Золотой билет на ТИТАНИК

— Мне восемьдесят семь лет, деточка, — сказала она. — Я боюсь очень немногого. — Она снова повернулась к иллюминатору. — Я приехала вместо Мамы. Она не смогла — я смогу. Опущу венок за неё. За бабушку. За Томми. — Голос её не дрогнул, но что-то в нём стало иным — тише, глубже, как вода, которая уходит вниз. — Семь лет ей было. А Томми пять.

Светлана перестала писать.

Она сидела и смотрела на эту маленькую прямую женщину в кожаном кресле, которая смотрела в иллюминатор и не плакала — не потому что не чувствовала, а потому, что за восемьдесят семь лет научилась нести это иначе, без слёз, внутри, как носят что-то очень тяжёлое и очень своё.

— Маргарет, — сказала Светлана. — Можно я напишу о вас? В российской газете. Я хочу, чтобы люди, обычные люди, находящиеся далеко отсюда, знали про Элис. Про Томми. Про вашу бабушку у борта.

Маргарет помолчала.

— Вы напишете честно? — спросила она.

— Обещаю!

— Тогда пишите. — Она кивнула — коротко, как ставят точку. — Мама всегда говорила, что самое страшное это не сама смерть. Самое страшное это когда забывают. Когда человек уходит дважды: сначала из жизни, потом из памяти.

Светлана записала это слово в слово.

Они ещё помолчали — хорошим молчанием, наполненным. За иллюминатором вода потемнела: небо затянуло плотнее, и океан отражал его точь-в-точь — серый в серое.

— Расскажите мне ещё что-нибудь про вашу маму, — попросила Светлана. — Не про ту ночь. Про неё саму. Какой она была?

Маргарет чуть повернула голову — и впервые за весь разговор на её лице появилось что-то тёплое, живое, не связанное с горем.

— Она была упрямой, — сказала она. — Невероятно упрямой. Это, наверное, её и спасло тогда — ее воля. — Маргарет чуть усмехнулась. — Она всю жизнь пила чай только из фарфоровых чашек. Говорила, что из других невкусно. В войну, когда всего не хватало, всё равно берегла одну фарфоровую чашку — спрятала ту на дне чемодана, завернула в шерстяной носок. Чашка пережила войну. Мама пережила войну. Обе целые.

— Она вышла замуж?

— Дважды. — Маргарет произнесла это с лёгкой иронией. — Первый муж умер рано. Второй — Патрик Коллинз, мой отец — прожил с ней сорок три года. Хороший был человек. Терпеливый. — Пауза. — С мамой нужно было терпение.

— Дети были, кроме вас?

— Трое. Я от второго брака, средняя. — Маргарет провела пальцем по обложке книги на коленях. — Она никогда не рассказывала нам про «Титаник». Мы узнали случайно — когда мне было лет двенадцать, нашли в её шкатулке вырезку из газеты. Старую, пожелтевшую. Список выживших, и там её имя — «Alice Murphy, 7, Ireland.» Я спросила. Она долго молчала. Потом сказала: «Это было очень давно и очень холодно. Больше не спрашивай».

— И вы не спрашивали?

— Не спрашивала. — Маргарет покачала головой. — Двадцать лет не спрашивала. А потом, когда мне было уже за тридцать и у меня самой росли дети, вот тогда она сама начала рассказывать. Понемногу, маленькими кусочками. Как будто всю жизнь несла этот груз одна, а потом решила, что пора поделиться. — Она помолчала. — Я думаю, она ждала, пока я стану достаточно взрослой, чтобы выдержать.

Светлана опустила блокнот на колено.

— Что вы чувствуете сейчас? — спросила она тихо. — Когда плывёте по тому же маршруту?

Маргарет долго молчала. Смотрела в иллюминатор, и что-то в её профиле — в этой прямой спине, в этих тонких сжатых губах — было похоже на человека, который стоит на ветру и не сгибается не потому что не чувствует ветра, а потому что давно научился стоять именно так.

— Я чувствую, что делаю правильное дело, — сказала она наконец. — Мама не смогла вернуться. Я возвращаюсь за неё. — Пауза. — И ещё... — Она остановилась, подбирая слова — медленно, тщательно, как подбирают что-то хрупкое. — Ещё я чувствую её рядом. Это, наверное, звучит странно.

— Нет, — сказала Светлана. — Не звучит.

Маргарет посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.

— Вы хороший человек, — сказала она. — Для журналиста.

