Золотой билет на ТИТАНИК

— Я знаю, — сказал Марк. — Это называется — готовность. Когда понимаешь, что завтра будет что-то важное, и ты к этому готов, и при этом всё равно немного не знаешь, как это будет.

Светлана посмотрела на него.

— Вы хорошо формулируете, — сказала она. — Для человека, у которого русский второй язык.

— Третий, — сказал он. — Английский, французский, потом русский.

— Ещё лучше.

Он чуть улыбнулся — той же тихой, немного застенчивой улыбкой, которую она видела в первый раз в кафе. Светлана заметила, что эта улыбка появляется редко и всегда неожиданно — как будто он сам не планировал.

За окном темнело быстро — океан поглощал свет раньше, чем это делает суша. Горизонт исчез, и теперь было только стекло, и за ним — темнота, в которой угадывалась вода.

— Вы ужинаете сегодня? — спросил Марк.

— Наверное. — Она вспомнила, что не думала об этом. — В каком-нибудь кафе.

— Я знаю одно место на палубе «Б», — сказал он. — Маленькое, без дресс-кода. Там подают отличную рыбу.

Светлана посмотрела на него.

— Кто вам рассказал?

— Томас, — сказал Марк. — Тот, что дежурит на ресепшн. Он оказался разговорчивым.

— Он первым делом принёс мне шампанское, — сказала Светлана.

— Мне тоже. — Марк убрал руки в карманы. — Так вы идёте?

Это не было приглашением в том смысле, в котором слово «приглашение» обычно произносится — с нажимом, с ожиданием, с определённым подтекстом. Это было проще: человек предлагал поужинать, потому что так удобнее, чем есть одному.

И именно эта простота была права.

— Иду, — сказала Светлана.

***

Кафе на палубе «Б» было действительно маленьким — восемь столиков, деревянные панели на стенах, иллюминаторы вместо окон и запах, в котором смешивались рыба, лимон и что-то деревянное, смоляное.

Они взяли палтуса — Марк спросил у официанта, тот рекомендовал без колебаний, и Светлана решила, что Кевин из дневного кафе был бы доволен таким подходом.

Ели не торопясь. Говорили — про лекцию, про Уотсона, про Иду Страусс. Потом Марк рассказал что-то про свою работу — он занимался морской историей, писал книги, преподавал в Эксетере. Это объяснило и книги, и то, как он слушал лекцию, и то, что он знал про Джона Хэллоуэя куда больше, чем знает средний правнук.

— Вы написали книгу про «Титаник»? — спросила Светлана.

— Нет. — Он отложил вилку. — Я не смог. Это слишком личное.

— А теперь?

Он посмотрел на неё.

— Не знаю. — Пауза. — Может, после завтрашнего дня посмотрю.

— Иногда нужно сначала прийти туда, — сказала Светлана. — Физически. Встать над этой водой. И тогда что-то отпускает.

— Вы проверяли?

— Нет, — сказала она. — Но я видела достаточно людей, которым это помогало.

Он смотрел на неё — внимательно, как смотрит человек, который слышит не только слова, но и то, что за ними.

— Вы много видели, — сказал он. — Для своих лет.

— Это работа.

— Нет, — сказал Марк. — Это вы.

Светлана не ответила. Взяла бокал с водой, сделала глоток. За иллюминатором была ночь и океан — невидимый, но ощутимый, как бывает ощутимо что-то очень большое рядом.

— Марк, — сказала она. — Что вы скажете завтра на церемонии?

— Ещё не знаю точно. — Он посмотрел в стол. — Знаю, что скажу его имя. Джон Хэллоуэй. Двадцать девять лет, Саутгемптон. — Пауза. — И, наверное, про письмо. Про то, что он написал матери за два часа до отплытия. Что корабль огромный и красивый и он вернётся.

— Он вернётся, — повторила Светлана тихо.

— Да. — Марк поднял взгляд. — Завтра — вернётся. Через сто тринадцать лет, но вернётся. Мы пришли за ним.

Светлана смотрела на него.

— Это войдёт в статью, — сказала она. — Если разрешите.

— Разрешаю, — сказал он. — Всё разрешаю.

Они помолчали хорошим молчанием — тем, которое за два дня успело стать привычным между ними. Официант принёс чай — они не заказывали, просто принёс, поставил и ушёл. Светлана посмотрела на чашку, потом на Марка.

— Томас, — сказала она.

