадь. Без фотоаппарата, без ничего. Просто сидел и смотрел. И я вдруг понял, что он видит что-то, чего я не вижу. Потому, что он смотрит, а я снимаю — это разные вещи.

Светлана тихо открыла блокнот.

— Можно? — спросила она.

— Пишите, — махнул он рукой. — Я уже привык.

— Кто был тот старик?

— Не знаю, — сказал Виктор. — Не спросил. Пожалел потом. — Он отпил из термоса. — Может, тоже чей-то прадед. Может, тоже нёс что-то своё.

Они помолчали. Чайки летели за кормой — несколько штук, белые, с жёлтыми клювами. Светлана смотрела на них.

— Виктор, — сказала она, — вы боитесь завтра?

Он подумал — по-настоящему, не для вежливости.

— Нет, — сказал он наконец. — Я готовился к этому долго. Три года, с тех пор, как узнал про рейс. — Пауза. — Я боялся раньше. Боялся, что не справлюсь. Что стану у борта, опущу письмо — и не смогу. Расплачусь или что-то такое. — Он поморщился — не от стыда, а от того, что плохо сформулировал. — Не то, чтобы плакать стыдно. Просто Николай был сильным человеком. Анна была сильной. Я хочу быть достойным их.

— Вы уже достойны, — сказала Светлана. — Вы привезли её письмо через сто лет. Это не маленькое дело.

Виктор посмотрел на неё сбоку — долго, изучающе.

— Вы умеете говорить правильные вещи, — сказал он. — Не пустые, а правильные. Это редкость.

— Это Анна научила, — сказала Светлана.

Виктор моргнул. Потом засмеялся — негромко, удивлённо, как смеются люди, которых застали врасплох.

— Это хорошо сказано, — произнёс он. — Это я запомню.

***

Она вернулась в каюту около полудня.

На столике лежала записка от Панова — не сообщение в мессенджере, а именно записка, напечатанная и, видимо, переданная через персонал корабля: редактор умел делать такие вещи, когда хотел произвести впечатление. Светлана взяла её, прочитала.

«Света! Материал про Маргарет, Виктора и ужин получил. Это лучшее, что ты писала за три года. Не менял ни слова. Выходит в воскресенье на первой полосе. Жду церемонию. — П.»

Она сложила записку и положила на стол.

Первая полоса.

Она обрадовалась не сразу. Сначала просто стояла и смотрела на сложенный листок, и думала про Маргарет в библиотеке, про Виктора с письмом во внутреннем кармане, про Джона Хэллоуэя, который писал матери про кота, с разочарованным взглядом.

Потом подумала: хорошо. Пусть читают. Пусть в Перми, в Москве, в Ростове — везде — люди за утренним кофе прочитают про Элис, которой было семь, и про Томми, которому было пять. Пусть отложат телефон и просто посидят минуту.

Этого достаточно.

Она открыла ноутбук и начала писать следующий материал — про мостик, про Харриса, про его отца-докера из Саутгемптона, который научился читать новости в интернете в семьдесят пять лет, чтобы следить за рейсами сына.

Писала два часа без остановки.

Обедала она снова в маленьком кафе — Кевин принёс ей суп без вопросов, как будто она была постоянным клиентом.

— Вы меня запомнили, — сказала она.

— Вы каждый раз берёте, что советуют, — сказал Кевин. — Таких мало.

— Они много теряют.

— Много, — согласился он серьёзно и ушёл.

Она ела и смотрела в окно на воду, которая к полудню стала темнее — облака снова собирались, и солнце за ними угадывалось, но не пробивалось.

За соседним столиком сидела молодая женщина — лет тридцати, светловолосая, с маленьким ребёнком на коленях. Ребёнок — девочка, года полтора, не больше — деловито изучала солонку, вертела её в пухлых руках и время от времени смотрела на мать с таким видом, будто хотела уточнить: это правильный предмет, да?

Мать смотрела в телефон.

