Золотой билет на ТИТАНИК

— Мисс Громова? — произнесла она с мягким английским акцентом.

— Да.

— Золотой билет. — Она напечатала что-то на клавиатуре. — Добро пожаловать на борт! Вам назначена каюта на палубе «Б», номер шесть. Это наш самый верхний пассажирский уровень. — Она протянула конверт — плотный, кремовый, с тиснёным логотипом «Атлантика». — Здесь ваш ключ, программа рейса и персональное приглашение на ужин с капитаном сегодня вечером. Ваш багаж доставят в каюту в течение часа.

Светлана взяла конверт.

— Спасибо, — сказала она.

— Если понадобится что-либо — любой сотрудник в синей форме к вашему распоряжению. — Девушка улыбнулась — уже по-настоящему, тепло. — Приятного путешествия!

***

По трапу она шла медленно.

Не потому, что спешить было некуда — просто трап был длинным, и с каждым шагом лайнер становился всё более реальным: сначала это был борт внизу и небо вверху, потом появился металл поручней под ладонью — холодный, чуть влажный, — потом запах, который она не ожидала: лака, дерева, чем-то похожим на новую мебель в дорогом магазине.

Она ступила на палубу.

Её встретил молодой стюард — подтянутый, черноволосый, с именным бейджем «Томас» на лацкане — и предложил проводить до каюты. Светлана согласилась, потому что коридоры внутри оказались такими длинными и такими одинаковыми, что она сразу поняла: без помощи заблудится.

Они шли по широкому коридору главной палубы, и Светлана вертела головой, стараясь запомнить всё сразу.

Стены были обшиты светлым деревом — тёплым, с едва заметным рисунком волокна — и через каждые несколько метров в них были вделаны бра в виде старинных корабельных фонарей, бронзовые, с тёплым янтарным светом. Пол застилал ковёр — тёмно-синий с золотым орнаментом, плотный, гасящий шаги. Потолки были высокими, и это тоже было неожиданным — она почему-то представляла корабельные коридоры тесными и низкими, как в кино про подводные лодки.

— Палуба «А» — основные рестораны и бальный зал, — говорил Томас, не оборачиваясь. — Палуба «Б» — ваша: каюты высшего класса и библиотека. Палуба «В» — спа, бассейн, спортивный зал. Ниже — туристический класс и технические помещения. Наверху — открытые палубы, солнечная терраса, бар.

— Сколько всего палуб?

— Девять пассажирских, — сказал Томас. — Плюс три технических.

Они поднялись на лифте — кабина была маленькой, с зеркальными стенами и деревянными поручнями — и вышли на палубе «Б». Здесь коридор был у́же и тише, и ковёр был другим — глубокого бордового цвета, с мелким золотым узором.

Томас остановился у двери с латунной цифрой «6».

— Ваша каюта, мисс Громова.

Он провёл картой по замку, открыл дверь и посторонился.

Светлана вошла и остановилась.

Каюта была больше, чем её пермская квартира.

Нет, не больше, это было бы преувеличением, но первые несколько секунд именно так и казалось. Просторная комната с высоким потолком, двуспальная кровать у дальней стены — широкая, с белоснежным бельём и пятью подушками, выстроенными в аккуратный ряд. Слева — большое окно-иллюминатор, но не круглое, как она ожидала, а прямоугольное, почти в пол, и за ним был виден причал, толпа, кусок неба. Справа — диван тёмно-синего бархата, низкий столик с вазой белых орхидей и бутылкой шампанского в ведёрке со льдом. На столике лежала карточка.

Она взяла карточку. На ней было написано от руки, чётким наклонным почерком: «Добро пожаловать на борт, мисс Громова. С уважением, капитан Эдвард Харрис».

Она положила карточку обратно и прошла дальше.

Вдоль стены встроенный шкаф с зеркальными дверцами, за ними пространство для одежды, деревянные вешалки, маленький сейф. Рядом письменный стол из тёмного дерева с настольной лампой на бронзовой ножке и удобным кожаным креслом. Именно за этим столом она будет работать, она поняла это сразу, физически ощутила, как пальцы сами потянулись к ноутбуку в сумке.

Ванная комната была отдельной и большой: белый мрамор, широкая раковина, зеркало во всю стену, ванна на ножках и душевая кабина со стеклянной дверью. На полочке стояли флаконы с туалетными принадлежностями — все одинаковые, в тёмном стекле с золотыми крышками. Светлана открутила крышку одного, понюхала. Пахло морем и белым мускусом.