— Что?

— Томас с ресепшн. Это он распорядился про чай.

Марк посмотрел на чашку.

— Наверное, — сказал он. — Он очень внимательный молодой человек.

— Это хорошее качество.

— Лучшее, — согласился Марк серьёзно.

Светлана взяла чашку. Чай был с чем-то цитрусовым — апельсин или мандарин, она не могла определить точно. Тёплый, правильный для этого вечера.

— Марк, — сказала она, — вы первый раз в море?

— Нет. Я морской историк и часто хожу в море. — Он взял свою чашку. — Но первый раз — вот так. С таким грузом.

— Как вы себя чувствуете?

Он подумал.

— Как человек, который долго нёс что-то тяжёлое, — сказал он наконец. — И знает, что завтра это можно будет поставить на землю. — Пауза. — Точнее, на воду.

— И что потом?

— Потом — не знаю. — Он посмотрел в иллюминатор. — Это я и хочу выяснить. Что будет, когда поставишь.

Светлана кивнула. Не потому что знала ответ, а потому, что вопрос был правильным.

За иллюминатором было темно и ничего не видно — только собственное отражение в стекле, размытое и неточное. Светлана смотрела на него секунду — на эту женщину с тёмными волосами и чашкой чая в руках, которая сидит в маленьком кафе посреди Северной Атлантики и подумала, что три дня назад она стояла в очереди на регистрацию в пермском аэропорту и понятия не имела ни про Маргарет, ни про Виктора, ни про Джона Хэллоуэя с его пирожками и котом, с разочарованным взглядом.

Жизнь умеет удивлять. Иногда золотым билетом.

— Светлана, — сказал Марк.

Она повернулась.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что слушаете. — Он смотрел на неё прямо, без обиняков. — Я не рассказывал про Джона никому за пределами семьи. Никогда. А вам рассказал — вчера в кафе, утром, сейчас. — Пауза. — Я сам не понял как.

— Это значит, что настало время, — сказала Светлана.

— Что?

— Вы сказали, что вчера ещё не были готовы. А сегодня утром — уже были. Значит, за ночь что-то произошло. Это место делает с людьми что-то особенное.

Марк смотрел на неё.

— Может, не только место, — сказал он.

Светлана не ответила. Взяла чашку, сделала глоток. Чай немного остыл, но всё равно был хорошим.

Снаружи гудели двигатели — ровно, методично, неостановимо. Корабль шёл вперёд сквозь ночь и океан, и до точки на карте оставалось меньше суток.

— Вам нужно писать, — сказал Марк. — Я вижу, что вам нужно писать.

— Нужно, — призналась она.

— Идите, — сказал он. — Я ещё посижу.

Светлана встала, взяла куртку.

— До завтра, Марк.

— До завтра, Светлана.

Она пошла к выходу. У двери остановилась — не оборачиваясь, просто остановилась на секунду.

— Про кота с разочарованным взглядом, — сказала она. — Я напишу обязательно.

Она не видела его лица — стояла спиной. Но услышала: он засмеялся. Тихо, коротко, по-настоящему.

Первый раз за два дня.

Она вышла в коридор и пошла к себе — по бордовому ковру, мимо бронзовых фонарей, мимо закрытых дверей кают, за которыми спали или не спали люди со своими историями, со своими фотографиями, письмами и именами, которые они везли сюда через океан.

В каюте она открыла ноутбук и написала одну строчку — просто, чтобы не забыть до утра:

«Может, не только место.»

Потом закрыла ноутбук и легла.

Лежала на спине, смотрела в потолок. Корабль покачивался — чуть сильнее, чем вчера, волна стала длиннее, и это чувствовалось в том, как каюта медленно наклонялась и возвращалась, наклонялась и возвращалась — как дыхание.

Она думала про завтра.

Про то, как они придут в ту точку — просто координаты на карте, сорок один градус сорок три минуты северной широты, сорок девять градусов пятьдесят шесть минут западной долготы, и как лайнер остановится, и будет только вода вокруг до горизонта во все стороны, и где-то под ними, на глубине почти четырёх километров, — корабль.

Она думала про Маргарет, которая опустит венок за Элис и за Томми.

Про Виктора с письмом Анны, которое сто с лишним лет в пути, но завтра, наконец, дойдёт до адресата.

Про Марка, который скажет вслух над водой: Джон Хэллоуэй, двадцать девять лет, Саутгемптон.