Потом подняла голову, увидела взгляд Светланы и чуть улыбнулась — немного устало, немного виновато, как улыбаются молодые мамы, которых застали за телефоном.

— Она не спала всю ночь, — сказала женщина по-английски. — Качка.

— Я не сужу, — сказала Светлана. — У меня нет детей, мне легче.

— А хотите детей? — спросила женщина просто.

— Не знаю, — сказала Светлана честно.

Женщина кивнула — без комментариев, без советов. Светлана оценила это.

— Вы из России? — спросила женщина.

— Да. Вы тоже?

— Из Минска, — сказала женщина. — Но живём в Лондоне уже три года.

Она произнесла это ровно, без объяснений. Светлана не стала спрашивать.

— Меня зовут Светлана.

— Оля. — Женщина переложила девочку на другое колено. — А это Соня.

Соня посмотрела на Светлану с солонкой в руках — серьёзно, оценивающе.

— Привет, Соня, — сказала Светлана.

Соня протянула ей солонку.

— Это подарок? — спросила Светлана.

— Наверное, — сказала Оля. — Она всем так делает. Берёт что-нибудь и протягивает. Потом забирает обратно.

Светлана взяла солонку. Соня смотрела внимательно, не мигая. Потом протянула руку и забрала обратно. Прижала к груди.

— Я так и думала, — сказала Светлана.

Оля засмеялась — по-настоящему, первый раз за этот короткий разговор. Смех был усталый, но живой.

— Вы зачем на борту? — спросила она. — Тоже родственники?

— Я журналист. — Светлана убрала блокнот под стол — интуитивно, чтобы не спугнуть. — Пишу о рейсе.

— Я читала про золотой билет, — сказала Оля. — Это вы?

— Я.

Оля посмотрела на неё с новым интересом — не восхищённым, а скорее задумчивым.

— Мой прадед плыл на «Титанике» третьим классом, — сказала она. — Он выжил, ему было двадцать два года. Звали Михаил Коваль.

Светлана не потянулась за блокнотом. Просто смотрела.

— Выжил — это редкость для третьего класса, — сказала она тихо.

— Да. — Оля поправила Соне воротничок — машинально, не глядя. — Он никогда не рассказывал как. Вообще никогда. Ни слова — ни детям, ни внукам. Только одно: что ему помог какой-то мужчина. Незнакомый. Показал, куда идти, когда всё уже тонуло. — Она помолчала. — Мы не знаем, кто этот человек. Не знаем, выжил ли он сам. Михаил не спросил имени — не до того было. Но до конца жизни говорил: я живу вместо него. Каждый день — вместо него.

— Сколько ему было лет, когда умер?

— Девяносто шесть, — сказала Оля.

Соня потеряла интерес к солонке и теперь тянулась к чашке матери. Оля мягко отвела её руку.

— Михаил вернулся в Беларусь? — спросила Светлана.

— Нет. Он плыл в Канаду — работать на шахтах. Добрался. Проработал двадцать лет, потом вернулся. Привёз денег, построил дом в деревне. Женился. Детей было шестеро. — Оля посмотрела на дочь. — Соня — его пятая по счёту праправнучка.

Светлана смотрела на Соню, которая снова деловито изучала солонку.

Пятая праправнучка человека, которому в апреле двенадцатого года кто-то незнакомый показал, куда идти.

— Оля, — сказала Светлана, — можно я напишу про Михаила? И про того человека, которого мы не знаем?

Оля подняла взгляд.

— Про незнакомца?

— Именно. Мне кажется, это важно, что он есть в этой истории. Безымянный. Который, может, и не выжил, но благодаря которому сегодня есть Соня, играющая с солонкой.

Оля долго молчала. Смотрела на дочь.

— Михаил говорил, — сказала она тихо, — что самое страшное в той ночи было не холод и не темнота. Самое страшное, что люди переставали помогать друг другу. Каждый был только сам за себя. — Пауза. — А этот человек — не перестал помогать. Когда уже можно было бороться только за себя — он всё равно не перестал помогать другим.