— Это комплимент?

— Это наблюдение. — Маргарет снова открыла книгу. — Идите работать, деточка. И напишите хорошо. Не жалостливо, а просто хорошо. Моя мама терпеть не могла жалости.

Светлана встала, убрала блокнот.

— Маргарет, — сказала она у двери. — Спасибо.

Старая женщина не обернулась — просто смотрела в книгу, или делала вид, что смотрит.

— Это вам спасибо, — сказала она. — Что спросили. Многие не спрашивают. Смотрят и проходят мимо.

Светлана вышла в коридор и прислонилась спиной к закрытой двери.

Постояла так секунду. Две. Три.

Потом достала блокнот и дописала внизу страницы, быстро, пока не забыла точные слова: «Самое страшное — когда забывают. Человек уходит дважды: сначала из жизни, потом из памяти». Элис Коллинз, 7 лет, Куинстаун, третий класс. Выжила. Томми Мёрфи, 5 лет. Не выжил.

Она закрыла блокнот.

В коридоре было тихо и тепло, бронзовые фонари на стенах светили всё тем же янтарным светом, ковёр под ногами был всё тем же тёмно-бордовым, и всё это — эта уютная корабельная обстановка — вдруг показалась ей странно неуместной. Слишком красивой. Слишком спокойной. Рядом с тем, что она только что услышала.

Она пошла по коридору. Медленно.

***

Его она встретила на переходе между палубами — в той широкой галерее с панорамными окнами, где коридор делал изгиб и открывался вид сразу на оба борта. Немолодой мужчина, лет шестидесяти пяти, невысокий, в тёмном пиджаке, стоял у окна и смотрел на воду. В руке держал фотографию — небольшую, старую, в пластиковом файле.

Светлана замедлила шаг.

Он обернулся — почувствовал, что кто-то остановился рядом.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела мешать.

— Не мешаете. — Голос был негромкий, с южным русским акцентом. — Я сам тут стою уже полчаса.

— Вы из России?

— Из Ростова. — Он чуть повернулся. У него было усталое, доброе лицо — из тех лиц, которые много видели и давно перестали удивляться, но не перестали чувствовать. — Виктор Соловьёв. Можно просто Виктор.

— Светлана. Я журналист, пишу о рейсе. — Она кивнула на фотографию в его руках. — Если хотите — можете не рассказывать. Но если хотите — я слушаю.

Виктор посмотрел на фотографию. Потом на Светлану.

— Это мой прадед, — сказал он. — Николай Соловьёв. Он был инженером. Ехал на «Титанике» из Саутгемптона — через Нью-Йорк планировал перебраться в Канаду, там была работа. Хорошая работа, большие деньги по тем временам. Ему было тридцать четыре года.

Он протянул Светлане фотографию.

Она взяла осторожно. Снимок был старым — чёрно-белым, немного размытым по краям. Молодой мужчина в форменном пиджаке, с ровным пробором, смотрел в объектив серьёзно и чуть напряжённо — так смотрят люди, которые не привыкли фотографироваться и не знают, куда девать руки. Руки он держал по швам.

— Красивый, — сказала Светлана тихо.

— Мой дед говорил, что он очень любил смеялся. — Виктор забрал фотографию, снова посмотрел на неё. — Понимаете, это смешно звучит, но в семье это было главное, что о нём помнили. Не то, что инженер, не то, что умный. А то, что любил смеялся громко, заразительно. Дед его никогда не видел — родился уже после. Но прабабка рассказывала. Говорила: войдёт в комнату — и сразу становится светлее.

Светлана достала блокнот.

— Можно записать?

— Пишите. — Виктор убрал фотографию во внутренний карман пиджака, бережно, как убирают что-то живое. — Прабабка его ждала три года. Не верила официальным спискам. Думала — может, выплыл, может, в Канаду добрался, может, просто весточка не дошла. Три года писала письма — в американское консульство, в канадское, в Красный Крест. Везде один ответ: погиб.

— Как её звали?

— Анна. Анна Соловьёва, в девичестве Крылова. Ей было двадцать шесть лет, когда он уплыл. И трое детей. Старшему пять, младшему год и два месяца.

Светлана писала, не поднимая головы.