Про Олю с фотографией прадеда Михаила.

Про Бреннана на мостике, чей прадед Джеймс работал в трюме и никогда не видел открытого моря.

Про всех их.

И про тех, за которыми никто не приехал — потому что некому, потому что сто тринадцать лет прошло, и оборвались нити, и имена остались только в списках, напечатанных мелким шрифтом в архивных документах, которые никто не открывает.

Она думала: я напишу и про них тоже. Про безымянного мужчину, который показал Михаилу дорогу. Про всех безымянных, которые в ту ночь сделали что-то хорошее и не оставили следа — только рябь на поверхности истории, которую уже не прочитать.

Это тоже работа.

Это, может, и есть главная работа.

Она закрыла глаза.

Корабль дышал вокруг — двигатели, вода, далёкие голоса где-то наверху, шаги по коридору, потом тишина. Качка убаюкивала — методично, как метроном.

Светлана уснула.

Глава 8

Она проснулась в шесть утра.

Не от будильника — просто открыла глаза и поняла, что больше не спит. За иллюминатором было почти темно — предрассветная серость, в которой небо и вода снова слились в одно.

Она лежала и слушала корабль.

Что-то изменилось — она не сразу поняла что. Потом поняла: двигатели гудели тише. Не так, как ночью — тот ровный, уверенный гул крейсерской скорости. Сейчас — медленнее, осторожнее. Как будто корабль тоже чувствовал, что они приближаются.

Она встала, подошла к иллюминатору.

Открыла.

Воздух был холодным — по-настоящему холодным, не тем бодрящим холодом прошлых дней, а каким-то другим, более серьёзным. Она вдохнула и почувствовала, как он входит в лёгкие тяжело, почти плотно, как будто в нём было что-то лишнее или что-то особенное.

Вода за бортом была тёмно-серой и очень спокойной.

Почти неподвижной.

Светлана стояла у открытого иллюминатора, смотрела на эту воду, и думала: где-то под ней прямо сейчас лежит корабль. Может, они уже над ним. Может, рядом. Они шли всю ночь, и каждую минуту становились ближе, и теперь — утро последнего дня, и до церемонии восемь часов.

Она закрыла иллюминатор, умылась и оделась.

Тёплый свитер, тёплые носки, куртка. Шарф, который она почти не доставала, сегодня пригодится.

Взяла блокнот и вышла.

Коридоры в такой час были пустыми — только один из стюардов, который катил тележку с завтраком куда-то в конец палубы, кивнул ей молча. Светлана кивнула в ответ.

Она поднялась на верхнюю палубу.

И остановилась.

Там уже были люди.

Не много — человек пятнадцать, может, двадцать. Стояли вдоль лееров — порознь, небольшими группами и смотрели на воду. Молча. Никто не разговаривал, никто не фотографировал. Просто стояли и смотрели.

Светлана подошла к лееру.

Вода внизу была абсолютно другой, чем все предыдущие дни.

Она не могла объяснить это рационально — вода как вода, тот же океан, то же небо над ним. Но что-то в ней было иным. Может, цвет — тёмнее, глубже, без той синевы, которая бывает на солнце. Может, движение — она шла медленными тяжёлыми волнами, без мелкой ряби, как будто дышала из глубины, а не с поверхности.

А может, это было просто знание.

Они пришли.

Светлана не знала точно — объявления ещё не было, капитан Харрис не выходил на связь, но она знала. Чувствовала через борт, через металл, через холодный воздух.

Рядом с ней у лееров появился Виктор — тихо, как будто всегда стоял.

Она не обернулась. Он не поздоровался.

Они просто стояли рядом и смотрели на воду.

Потом Виктор сунул руку во внутренний карман пиджака — медленно, осторожно — и достал конверт. Тот самый. Держал в руках, смотрел на него. На конверте было написано от руки — выцветшими чернилами, старославянским почерком, который Светлана не могла прочитать с такого расстояния, но знала, что там написано.

«Николаю Соловьёву. Туда, где он теперь есть.»

— Мы пришли, — сказал Виктор тихо. Не ей — просто вслух.

— Пришли, — сказала Светлана.

Он убрал конверт обратно. Бережно, двумя руками.

С другой стороны к лееру подошла Маргарет — её привёл молодой стюард, придерживающий под локоть, но она шла сама, твёрдо, несмотря на утреннюю качку. В руках у неё был небольшой венок — белые цветы, зелень, белая лента - простой, без лишнего пафоса.