Светлана не писала.

Она сидела и думала про незнакомого мужчину без имени, который в ледяной темноте апрельской ночи остановился и показал дорогу испуганному двадцатидвухлетнему беларусу. И, может быть, сам не добрался.

— Напишу, — сказала она. — Обязательно напишу.

Соня снова протянула ей солонку.

На этот раз Светлана взяла её и держала дольше — секунд десять. Соня смотрела серьёзно, не торопила.

Потом всё-таки забрала обратно.

— Она вас приняла, — сказала Оля. — Обычно сразу забирает.

— Я польщена, — сказала Светлана.

Они помолчали — хорошо, без неловкости. За окном кафе вода была тёмной и тяжёлой, и облака над ней шли низко, цепляясь за горизонт. Светлана смотрела на них и думала про завтра — про точку на карте, про венок Маргарет, про письмо в кармане Виктора, про слова, которые Марк будет произносить над водой.

— Вы завтра будете на церемонии? — спросила она Олю.

— Да. — Оля прижала Соню чуть крепче. — Я привезла фотографию прадеда Михаила. Хочу держать её в руках, когда будем там стоять. Пусть он тоже видит.

— Это хорошо, — сказала Светлана.

— Вы верите в такие вещи? — спросила Оля. — Что они видят?

Светлана подумала.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Но я думаю, что когда мы держим их фотографии и помним их имена — они точно существуют. Хотя бы так.

Оля смотрела на неё.

— Михаил говорил похожее, — сказала она тихо. — Говорил: пока помнят — живу.

***

После обеда Светлана поднялась в каюту, открыла ноутбук и написала Панову коротко: «Есть ещё одна история. Михаил Коваль, третий класс, выжил. И безымянный человек, который его спас. Это пойдёт отдельным материалом.»

Ответ пришёл через минуту: «Безымянный — это сильно. Пиши.»

Она закрыла переписку и открыла новый документ.

Долго смотрела на пустую страницу.

Потом написала заголовок: «Человек без имени.»

И начала.

Писала про Михайла — про шахты в Канаде, про свой дом, про шестерых детей и про девяносто шесть лет, которые он прожил вместо кого-то. Писала про Соню с солонкой — пятую праправнучку, которая ещё не знает ничего про апрель двенадцатого года, но уже несёт в себе его отзвук, просто существуя.

А потом писала про незнакомца.

Про человека, которого мы не знаем. Чьего имени нет в списках выживших — или есть, но мы не можем его найти, потому что не знаем, кого искать. Который в ту ночь, когда можно было думать только о себе, остановился и показал дорогу.

Она написала: «Может быть, он выжил. Может быть — нет. Мы не знаем. Но вот что мы знаем точно: благодаря ему сегодня в кафе на борту «Атлантика» маленькая девочка по имени Соня протягивает незнакомым людям солонку и забирает обратно. Это и есть след, который человек оставляет в мире. Не памятник, не запись в списке, а Соня с солонкой.»

Она перечитала последний абзац.

Оставила как есть.

***

В четыре часа дня по корабельному радио объявили о лекции — в конференц-зале на палубе «Б», историк из Оксфорда, профессор Алан Уотсон, рассказывал о «Титанике»: не о катастрофе, а о людях. О том, кем они были до того, как сели на корабль.

Светлана пошла.

Зал был небольшим, но почти полным — человек шестьдесят, не меньше. Она нашла место у стены, достала блокнот.

Уотсон оказался невысоким, лет пятидесяти пяти, в твидовом пиджаке и очках с круглыми стёклами. Он говорил без микрофона — просто потому что умел говорить так, что его слышали.

— Я хочу начать с одного факта, — сказал он, когда зал утих. — На «Титанике» плыли люди из пятидесяти шести стран мира. Пятидесяти шести. Среди них были миллионеры и эмигранты без гроша в кармане, дипломаты и шахтёры, новобрачные и одинокие старики. Их объединяло одно: они все хотели куда-то попасть. У каждого было место назначения. У каждого был кто-то, кто ждал.