Она вернулась в комнату и подошла к окну.

Снаружи всё ещё шумел причал — подъезжали машины, люди тянулись к трапу, оркестр играл что-то бравурное. Светлана смотрела на это через стекло и чувствовала, как что-то внутри медленно перестраивается — как перестраивается слух, когда заходишь из шумной улицы в тихий зал.

Она достала ноутбук. Поставила на письменный стол, открыла, создала новый документ и написала вверху: « «Атлантик». День первый».

Потом смотрела на эти два слова несколько секунд.

Потом начала писать.

Глава 5

Через час в дверь постучали — тихо, двумя ударами. Она открыла: Томас стоял в коридоре рядом с её чемоданом.

— Ваш багаж, мисс Громова. — Он внёс чемодан и поставил у шкафа. — Отплытие через два часа. За тридцать минут до — общий сбор на верхней палубе, традиционные проводы. Ужин с капитаном сегодня в восемь вечера, палуба «А», ресторан «Олимпик». Дресс-код — вечерний.

— Спасибо, Томас.

— Если понадобится помощь с чем-либо — звоните на ресепшн, я дежурю до полуночи. — Он кивнул и вышел, бесшумно закрыв дверь.

Светлана посмотрела на чемодан, потом на часы. Два часа достаточно, чтобы разобрать вещи, привести себя в порядок и успеть на верхнюю палубу до отплытия.

Она расстегнула чемодан.

Развешивала вещи методично, как всегда в командировках: сначала то, что мнётся, потом остальное. Платье повесила отдельно, в самый дальний угол шкафа, чтобы не думать о нём до вечера. На полку положила блокноты — все три, в ряд, — диктофон, запасные батарейки. Рядом поставила таблетки от морской болезни и подумала, нужны ли они ей вообще: море за окном было спокойным, почти неподвижным.

Потом встала под душ.

Горячая вода шла с хорошим напором, и она простояла под ней дольше, чем планировала, — смывала перелёт, бессонную ночь, запах аэропорта. Шампунь пах тем же белым мускусом, что и флаконы на полочке, и это было странно приятно — запах корабля уже становился своим.

Она вышла из душа, намотала полотенце, встала перед большим зеркалом.

На неё смотрела женщина с мокрыми тёмными волосами, серыми глазами и лёгкими тенями под ними от бессонной ночи. Светлана провела пальцем под левым глазом, вздохнула и пошла за косметичкой.

***

На верхнюю палубу она вышла за двадцать пять минут до отплытия.

Народу было уже много — люди стояли вдоль лееров, облокачивались на поручни, фотографировали причал с высоты. Ветер здесь был сильнее, чем внизу, — влажный, солёный, он трепал волосы и забирался под куртку. Светлана застегнула молнию до подбородка и протиснулась к лееру.

Внизу, на причале, стояла толпа провожающих — сотни людей с флажками, с цветами, с телефонами, поднятыми над головами. Оркестр играл теперь что-то другое — медленнее, торжественнее. Кто-то внизу держал плакат, но с такой высоты она не могла прочитать, что на нём написано.

Рядом с ней у лееров стояли двое — мужчина и женщина, явно пара, оба лет пятидесяти, оба в одинаковых пуховиках. Женщина плакала — не громко, просто вытирала щёки тыльной стороной ладони и смотрела вниз. Мужчина держал её за руку.

— Простите, — сказала Светлана негромко. — Вы не против, если я встану рядом?

Мужчина обернулся. У него было открытое, немного обветренное лицо и светлые глаза.

— Пожалуйста, — сказал он по-русски с лёгким акцентом — не совсем русским, что-то прибалтийское в интонации.

— Вы тоже из России?

— Из Эстонии. — Он чуть улыбнулся. — Но по-русски говорю. — Он кивнул на женщину рядом. — Моя жена. У неё прабабушка плыла на«Титанике».

— Она выжила?

— Да. Была совсем молодая, восемнадцать лет. Плыла в третьем классе. — Он помолчал. — Выжила, потом уехала в Эстонию, прожила до девяноста двух лет. Но никогда не рассказывала про ту ночь. Никому — ни детям, ни внукам. Только в самом конце, незадолго до смерти, сказала бабушке жены одну фразу.

— Какую? — спросила Светлана.

Он помолчал секунду.

— «Вода была чёрная». — Он произнёс это тихо, без выражения, как цитату. — Больше ничего. Просто: вода была чёрная.