Стюард что-то сказал ей тихо. Она покачала головой — мол, не нужно, я сама и он отступил на шаг, оставшись рядом.

Маргарет встала у лееров и посмотрела вниз.

Долго смотрела.

Светлана видела её в профиль — эту маленькую прямую фигуру с белым венком в руках, на фоне серого неба и тёмной воды. Что-то в этом было очень простым и очень огромным одновременно.

Она не доставала блокнот.

Некоторые вещи не записывают. Некоторые вещи просто видят и несут в себе.

В восемь утра по корабельной трансляции заговорил Харрис.

Голос у него был тем же, что за ужином, — спокойным, без пафоса. Именно это делало его слова весомыми.

— Доброе утро, — сказал он. — Мы находимся в точке сорок один градус сорок три минуты северной широты, сорок девять градусов пятьдесят шесть минут западной долготы. Это место гибели «Титаника». Мы снизили скорость до минимума. Церемония начнётся в тринадцать тридцать на верхней палубе. До этого времени прошу всех, кто хочет побыть здесь наедине с этим местом — выходите. Палуба открыта.

Щелчок. Тишина.

На палубе никто не пошевелился — все и так уже были здесь.

***

Светлана спустилась в кафе около девяти — не потому что хотела есть, а потому, что нужно было написать. Пока свежо. Пока вода из открытого иллюминатора ещё стоит в лёгких.

Кевин принёс кофе без вопросов.

Она открыла ноутбук и написала одним длинным куском — про утро, про палубу, про Виктора с конвертом, про Маргарет с венком в профиль на фоне серого неба. Писала быстро, почти без правки — иногда так бывает, когда пишешь не из головы, а из того, что увидел и что это с тобой сделало.

Отправила Панову в половине десятого.

Он ответил через пять минут — быстро даже для него: «Света! Это не статья уже. Это книга! Заканчивай рейс и приезжай — будем разговаривать.»

Она смотрела на экран.

Потом написала: «Сначала церемония.»

«Конечно», — ответил Панов. «Сначала церемония.»

***

Марк пришёл в кафе в десять.

Увидел её, подошёл, сел напротив — молча, без предисловий. Заказал чай. Смотрел в иллюминатор.

Светлана не спрашивала ничего — просто работала рядом, и это было правильно.

Минут через десять он сказал:

— Я был на палубе с шести утра.

— Я знаю, — сказала она. — Я вас видела.

Он посмотрел на неё.

— Вы не подошли.

— Вы стояли один, — сказала Светлана. — Это было правильно.

Марк помолчал. Взял чашку — согрел руки, не пил.

— Я стоял и думал про письмо, — сказал он. — Про последнее письмо. Про «я вернусь богатым или не вернусь вовсе». — Пауза. — Он пошутил, а оказалось — правда. Не вернулся вовсе. — Он поставил чашку. — Я всегда знал это умом. Сегодня утром — почувствовал, первый раз по-настоящему.

Светлана закрыла ноутбук.

— Расскажите, — сказала она.

— Что именно?

— Что почувствовали? Как это было?

Марк смотрел в иллюминатор — на воду, которая снаружи была серой и неподвижной.

— Я стоял у борта, — сказал он медленно. — Смотрел вниз и думал: он был здесь. Не где-то в истории, не в архиве, не в письмах, а прямо здесь. В этой воде. Это не метафора. Это буквально — вот эта вода. — Он помолчал. — И я вдруг понял, что злюсь.

— На что?

— На то, что он умер в двадцать девять лет. — Голос его остался ровным, но что-то под ним изменилось, как меняется поверхность воды, когда что-то движется глубоко внизу. — Он не успел открыть своё дело. Не вернулся к Мэри. Не увидел, вышла ли она замуж, родились ли у неё дети. Не состарился. Не успел ничего из того, что планировал. — Пауза. — Сто тринадцать лет я — то есть моя семья — несли эту историю. И всё это время в ней было горе. Правильное, тихое, приличное горе. А сегодня утром я понял, что внутри горя была злость. Просто никто не давал ей имени.

Светлана слушала.

— Это нормально, — сказала она тихо. — Злиться.

— Я знаю, — сказал он. — Теперь знаю. — Он, наконец, отпил чай. — Знаете, что странно? Когда я понял про злость — стало легче. Как будто что-то разжалось.