Он сделал паузу.

— Вот об этом я и хочу говорить сегодня, — сказал он. — Не о том, как они погибли. А о том, куда они плыли.

В зале было тихо — той особой тишиной, которая бывает, когда человек говорит точно то, что нужно, и все это чувствуют одновременно.

Светлана писала.

Маргарет сидела в третьем ряду — прямая спина, сложенные руки. Виктор — у противоположной стены, с термосом. Марк — Светлана увидела его через несколько голов — сидел в середине зала, чуть наклонившись вперёд, с тем сосредоточенным выражением, с каким слушают что-то важное.

Оля пришла без Сони — видимо, оставила с кем-то. Сидела в последнем ряду, держала на коленях телефон экраном вниз.

Уотсон говорил час.

Он рассказывал про Иду Страусс — жену владельца универмага «Мэйсис», которая отказалась садиться в шлюпку без мужа. Сказала: мы прожили вместе столько лет, я не оставлю тебя сейчас. Они сели вместе на палубные шезлонги и держались за руки, пока вода не поднялась к ним.

Он рассказывал про Чарльза Джафа — молодого телеграфиста, который остался на борту до последнего, передавая сигналы бедствия. Его спасли, но он провёл в ледяной воде больше часа и до конца жизни не мог вспоминать об этом без дрожи в руках.

Он рассказывал про Маргарет Браун — американку из Денвера, которую потом прозвали Непотопляемой Молли. Она не просто выжила — она в шлюпке взяла весло и заставила грести остальных, а потом организовала сбор средств для выживших прямо на борту «Карпатии», которая их подобрала.

— История любит выживших, — сказал Уотсон. — Это понятно — у них есть голос. Они могут рассказать. Но я всегда думаю о тех, кто не выжил. У них не было возможности рассказать свою историю самим. Значит, это должны делать мы.

Он посмотрел на зал.

— Вот почему этот рейс важен, — сказал он тихо. — Не потому, что красивый корабль и красивый маршрут. А потому, что вы все здесь — каждый из вас — несёте чью-то историю. И завтра, когда мы придём в ту точку, вы отдадите её обратно океану. Вернёте туда, откуда она пришла.

В зале было совсем тихо.

Потом кто-то в переднем ряду негромко захлопал, и аплодисменты подхватили, но тоже тихо, без той обычной концертной громкости. Как хлопают, когда не хотят нарушать что-то.

***

После лекции люди расходились медленно — задерживались, переговаривались, подходили к Уотсону с вопросами. Светлана записала несколько цитат и пошла к выходу.

В дверях её нагнал Марк.

— Про Иду Страусс знали? — спросил он.

— Читала. Но когда слышишь вслух — это другое.

— Да. — Он шёл рядом по коридору, не торопясь. — «Мы прожили вместе столько лет». — Он произнёс это тихо, просто, без интонации. — Вот это и есть настоящее.

— Что?

— Когда не думаешь, а просто знаешь, — сказал он. — Что останешься, что не уйдёшь без него.

Светлана шла рядом и молчала.

— Джон никогда так не любил, — сказал Марк. — Или любил — и мы не знаем. Мэри ждала его три года, но он сам просил её подождать. Может, и у него было что-то такое внутри, просто он не успел это понять до конца.

— Двадцать девять лет, — сказала Светлана тихо. — Ещё успел бы.

Марк посмотрел на неё.

— Да, — сказал он. — Успел бы.

Они вышли в галерею с панорамными окнами. За стеклом вечерело — небо над океаном стало тёмно-серым, почти лиловым у горизонта, и вода под ним была тяжёлой, маслянистой, без бликов.

— Завтра, — сказал Марк, останавливаясь у окна. — Завтра мы будем там.

— Да.

— Вы боитесь?

Светлана подумала — по-настоящему, как думал Виктор утром.

— Нет, — сказала она. — Но я чувствую что-то. Не знаю точного слова.