— Она всю жизнь прожила одна, — продолжал Виктор. — Замуж больше не вышла. Соседи говорили — зря, молодая ещё, красивая. А она отвечала: «Я уже замужем». — Он помолчал. — До девяноста одного года дожила. Детей подняла, внуков дождалась, правнуков. Меня на руках держала, я помню — руки у неё были маленькие и очень тёплые. — Он посмотрел в окно. — Она никогда не плакала при нас, когда говорила про Николая. Только однажды — я был маленький совсем, лет шесть, наверное, — спросил её: «Прабабушка, а ты скучаешь по прадедушке?» И она вдруг так... не заплакала даже — просто лицо у неё стало другим. Как будто за ним, за этим лицом, что-то очень большое. Она обняла меня и сказала: «Каждый день, Витенька. Каждый день».

Светлана перестала писать.

Виктор молчал. Смотрел в окно на воду, которая была серой и тяжёлой, и горизонт давил на неё сверху таким же серым небом, и казалось, что между ними нет никакого разрыва — только бесконечная тёмная масса воды, уходящая в глубину.

— Вы привезли фотографию, чтобы опустить на воду? — спросила Светлана тихо.

— Нет. — Виктор покачал головой. — Фотография одна, она мне нужна. Я привёз письмо. Анна написала его в пятнадцатом году — то есть через три года после гибели, когда, наконец, поверила. — Он похлопал себя по другому карману. — Написала ему всё, что не успела сказать. Про детей, про то, как они растут, про то, как скучает. Никому никогда не показывала — нашли после её смерти в шкатулке, под фотографией. Конверт запечатанный, адрес написан: «Николаю Соловьёву. Туда, где он теперь есть».

Светлана смотрела на него.

— Я опущу его на воду, — сказал Виктор просто. — Там, в точке гибели. Сто лет с лишним шло письмо — ничего, теперь дойдёт.

Он произнёс это без пафоса, без театральности — спокойно, как говорят о решённом деле. И именно эта спокойная простота ударила Светлану сильнее любых слёз.

Она опустила взгляд в блокнот. Буквы немного расплывались. Она моргнула.

— Виктор, — сказала она, не поднимая головы, — я хочу написать про Николая и Анну. В российской газете. Хочу, чтобы люди в России — в Перми, в Москве, в Ростове, везде — знали эту историю.

Виктор долго молчал.

— Знаете, что самое странное? — сказал он наконец. — Я всю жизнь думал, что это наша семейная история. Личная. Что она только нам принадлежит. — Он провёл рукой по стеклу иллюминатора — жест машинальный, бессознательный. — А потом я начал читать про других — про все эти тысячи семей, которые так же ждали, так же писали письма, так же держали фотографии. И понял, что это не личная история. Это общая. Просто у каждого она своя внутри.

— Именно так, — сказала Светлана.

— Тогда пишите. — Он кивнул. — Пусть читают. Пусть знают, что был такой Николай Соловьёв из Ростова, который смеялся так, что в комнате становилось светлее. И была Анна, которая ждала его каждый день, до девяноста одного года.

Светлана закрыла блокнот.

Они постояли ещё немного рядом у окна — два человека, которые познакомились двадцать минут назад и которым сейчас не нужно было ничего говорить. За стеклом вода была тёмной и холодной, и где-то там, в глубине — на глубине почти четырёх километров — лежал корабль. И с ним — тысяча пятьсот двадцать человек, у каждого из которых было имя. И кто-то, кто ждал.

— Пойду, — сказал Виктор. — Надо переодеться к ужину. — Он чуть улыбнулся. — Ужин с капитаном. Первый раз в жизни буду ужинать с капитаном!

— Я тоже, — сказала Светлана.

— Ну и хорошо. — Он протянул руку. — Приятно было познакомиться! И не забудьте написать историю моей семьи!

— Напишу, — пообещала она. — Обязательно.

Он ушёл по коридору — неторопливо, чуть сутулясь, с рукой во внутреннем кармане пиджака, там, где лежало письмо. Светлана смотрела ему вслед, пока он не повернул за угол.

Потом повернулась к окну.

Вода за стеклом была тёмной и живой — она двигалась, дышала, меняла оттенки от серого к почти чёрному и обратно. Светлана стояла и смотрела на неё, и думала про Анну, которая писала письмо в пустоту и запечатывала конверт, зная, что ответа не будет. Про Элис, которая семь лет сидела в шлюпке и смотрела на мать у борта. Про Джона Хэллоуэя, которому было двадцать девять и который так и не открыл своё дело в Нью-Йорке.

Про всех них.

Она достала телефон и написала Панову: «Есть три истории. Очень сильные. Сегодня после ужина пришлю.»

