Мистер и Мисс Магистр

Она была живым воплощением системы, которая в этот самый момент хладнокровно фиксировала: живые, неконтролируемые связи между людьми опасны. Человеческий фактор всегда ведет к смертям и ошибкам.

И вот тогда, стоя под палящим солнцем, я с пугающей математической ясностью поняла одну очень плохую вещь. Наш открытый провал — не случайность.

Нас целенаправленно, как двух лабораторных крыс, поместили в одну тесную банку. Нам выдали несовместимые вводные. Кто-то влиятельный испортил мое оборудование, чтобы взрыв был стопроцентно гарантирован. И теперь эта министерская мымра стояла наверху, педантично записывая, как быстро мы с генералом перегрызем друг другу глотки, доказывая комиссии полную несостоятельность человеческих эмоций на поле боя.

Я брезгливо стерла с щеки каплю алхимической краски, отвернулась от балкона и снова посмотрела в непроницаемые серые глаза Мистера.

— Собирайте своих людей, генерал, — предельно сухо сказала я, отступая на шаг. — Вы были абсолютно правы. На сегодня этот эксперимент окончен. Но я настоятельно рекомендую вам на досуге внимательно перечитать учебник по анатомии. Возможно, тогда вы поймете, что без работающего сердца внутри, ваш идеальный стальной щит — это просто тяжелый кусок мертвого металла.

Я не стала дожидаться ответа. Резко развернулась и пошла к своим подавленным студентам, сжимая в кармане холодную медь.

Настоящая война в академии только что началась. И, судя по зрителям на балконе, правила в этой войне писали вовсе не мы с генералом.

Глава 7. Саботаж и временное перемирие

Стерильный, мертвенно-белый свет магических ламп в моей подземной лаборатории всегда действовал на меня успокаивающе. В отличие от дневного солнца, он не оставлял неучтенных теней, в которых могли бы спрятаться эмоции или технические ошибки.

Я сидела за тяжелым металлическим столом, низко склонившись над увеличительной линзой, и методично, миллиметр за миллиметром, изучала извлеченный из голема медный клапан.

Тонкая медицинская артефакторика — это наука, категорически не прощающая дилетантов. Пьезокристаллическая матрица кадастра работала по принципу замкнутого эфирного контура: она перегоняла потоки искусственной праны, достоверно имитируя кровообращение. Клапан, который лежал сейчас передо мной, служил базовым предохранителем. При резком скачке внутреннего давления, например, от неверного, слишком грубого плетения студента, он должен был просто стравить излишки магии в воздух с громким, предупреждающим свистом.

Но он не стравил. Он заблокировал поток, направив его обратно в ядро, что и привело к эффектному взрыву на полигоне.

Я сменила фокус линзы, детально рассматривая борозду на металле. Срез был неровным, но хирургически точным по месту приложения. Кто-то очень грамотный не просто ударил по клапану наугад. Этот неизвестный «кто-то» использовал алхимический надфиль с алмазным напылением, чтобы аккуратно, ровно на три четверти толщины, подпилить стопорную пружину. Ровно настолько, чтобы визуально деталь казалась целой, но при малейшем повышении эфирного давления гарантированно деформировалась и намертво заклинила механизм.

Дверь лаборатории тихо скрипнула. На пороге стояли Эва и Лисетт. Обе уже успели отмыть лица от въедливого красного маркера, но в их волосах всё еще отчетливо виднелись розовые разводы. Выглядели они как два побитых, очень злых котенка.

— Магистр Вейн, — нерешительно начала Лисетт, переминаясь с ноги на ногу. — Мы закончили инвентаризацию остатков. Два фантома подлежат полному списанию, еще один можно восстановить, если заменить грудную пластину.

Она положила на край стола опись. Эва, не выдержав, шагнула вперед, сжимая кулаки:

— Магистр, это несправедливо! Эти дуболомы генерала просто снесли нас! Брам наступил на мой рефлектор, а потом еще и орал, что мы путаемся под ногами. Мы не провалили симуляцию, нам просто физически не дали к ней подойти! Мы будем подавать официальную жалобу в деканат на действия боевого факультета?