Светлана смотрела вниз, на причал, на толпу, на оркестр.

— Я журналист, — сказала она. — Можно я запишу это?

Мужчина посмотрел на неё, потом на жену. Та уже не плакала — слушала их разговор, держа мужа за руку.

— Пишите, — сказала женщина по-русски — тихо, но твёрдо. — Пусть люди знают.

Светлана достала блокнот.

***

Отплытие началось без объявления — просто в какой-то момент внизу убрали трап, потом канаты, толпа на причале качнулась и загудела. Оркестр грянул громче. Кто-то рядом со Светланой закричал — радостно, протяжно, — и крик подхватили другие, и через несколько секунд вся верхняя палуба кричала и махала руками вниз, и люди на причале махали в ответ, и флажки мелькали в воздухе, и чья-то шляпа слетела с головы и поплыла вниз, и её хозяин хохотал, перегнувшись через леер.

Светлана не кричала.

Она стояла, держала блокнот под мышкой и смотрела, как причал начинает медленно, почти незаметно поначалу, отдаляться. Сначала можно было различить отдельные лица в толпе, потом только цветные пятна курток, потом просто толпу, потом причал целиком, потом город — портовые краны, крыши, шпили, серое небо над ними.

Лайнер разворачивался медленно и величественно, как разворачивается что-то, привыкшее к тому, что для него освобождают пространство.

Вода за кормой вспенилась белым.

Эстонец рядом что-то сказал жене — тихо, по-эстонски. Она кивнула и прислонила голову к его плечу. Светлана посмотрела на них и отвела взгляд.

Она достала телефон и позвонила маме.

— Мы отплываем, — сказала она, когда мама взяла трубку.

— Уже? — В голосе мамы было то особое напряжение, которое она всегда тщательно скрывала и которое Светлана всегда слышала насквозь.

— Уже. Всё хорошо. Корабль огромный и красивый, каюта как в кино, шампанское в ведёрке со льдом.

— Шампанское утром?

— Я не пила, мам. Оно просто стоит.

— А, ну хорошо. — Пауза. — Холодно там?

— Ветрено. Но я в куртке.

— Застёгнута?

— До подбородка.

Мама помолчала. Светлана слышала, как она дышит — ровно, стараясь дышать ровно.

— Пиши мне, — сказала мама наконец.

— Каждый день. Обещаю!

Она убрала телефон и снова посмотрела на удаляющийся берег. Саутгемптон уменьшался, таял в сером воздухе, и уже нельзя было различить ни оркестр, ни толпу, ни отдельные здания — только полоса суши, тёмная на фоне неба, и над ней — белые чайки, которые летели за кормой, не отставая.

Потом и полоса исчезла.

Остался только океан.

***

Она спустилась с палубы через полчаса — когда берег окончательно скрылся и толпа начала расходиться, разбредаясь по коридорам, ресторанам, каютам. Ветер к тому времени усилился, и стоять у лееров стало по-настоящему холодно.

В коридоре палубы «А» было тепло и людно. Открытые двери ресторанов манили запахом кофе и свежей выпечки — лайнер уже начинал свою внутреннюю жизнь, спокойную и хорошо отрегулированную, как часовой механизм.

Светлана шла по коридору, оглядываясь. Мимо прошла женщина с маленькой девочкой лет пяти — девочка тащила за руку плюшевого медведя и смотрела на всё вокруг огромными глазами. Навстречу шли двое мужчин в одинаковых спортивных костюмах — явно направлялись в спортзал. Из-за приоткрытой двери одного из ресторанов донёсся чей-то смех — громкий, узнаваемый.

Светлана остановилась.

Заглянула в дверь.

За большим круглым столом у окна сидели четверо. Троих она не знала — точнее, не была уверена. Но четвёртого узнала сразу: Антон Рябов, телеведущий федерального канала, которого показывали в каждом втором вечернем эфире. Он был в белой рубашке с расстёгнутым воротником, с бокалом в руке, и смеялся — запрокинув голову, широко, так, как смеются люди, которые знают, что на них смотрят, и которым это нравится.

Рядом с ним сидела женщина, которую Светлана тоже узнала — чуть позже, на долю секунды: Вика Соколова, певица, которую последние два года не убирали с обложек. Молодая, очень красивая, с тем особым видом человека, который привык к тому, что его фотографируют, — спина прямая, подбородок чуть приподнят, даже когда просто сидит за столом и пьёт кофе.