Ответ пришёл почти сразу: «Жду.»

***

В каюту она вернулась в половине шестого.

До ужина оставалось полтора часа. Она села за письменный стол, открыла ноутбук и начала писать — быстро, пока всё было живым и тёплым внутри, пока голоса ещё звучали точно и слова не успели остыть.

Она писала про Маргарет и Элис первой.

«Маргарет Коллинз, восемьдесят семь лет, Бостон. Сидит в библиотеке корабля и смотрит в иллюминатор на воду. Маленькая, прямая, с белыми волосами и тёмными глазами, которые смотрят без скидок на возраст. Её мать — Элис Мёрфи — плыла на «Титанике» в апреле 1912 года. Ей было семь лет.»

Она писала и не останавливалась. Про фарфоровую чашку, которую Элис везла через войну в шерстяном носке. Про Томми, которому было пять и который не пережил холода той ночи. Про бабушку у борта, которая не кричала и не махала руками — просто смотрела, чтобы дочь запомнила её лицо.

Потом писала про Виктора и Николая.

«Виктор Соловьёв приехал из Ростова. Во внутреннем кармане пиджака у него лежит письмо. Его написала Анна Соловьёва в 1915 году — через три года после того, как перестала ждать. На конверте адрес: «Николаю Соловьёву. Туда, где он теперь есть». Послезавтра Виктор опустит это письмо на воду в точке гибели «Титаника». Сто лет с лишним шло письмо — ничего, дойдёт.»

Она напечатала эту фразу — его фразу, не свою — и остановилась.

Перечитала.

Потом написала дальше — про Анну, которая отвечала соседям «я уже замужем» и прожила так до девяноста одного года. Про маленького Витеньку шести лет, который спросил «ты скучаешь?» — и про лицо, за которым было что-то очень большое. Про «каждый день, Витенька. Каждый день».

Когда она закончила первый черновик, за иллюминатором было уже почти темно. Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок.

В ушах ещё стояли голоса — все три. Маргарет с её ровным, выдержанным «вода была чёрная». Виктор с его простым «дойдёт». И Марк — тот, утренний, из кафе — с его «сегодня я ещё не готов».

Она встала, подошла к иллюминатору и прислонила лоб к холодному стеклу.

Снаружи была ночь и океан, и ни одного огня на горизонте — только темнота, которая начиналась сразу за бортом и уходила куда-то, где не было ни берега, ни дна, ни времени. Только вода.

Тёмная вода.

Она постояла так минуту. Потом отошла от окна, взяла с вешалки тёмно-синее платье и пошла в ванную — переодеваться к ужину с капитаном.

Глава 6

Ресторан «Олимпик» находился в носовой части палубы «А», и Светлана нашла его безошибочно — просто шла на свет и на голоса.

Двери были распахнуты настежь, и уже из коридора было видно: высокие потолки с лепниной, люстры — не такие огромные, как в бальном зале, но тяжёлые, многоярусные, с сотнями хрустальных подвесок — и длинный стол, накрытый на тридцать персон. Белоснежная скатерть, серебряные приборы, бокалы в три ряда, живые цветы в низких вазах — белые розы и что-то мелкое, синее, название которого Светлана не знала.

Она остановилась у входа и одёрнула платье.

Тёмно-синее, с открытой спиной — она выбрала его правильно, это она поняла сразу: большинство женщин здесь были в вечерних платьях, и её не выбивалась из общей картины, но и не терялась в ней.

У входа стоял метрдотель — пожилой, с серебряными висками, в безупречном чёрном.

— Мисс Громова? — произнёс он, сверившись со списком.

— Да.

— Прошу вас. Ваше место — восьмое, по правую руку от мисс Фарро.

Она прошла в зал.

Гостей было уже человек двадцать — они стояли небольшими группами, разговаривали, держа бокалы. Официанты двигались между ними бесшумно, как тени, разнося шампанское на подносах. Светлана взяла бокал — просто чтобы было, куда деть руки — и огляделась.

Рябова она увидела сразу: он стоял у окна с тем же выражением человека, который привык быть в центре любого пространства, и говорил что-то своей спутнице — высокой брюнетке в красном, которую Светлана не узнала. Вика Соколова стояла чуть поодаль, в компании двух мужчин — один из них был французским актёром, имя которого Светлана помнила, но никак не могла вспомнить прямо сейчас. Молодой, тёмноволосый, с той ленивой красотой, которая выглядит как небрежность, но на самом деле тщательно выстроена.