Я отложила лупу, откинулась на спинку металлического стула и скрестила руки на груди, внимательно разглядывая своих растрепанных учениц.

— Жалобу в деканат, Эва? — холодно переспросила я. — И что именно вы там напишете? «Уважаемая комиссия, нас обидели злые мальчики с большими армейскими щитами, пожалуйста, накажите их»?

Эва вспыхнула от негодования, но я подняла руку, резко обрывая её.

— Подойдите сюда. Обе.

Они осторожно приблизились к столу. Я подвинула к ним изуродованный медный клапан и лупу.

— Смотрите. Внимательно. И скажите мне, как будущие специалисты по полевой анатомии, от чего именно «умер» наш голем.

Лисетт наклонилась первой. Её аналитический взгляд отличницы мгновенно выхватил техническую суть. Она долго изучала борозду, а затем подняла на меня расширившиеся от понимания глаза.

— Это... Это срез, магистр. Не разрыв от детонации пульс-мины. Пружина подпилена изнутри.

— Браво, Лисетт. Ваш окончательный диагноз?

— Саботаж, — выдохнула девочка, стремительно бледнея.

Эва выхватила лупу, посмотрела сама и задохнулась от возмущения.

— Это они! Я так и знала! Эти ублюдки Мистера специально испортили наши куклы, чтобы выставить нас идиотами перед министерской проверкой!

— Сядьте, Эва. Выключите эмоции и включите холодный мозг, — ледяным тоном скомандовала я. — Посмотрите на толщину среза. Чтобы подпилить механизм эфирного предохранителя, не спровоцировав утечку праны заранее, нужно досконально знать внутреннюю архитектуру медицинских големов. Вы всерьез думаете, что кто-то из прямолинейных боевиков генерала, которые с трудом отличают кровоостанавливающий бинт от жгута, способен на такую ювелирную артефакторную диверсию? Если бы они полезли в матрицу со своими знаниями, их бы расщепило на атомы еще в кладовке.

Лисетт напряженно нахмурилась.

— Но если это не боевики... Значит, кто-то из преподавателей? Или из ректората?

— Значит, мы стали статистами в чужом, очень хорошо срежиссированном спектакле, — жестко констатировала я, убирая испорченный клапан в герметичный пакет. — Кому-то наверху было жизненно необходимо, чтобы сегодня на полигоне произошел громкий взрыв, математически доказывающий нашу абсолютную некомпетентность и несовместимость.

В этот момент тяжелая дверь лаборатории распахнулась, и в проеме показалось кудрявое недоразумение. Талберт.

Он выглядел так, словно его пропустили через промышленную мясорубку. Он тяжело опирался о косяк, форменная куртка была порвана на плече, а под глазом наливался впечатляющий, живописный синяк.

— Магистр Вейн... Разрешите войти, — просипел он.

— Талберт, если вы пришли умереть на моей кафедре, чтобы окончательно испортить мне статистику успеваемости, я вас лично воскрешу и убью заново, — ровно сказала я. — Что с вашим лицом?

— Боевые отметины из раздевалки, — он скривился, с благодарностью прикладывая к синяку холодную склянку, которую ему молча сунула Эва. — Я пришел с разведданными, магистр. Прямо из вражеского тыла.

— Я вас очень внимательно слушаю.

Талберт выпрямился, стараясь придать себе максимально солидный вид, насколько это было возможно с разбитой скулой.

— У боевиков тоже паника и ярость, магистр. Я был в душевой, когда Корс, Иара и Брам обсуждали полигон. Брам железобетонно уверен, что это мы, медики, специально подорвали своего голема прямо у них под ногами.

— Что за бред?! — снова возмутилась Эва.

— Я цитирую дословно, — вздохнул Талберт. — Брам кричал, что «эти мстительные девицы Вейн» нарочно перегрузили матрицу, чтобы взрывной волной снести им силовые щиты и выставить их слепым, беспомощным мясом перед министерством. Только Торн пытался с ними спорить, доказывая, что вы сами едва не пострадали. Генерал Мистер наказал всю группу за потерю контроля над сектором. Пятьдесят кругов по стадиону в полной выкладке. Они нас просто ненавидят.