Светлана достала блокнот и записала: «Рябов, Соколова. Первый класс, ресторан на палубе А. 11:40. Уже с бокалами.»

Потом убрала блокнот и пошла дальше.

Бальный зал она нашла случайно — повернула не туда, оказалась в широком проходе и вдруг увидела его через стеклянные двери.

Она толкнула дверь и вошла.

Зал был пуст — до вечера ещё далеко, — и от этого казался ещё больше. Потолок уходил вверх на два яруса, с него свисали три огромные люстры — каждая как маленькое дерево из хрусталя и бронзы, — и свет из иллюминаторов падал на паркетный пол косыми полосами. Вдоль стен стояли столы, накрытые белыми скатертями, в центре было свободное пространство для танцев. На небольшом возвышении в дальнем конце — рояль. Чёрный, с поднятой крышкой, явно не декорация.

Светлана прошла через весь зал, не торопясь.

Её шаги звучали по-другому здесь — иначе, чем в коридоре. Зал поглощал звук и одновременно удваивал его, и она слышала эхо собственных каблуков.

Она подошла к роялю и остановилась. Провела пальцем по краю крышки — полировка была безупречной, ни пятнышка. Клавиши белые, чистые.

Она умела играть — немного, уровень музыкальной школы, которую бросила в двенадцать лет. Но сейчас она не стала нажимать ни одной клавиши — просто стояла и смотрела на рояль.

За иллюминаторами медленно проплывала серая вода.

***

Обед она взяла в небольшом кафе на палубе «А» — не в главном ресторане, а в маленьком, похожем на обычную городскую кофейню: деревянные столики, открытые полки с книгами, грифельная доска с меню. Взяла суп и сэндвич, устроилась у окна с ноутбуком.

Писала два часа.

Материал шёл легко — может, потому что всё вокруг было слишком живым и конкретным, чтобы искать слова. Она писала про причал, про оркестр, про эстонскую пару, про фразу «вода была чёрная». Писала про бальный зал и рояль. Про Рябова с бокалом в одиннадцать сорок утра. Про девочку с медведем.

Отправила Панову в половине третьего.

Он ответил через двадцать минут: «Про воду — это сильно. Остальное тоже хорошо. Про звёзд побольше пиши, читатели такое любят. Вечером у тебя ужин с капитаном, жду полный материал.»

Она закрыла ноутбук и посмотрела в окно.

Океан за стеклом был серым и спокойным, горизонт сливался с небом так ровно, что казалось — лайнер идёт не по воде, а по воздуху, в пространстве без верха и низа, где есть только движение вперёд.

Она налила себе кофе из маленького термоса, который стоял на столике, и вдруг услышала голос — негромкий, мужской, по-английски, с той особой интонацией, которая бывает у людей, говорящих по телефону в общественном месте и при этом старающихся не мешать окружающим.

— Да, я уже на борту. Всё нормально. — Пауза. — Нет, завтра. Церемония послезавтра. — Ещё пауза, длиннее. — Бабушка, я справлюсь. Правда. — Голос стал чуть тише, чуть мягче. — Я знаю. Я помню. Я обязательно расскажу тебе всё.

Светлана невольно обернулась.

За соседним столиком сидел мужчина. Лет тридцати двух — тридцати трёх, не больше. Сидел вполоборота к окну, телефон держал у уха, локоть опирался на стол. Светлые волосы, немного длиннее, чем принято у деловых людей, — не небрежно, а именно так, будто он просто не придавал этому значения. Джемпер тёмно-серый, простой. На столе перед ним — чашка чая и раскрытая книга, лежащая страницами вниз.

Он убрал телефон, посмотрел в окно.

Потом, почувствовав взгляд, обернулся.

Светлана не отвела глаза — она вообще не умела делать вид, что не смотрела, это было её профессиональным недостатком и одновременно достоинством.

— Извините, — сказала она по-английски. — Я не хотела подслушивать.

Он чуть качнул головой — не осуждающе, скорее как человек, который привык, что его слышат.

— Ничего страшного, — сказал он. И после короткой паузы, с лёгким удивлением: — Вы русская?

— Да. — Она чуть удивилась в ответ. — Слышно?

— Акцент. Совсем немного. — Он перешёл на русский — чистый, почти без акцента, только чуть медленнее, чем говорят те, для кого это родной язык. — Я учил в университете. Три года.

— Хорошо учили.

— Старался. — Он взял чашку, сделал глоток. — Марк. Марк Хэллоуэй.