— Потому, что это честнее, — сказала Светлана. — Горе без злости — это половина правды.

Марк посмотрел на неё.

— Вы говорите как человек, который это знает, — сказал он. — Не теоретически.

Светлана не ответила сразу. Взяла кофе, который давно остыл, сделала глоток.

— Мой отец умер три года назад, — сказала она. — Внезапно остановилось сердце. Ему было пятьдесят восемь. — Пауза. — Я долго горевала правильно, тихо, прилично. А потом однажды ночью проснулась и почувствовала такую злость, что не могла дышать. На него — за то, что не берёг себя. На себя — за то, что не настояла. На всё вообще. — Она поставила чашку. — Утром стало легче. Первый раз за три года.

Марк молчал.

— Мне жаль, — сказал он. — Про отца.

— Спасибо. — Она открыла ноутбук снова. — Он был бы рад про первую полосу.

— Расскажите про него, — сказал Марк.

Светлана посмотрела на него — немного удивлённо.

— Зачем?

— Потому, что вы знаете про всех нас, — сказал он просто. — А мы про вас — ничего.

Она думала секунду.

— Он был учителем истории, — сказала она. — В обычной школе, в Перми. Тридцать лет. Знал наизусть даты всех крупных сражений и имена всех командующих, и рассказывал про них так, как будто лично присутствовал. — Она чуть улыбнулась. — Ученики его просто обожали. Говорили, что это единственный учитель, у которого не спишь на уроке.

— Он читал ваши статьи?

— Каждую, — сказала Светлана. — Распечатывал и складывал в папку. У него была целая папка — синяя, с подписью «Светланины». — Пауза. — После его смерти я нашла эту папку в ящике стола. Там было всё — от первой заметки в студенческой газете до последнего материала перед его смертью. Каждая страница. — Она смотрела в стол. — Некоторые были с пометками на полях. Карандашом. «Хорошо», «точно», «вот это сильно». Иногда просто галочка.

Марк молчал.

— Папка сейчас у меня дома, — сказала Светлана. — На полке. Я её не открываю, но знаю, что она там.

— Это как письма Джона, — сказал Марк тихо.

Светлана подняла взгляд.

— Да, — сказала она. — Наверное.

Они помолчали — долго, без неловкости. Кевин прошёл мимо, забрал пустые чашки, принёс новые, ничего не спросил. Светлана подумала, что Кевин, возможно, лучший человек на этом корабле.

— Он бы радовался этому рейсу, — сказала она наконец. — Отец. Он про «Титаник» знал всё. Рассказывал про него в школе каждый год, как про пример того, как человеческая самонадеянность сталкивается с реальностью. — Пауза. — Он говорил: не корабль утонул. Утонула уверенность в том, что человек сильнее стихии.

— Умный человек, — сказал Марк.

— Да, — сказала Светлана. — Умный. И добрый. Это редкое сочетание.

— Редкое, — согласился Марк.

Он смотрел на неё — внимательно, спокойно, без того, чтобы это было тяжело. Светлана заметила, что его взгляд вообще никогда не бывает тяжёлым — он смотрит так, как смотрят люди, которые умеют слушать по-настоящему, не готовя ответ, пока говорит другой.

— Вы напишете ему что-нибудь? — спросил Марк. — Сегодня. На церемонии.

Светлана смотрела на него.

Она не думала об этом. Не планировала. Она ехала сюда как журналист — писать про других, про их письма, венки и имена, которые они произносят над водой.

— Не знаю, — сказала она медленно.

— Подумайте, — сказал Марк. — До тринадцати тридцати ещё есть время.

***

Она провела следующие два часа на верхней палубе.

Не писала — просто ходила вдоль лееров или стояла, смотрела на воду. Народу прибавилось — к полудню на палубе было человек сорок, и все вели себя примерно одинаково: тихо, без суеты, каждый в своём пространстве.

Белобрысый из вчерашнего ужина тоже был здесь.

Он стоял у носового леера один, без телефона, без приятеля — просто стоял и смотрел вниз. Светлана прошла мимо и не остановилась. Потом всё же остановилась — в нескольких шагах, достаточно далеко, чтобы не вторгаться.

Он был совсем молодым. Лет двадцать два, может, двадцать три. На лице не было вчерашней бравады — просто молодой человек, который смотрит на воду и думает о чём-то, о чём вчера ещё не думал.

Светлана пошла дальше.