Маргарет Коллинз сидела уже за столом — единственная из гостей, кто сидел. Прямая спина, сложенные на скатерти руки, взгляд в никуда. Светлана поймала её взгляд и чуть кивнула. Маргарет ответила тем же.

Виктора Соловьёва она нашла у дальней стены — он стоял один, держал бокал с минеральной водой и разглядывал картину на стене: большую, в тяжёлой раме, морской пейзаж. Светлана подошла.

— Хороший пиджак, — сказала она негромко.

Он обернулся, и на его усталом лице появилось что-то похожее на облегчение — как бывает, когда в незнакомой толпе видишь знакомое лицо.

— А у вас хорошее платье, — сказал он. — Анна тоже любила синее.

Светлана ничего не ответила — просто встала рядом и тоже посмотрела на картину.

На ней был нарисован корабль в шторм — маленький, чёрный, на гребне огромной волны. Небо над ним было разорвано молнией.

— Странный выбор для украшения корабля, — заметил Виктор.

— Честный, — сказала Светлана.

Он хмыкнул — коротко, одобрительно.

В этот момент по залу прокатилось лёгкое движение — не паника, просто перестановка внимания, как бывает, когда в комнату входит кто-то, кого все ждали. Светлана обернулась.

Капитан Эдвард Харрис был высоким — выше большинства мужчин в зале и широкоплечим, с той особой выправкой, которая не бывает случайной: её либо вырабатывают годами, либо с ней рождаются. Лет шестидесяти, с короткими серебристыми волосами и такой же короткой бородой, в белом парадном кителе с золотыми нашивками на рукавах. Он шёл через зал не торопясь, здоровался с гостями — несколько слов здесь, рукопожатие там, — и в каждом обмене было что-то настоящее, без протокольной натянутости.

Светлана наблюдала.

Профессиональная привычка: она всегда смотрела на людей раньше, чем начинала с ними говорить. Харрис добрался до Маргарет, наклонился к ней — именно наклонился, а не просто протянул руку сверху и что-то сказал. Маргарет ответила, и капитан засмеялся — негромко, по-настоящему.

«Хороший человек», — отметила Светлана и раскрыла блокнот.

***

За стол садились неторопливо, с той необязательной суетой, которая бывает на официальных ужинах: кто-то искал своё место, кто-то менялся карточками с соседом, официанты подвигали кресла. Светлана нашла восьмое место, села и огляделась.

Справа от неё оказался пустой стул. Слева — немолодая американка в изумрудном платье, которую метрдотель назвал «мисс Фарро» — та самая, по правую руку от которой Светлана должна была сидеть. Мисс Фарро оказалась кинопродюсером из Лос-Анджелеса, лет шестидесяти, с короткой стрижкой и манерой говорить быстро, чётко, без лишних слов.

Капитан Харрис сел во главе стола, и разговор за столом установился сам собой — негромкий, многоязычный, перемежаемый звоном бокалов и шорохом меню.

Светлана взяла меню. Оно было отпечатано на плотной кремовой бумаге с золотым тиснением — пять перемен, названия блюд на английском и французском. Она пробежала взглядом по строчкам и отложила.

Пустой стул справа оставался пустым ещё минут десять.

Потом кто-то сел.

— Простите, — сказал Марк Хэллоуэй, отодвигая кресло. — Я немного опоздал.

Светлана посмотрела на него. Он был в тёмном пиджаке — простом, хорошем, без всяких украшений и белой рубашке без галстука. Волосы причёсаны, но всё равно чуть не так, как надо — одна прядь над левым виском жила своей жизнью.

— Вы не опоздали, — сказала она. — Ещё не подавали.

— Уже хорошо. — Он сел, взял меню, открыл и закрыл сразу. — Я не особо разбираюсь во французской кухне.

— Я тоже.

— Возьму то же, что вы, — сказал он серьёзно.

— Я ещё не выбрала.

— Тогда возьму то же, что вы выберете.

Светлана посмотрела на него — он смотрел в стол с совершенно прямым лицом, но что-то в уголках губ выдавало легкую сдерживаемую улыбку.

Она взяла меню снова.

***

Подали первое — тонкие ломтики сёмги с чем-то кремовым и зелёными травами — и разговор за столом стал живее. Харрис говорил с гостями по очереди, не выделяя никого персонально, но и не позволяя никому чувствовать себя забытым — это было искусство, которое Светлана оценила профессионально.