— Светлана Громова.

Она не протягивала руку — между столиками было неудобно, — и он тоже не протянул. Просто кивнул, как кивают люди, которым не нужно подкреплять знакомство рукопожатием.

— Вы сказали «церемония послезавтра», — произнесла Светлана. — Вы из тех, кто плывет к месту гибели?

Он посмотрел на неё внимательно — не настороженно, а оценивающе, с той спокойной прямотой, которая бывает у людей, привыкших смотреть на вещи, как они есть.

— Мой прадед погиб на «Титанике», — сказал он. — Джон Хэллоуэй. Ему было двадцать девять лет. Плыл из Саутгемптона в Нью-Йорк — там он собирался открыть небольшое дело, но не открыл.

— Мне очень жаль.

— Это было сто тринадцать лет назад, — сказал он — не резко, просто констатируя факт. — Но моя бабушка, правнучка его сестры, до сих пор держит его фотографию на комоде. Каждый год, четырнадцатого апреля, ставит рядом свечу.

Светлана смотрела на него.

— Я журналист, — сказала она. — Пишу для российской газеты. Цикл материалов об этом рейсе. — Она помолчала. — Если вы не против, я хотела бы записать то, что вы рассказали. Не сейчас, если неудобно. Но в какой-то момент. Мне важно, чтобы люди помнили не только цифры, не только факты, а людей. Конкретных людей.

Марк смотрел на неё несколько секунд.

— Почему? — спросил он. — Почему это важно для вас? Вы же не...

— Не связана с этой историей лично? — закончила она. — Нет. Но я думаю, что именно поэтому и важно. Те, кто связан, несут это в себе и без статей. А остальные забывают. — Она взяла кружку. — Я хочу, чтобы не забывали.

Марк помолчал. Потом взял книгу со стола — она увидела обложку: что-то про историю трансатлантических маршрутов — и закрыл её.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу вам про Джона Хэллоуэя. Но не сегодня. Сегодня я ещё не готов.

— Когда будете готовы.

Он кивнул. Посмотрел в окно на серую воду.

— Вы выиграли золотой билет, — сказал он вдруг. — Я видел репортаж. Вы из Перми, да?

Светлана чуть подняла бровь.

— Видели?

— Бабушка смотрела новости про рейс каждый день последние полгода. — Он чуть улыбнулся — впервые за весь разговор, и улыбка была неожиданно тёплой, немного застенчивой, совсем не такой, какой она могла бы ожидать от этого спокойного, немного закрытого лица. — Я невольно смотрел вместе с ней. Вы там говорили про то, что хотите написать честно. Я запомнил.

— Честно — это всё, что я умею делать, — сказала Светлана.

— Это редкость, — сказал Марк. — Для журналиста особенно.

— Вы не любите журналистов?

— Я осторожен с ними. — Он снова посмотрел в окно. — Ваши братья по перу разные бывают.

— Бывают, — согласилась она. — Я постараюсь не разочаровать.

Он ничего не ответил — просто взял чашку, допил чай и поставил на блюдце. За иллюминатором медленно проплывал горизонт — ровный, серый, бесконечный.

Светлана открыла ноутбук и сделала вид, что работает. Марк открыл книгу. Они сидели за соседними столиками и молчали, и это молчание было неожиданно лёгким — не неловким, а просто тихим, как бывает тихо между людьми, которым не нужно заполнять пространство словами с первой же встречи.

Через полчаса Марк встал, убрал книгу под мышку.

— Светлана, — сказал он.

Она подняла взгляд.

— Ужин с капитаном сегодня вечером. Вы приглашены?

— Да.

— Тогда до вечера.

Он вышел. Она смотрела ему вслед — секунду, не больше, потом опустила взгляд на экран.

Курсор мигал в пустой строке.

Она написала: «Марк Хэллоуэй. Прадед — Джон, 29 лет, погиб. Бабушка до сих пор ставит свечу. Каждый год, четырнадцатого апреля.»

Потом остановилась и просто смотрела на эти слова.

***

После обеда она пошла гулять по кораблю — целенаправленно, с блокнотом, как ходят по незнакомому городу, когда хотят его понять.

На палубе «А» в главном ресторане уже накрывали к вечеру — официанты в белых перчатках раскладывали приборы, расставляли бокалы, и каждый бокал ставили с той точностью, которая бывает только у людей, делающих это тысячи раз. На открытой солнечной террасе группа молодых людей делала селфи на фоне океана — громко, весело, один из них почти уронил телефон за борт и остальные закричали хором.