У кормы она нашла Олю с Соней. Соня спала в слинге — прижалась к материнскому плечу, щека расплющена, рот чуть приоткрыт. Оля стояла у лееров и держала в руках фотографию — небольшую, чёрно-белую, в прозрачном файле.

Светлана подошла.

— Можно? — спросила она тихо, кивнув на фотографию.

Оля протянула.

Михаил Коваль смотрел с фотографии серьёзно — как смотрели люди на старых снимках, когда фотография была редкостью и к ней относились соответственно. Молодой, широкоплечий, в пиджаке не по размеру — чуть великоватом в плечах. Тёмные волосы, прямой нос, плотно сжатые губы.

Живые глаза.

Даже на выцветшей чёрно-белой фотографии — живые.

— Ему здесь сколько лет? — спросила Светлана.

— Двадцать пять, — сказала Оля. — Снято через три года после «Титаника». Это первая фотография, которая у нас есть.

Светлана смотрела на него.

Михаил Коваль, двадцать пять лет. Позади — ледяная вода и незнакомый мужчина, который показал дорогу. Впереди — шахты в Канаде, свой дом, жена, шестеро детей, девяносто шесть лет и праправнучка Соня, которая спит сейчас на плече у своей матери посреди Северной Атлантики, в точке, где всё это когда-то началось.

Светлана вернула фотографию.

— Он хорошо выглядит, — сказала она.

— Да, — сказала Оля. — Он всегда хорошо выглядел. До самого конца — прямой, крепкий. Говорил, что шахты закалили. — Она убрала фотографию бережно, прижала к груди. — Светлана, вы будете говорить на церемонии?

— Не знаю ещё.

— Говорите, — сказала Оля. — Вы умеете.

Светлана смотрела на воду.

— Посмотрим, — сказала она.

***

В час дня она спустилась в каюту.

Села за стол. Открыла блокнот на чистой странице.

Долго смотрела на неё.

Потом написала вверху одно слово: «Папа.»

И остановилась.

Не потому что не знала, что писать — знала. Слова были, они всегда были, это её работа. Но что-то держало руку.

Она думала про отца за столом на кухне в Перми — в субботу утром, со своей неизменной кружкой чёрного чая, с газетой, которую он читал медленно, основательно, от первой страницы до последней. Думала про его очки — круглые, в тонкой оправе, которые он всегда искал и которые всегда лежали на одном и том же месте, он просто каждый раз забывал. Думала про его голос — низкий, чуть хрипловатый по утрам, которым он читал ей вслух исторические анекдоты, которые сам считал гениальными и которые она притворялась, что не понимает, хотя понимала.

Она думала про синюю папку с надписью «Светланины.»

Написала:

«Папа. Я в точке, где затонул «Титаник». Я знаю, что ты бы сказал — «не корабль утонул, утонула самонадеянность». Я помню. Здесь есть люди, которые везли письма, фотографии и имена — через сто тринадцать лет, через океан. Я думаю, что ты понял бы их лучше всех. Ты всегда понимал, что история — это не даты. Это люди. Ты меня этому научил. Я пишу про людей. Надеюсь, правильно. Надеюсь, ты бы сказал — хорошо. Поставил бы галочку карандашом.»

Она остановилась.

Перечитала.

Добавила внизу:

«Скучаю. Света.»

Сложила листок — аккуратно, вчетверо. Убрала в карман куртки.

Встала, надела куртку, шарф.

Посмотрела на себя в зеркало у двери — женщина с тёмными волосами и листком бумаги в кармане. Журналист из Перми, посреди Северной Атлантики, тринадцать двадцать пять.

Пора.

***

На верхней палубе было человек сто, не меньше.

Все пассажиры, весь экипаж, не занятый вахтой. Стояли вдоль лееров, на ступенях надстройки, плечом к плечу — тихо, без толкотни. Ветер был холодным и ровным, и волосы у всех летели в одну сторону.

Харрис стоял у микрофона — простая стойка, никакой сцены. За ним — океан, серый и огромный, до горизонта.

Светлана нашла место у правого борта. Рядом оказался Виктор — с конвертом в руке, застёгнутый на все пуговицы, прямой. Чуть дальше — Маргарет с венком, рядом с ней стюард. Оля с Соней, которая проснулась и смотрела на всё вокруг серьёзными глазами. Бреннан в форме, у носовой части.

Марк стоял в нескольких шагах от неё.