Вика Соколова сидела наискосок от неё, через стол. Телефон лежал рядом с тарелкой экраном вверх и Вика поглядывала на него между репликами. Светлана заметила, что она уже успела сделать несколько снимков: тарелку, бокал, вид из окна. Без вспышки, быстро, почти незаметно.

Рябов сидел чуть дальше, рядом с французским актёром — теперь Светлана вспомнила его имя: Жюльен Морea, он снимался в каком-то громком сериале последние два года. Они о чём-то говорили оживлённо, и Рябов то и дело откидывался на спинку кресла и смеялся своим фирменным смехом.

Потом Рябов достал телефон.

Не незаметно — демонстративно, привычным жестом человека, для которого телефон является продолжением руки. Он поднял его, поймал в кадр стол, люстру над головой, потом развернул к себе и начал говорить — вполголоса, но отчётливо.

— Всем привет, мы тут ужинаем с капитаном на борту «Атлантика», — произнёс он с той лёгкой небрежностью, которая на самом деле тщательно отработана. — Красота неописуемая, еда — огонь, шампанское льётся рекой. — Он повёл камерой вдоль стола. — Вот капитан, вот наш французский друг Жюльен, вот...

— Антон, — негромко сказала мисс Фарро.

Рябов не услышал или с делал вид, что не услышал. Продолжал снимать — медленно повёл камерой дальше, поймал в кадр Маргарет Коллинз, которая смотрела на него с выражением человека, наблюдающего за не очень умным животным.

Жюльен Моро, сидевший рядом с Рябовым, тронул его за локоть.

— Может, не сейчас? — сказал он по-английски — тихо, без агрессии.

— Да ладно, — отмахнулся Рябов, — люди хотят видеть, как мы живём. — Он подмигнул в камеру. — Подписывайтесь, завтра будет ещё интереснее — идём к месту гибели. Представляете, да? Вот это контент!

За столом стало чуть тише.

Вика Соколова подняла голову от тарелки и в её взгляде промелькнуло что-то неловкое.

— Антош, убери телефон, — сказала она негромко.

— Вик, не начинай!

— Антон. — Голос Вики стал тише, но тверже. — За столом люди, у которых здесь погибли родственники. Убери!

Короткая пауза. Рябов посмотрел на неё, потом на стол, потом, видимо, всё-таки что-то почувствовал или просто оценил, что аудитория смотрит не так, как обычно. Убрал телефон. Взял бокал.

— Я просто показываю людям красоту, — сказал он уже без трансляции, полуобиженно. — Ничего плохого.

— Контент из места массовой гибели — это не красота, — сказала мисс Фарро ровно, не поднимая взгляда от тарелки.

Рябов открыл рот и закрыл.

Разговор за столом постепенно восстановился — тихий, осторожный, как восстанавливается равновесие после того, как кто-то качнул стол.

Светлана писала в блокноте под скатертью — коротко, быстро, не глядя на буквы. Марк, сидевший рядом, скосил взгляд и ничего не сказал.

***

Подали второе — что-то с уткой и трюфелями и обстановка потеплела снова. Харрис рассказывал что-то про навигацию в Северной Атлантике, и его слушали внимательно, особенно те, кто сидел ближе к нему.

Но через несколько минут в дальнем конце стола снова возникло движение.

Там сидели двое — молодые, оба с телефонами, оба явно из той категории людей, которых Светлана про себя называла «инфлюенсерами в третьем поколении»: всё, что они видели, они видели через экран. Один из них — белобрысый, в пиджаке с закатанными рукавами, поднял телефон и громко сказал, явно на камеру:

— Короче, объясняю своим подписчикам ситуацию. Вот мы плывём, да? По тому же маршруту. И я честно скажу: если бы «Титаник» тонул сейчас — ну, в наше время — это был бы вообще не вопрос. Вышел в прямой эфир, объяснил людям, куда идти, организовал всё чётко. Там же просто паника была, понимаете? Люди не знали, что делать. А сейчас — телефоны, навигация, связь. Я бы за двадцать минут всех эвакуировал.

Его сосед засмеялся и добавил в камеру:

— Точно! Капитан там вообще облажался. Если бы я был капитаном — я бы сразу понял, что надо делать!

Пауза за столом была секундной, но очень внятной.

Виктор Соловьёв, сидевший напротив, медленно положил вилку.

Маргарет Коллинз подняла голову.