В библиотеке на палубе «Б» было тихо.

Светлана вошла и остановилась у порога.

Небольшая комната с низкими потолками и стенами от пола до потолка занятыми книгами. Два кожаных кресла у окна, торшер с тёплым светом, маленький столик с шахматной доской — фигуры расставлены, будто партия прервалась на середине. Пахло старой бумагой и чем-то деревянным.

В одном из кресел сидела женщина.

Очень пожилая — лет восьмидесяти пяти, не меньше. Маленькая, сухая, с белыми волосами, собранными в аккуратный узел. Она держала на коленях раскрытую книгу, но не читала — смотрела в иллюминатор на воду, и взгляд у неё был такой, будто она видит что-то, чего нет за этим стеклом.

Светлана тихо выбрала книгу с полки — первую попавшуюся — и села во второе кресло.

Они помолчали несколько минут. Потом женщина, не отворачиваясь от окна, сказала по-английски:

— Вы русская.

— Да, — сказала Светлана, удивившись. — Откуда вы знаете?

— Духи. — Женщина чуть повернула голову. — Французские, но русские женщины носят их иначе. Щедрее. — Тонкие губы тронула улыбка. — Я прожила достаточно долго, чтобы различать.

— Меня зовут Светлана.

— Маргарет Коллинз. — Она, наконец, повернулась, и Светлана увидела её лицо — очень морщинистое, очень живое, с тёмными глазами, которые смотрели прямо и без скидок на возраст. — Вы журналист. Я видела вас с блокнотом в коридоре.

— Вы наблюдательны.

— В моём возрасте наблюдение — единственный спорт, который ещё доступен. — Она закрыла книгу на коленях. — Вы хотите спросить, зачем я здесь.

— Хочу, — призналась Светлана. — Если вы готовы рассказать.

Маргарет помолчала. Посмотрела снова в иллюминатор — на серую воду, на горизонт.

— Моя мать плыла на «Титанике», — сказала она наконец. — Ей было семь лет.

Светлана не пошевелилась.

— Она выжила, — продолжала Маргарет. — Её звали Элис. Элис Коллинз — тогда Элис Мёрфи, по отцу. Они плыли из Куинстауна, это Ирландия, третий класс. Отец, мать, двое детей — Элис и её братик Томми, пяти лет.

Она остановилась. Пальцы на обложке книги чуть сжались.

— Они добрались до шлюпки, — сказала она тихо. — Мать, то есть моя бабушка, успела посадить детей. А потом шлюпку начали спускать, и она... не успела. Осталась на борту. — Маргарет произнесла это ровно, без надлома, голосом человека, который рассказывал это много раз — и каждый раз заново учился произносить эти слова. — Элис видела, как мать стоит у борта и смотрит на них. Просто стоит и смотрит. Не кричит, не машет. Просто смотрит.

За иллюминатором была вода. Светлана слышала своё дыхание.

— Томми умер через три дня после спасения, — продолжала Маргарет. — Переохлаждение. Он был маленький и слабый, и той ночью в шлюпке было очень холодно. Элис осталась одна. Семь лет, ни отца, ни матери, ни брата.

Она замолчала.

— Простите, — сказала Светлана вполголоса. — Я даже не знаю, что говорят в таких случаях.

— Ничего не говорят, — сказала Маргарет просто. — Ничего достаточного нет. — Она посмотрела на Светлану. — Вы хотите записать?

— Если можно.

— Можно. Я именно для этого и рассказываю — всем, кто готов слушать. Мама умерла в девяносто четыре года, в Бостоне. До последнего дня она помнила лицо матери у борта. Говорила мне: «Марджи, она не плакала. Она просто смотрела, чтобы я запомнила её лицо». — Маргарет прикрыла глаза на секунду. — Я думаю, она была права. Бабушка смотрела именно для этого.

Светлана писала в блокноте и чувствовала, как рука чуть дрожит — совсем немного, но дрожит.

Маргарет открыла глаза. — Знаете, что она говорила в последние годы? Что больше всего жалеет не о той ночи. А о том, что никогда не вернулась посмотреть на это место. Боялась. Всю жизнь боялась воды — не панически, просто... не могла смотреть на открытое море без того, чтобы не видеть ту ночь.

—А вы не боитесь? — спросила Светлана. — Плыть сюда?

Маргарет посмотрела на неё с чем-то похожим на удивление — мягкое, доброе.