Я медленно облокотилась о стол, массируя пульсирующие виски.

Гениально. Предельно просто и гениально. Разделяй и властвуй. Неизвестный саботажник не просто сорвал учения. Он блестяще, одним подпиленным клапаном, вбил клин между двумя студенческими группами. Теперь они никогда не станут работать в связке, потому что элементарно, на животном уровне не доверяют друг другу. А госпожа Веллер наверху уже наверняка пишет красивый отчет о полной психологической несовместимости факультетов и о том, что решение о финансировании только одного направления было единственно верным.

— Лисетт, Эва. Забирайте Талберта в лазарет, обработайте лицо и проследите, чтобы он сегодня больше не искал приключений на свою голову, — распорядилась я, накидывая на плечи строгую черную мантию.

— А вы куда, магистр Вейн? — с неприкрытой тревогой спросила Лисетт.

— А я иду наносить дипломатический визит в стан врага. Должен же кто-то сказать нашему несгибаемому генералу, что мы с ним оба оказались пешками в чужой игре.

***

Гостевое крыло академии, где временно квартировал Арден Мистер, отличалось суровой, спартанской аскетичностью. Никаких ковровых дорожек, приглушающих звук, никаких гобеленов на стенах. Только голый холодный камень и гулкое эхо моих шагов.

В кармане тяжелым грузом лежал герметичный пакет с испорченным медным клапаном. Идти к врагу на его территорию ночью — всегда плохая идея. Но логика внутри меня кричала гораздо громче уязвленной женской гордости.

Я остановилась у дубовой двери его кабинета и громко постучала.

— Войдите, — донесся глухой, усталый голос.

Я толкнула створку.

Комната была под стать своему хозяину: минимум лишней мебели, максимум суровой функциональности. Арден сидел за широким столом, заваленным рапортами и схемами тактических построений. Он сменил пыльную полигонную форму на темную рубашку, верхние пуговицы которой были небрежно расстегнуты.

Сейчас в нем не было той непробиваемой, монолитной генеральской уверенности, которой он давил нас днем. Он тяжело опирался локтями о стол и массировал виски. В свете тусклой настольной лампы под глазами залегли глубокие, резкие тени. Смертельно вымотанный мужчина, на которого за один день свалилось слишком много.

Услышав шаги, он поднял голову. В серых глазах на долю секунды мелькнуло удивление, но он невероятно быстро взял себя в руки, собирая рассыпавшуюся броню.

— Магистр Вейн, — он отнял руки от лица и выпрямился. — Решили продолжить нашу дискуссию о приоритетах выживания без лишних свидетелей?

— Оставьте сарказм для рапортов ректору, генерал, — я подошла к столу, вытащила пакет с клапаном и бросила его прямо поверх разложенных схем. Металл звонко брякнул по столешнице. — У меня нет времени на философские диспуты. Мы с вами находимся в глубокой яме.

Он не изменился в лице. Медленно, не сводя с меня цепкого взгляда, взял пакет. Покрутил деталь в сильных пальцах, поднес ближе к источнику света. Его глаза опасно сузились. Человек, привыкший лично проверять оружие и снаряжение перед боем, безошибочно заметит следы диверсии.

— Искусственный срез, — тихо констатировал он. — Алмазный надфиль. Это предохранитель с того взорвавшегося медицинского голема?

— Да. Деталь от нашего «Патрика», — я оперлась руками о край его стола. — Голем взорвался не потому, что мои студенты запаниковали. И не потому, что ваша латунная игрушка дала акустическую волну. Он взорвался, потому что кто-то технично подпилил пружину сброса давления. Кто-то очень хотел, чтобы Патрик рванул именно в тот момент, когда мы сойдемся в центре полигона под прицельным взглядом аудитора Веллер. И следы саботажа, скорее всего, так и остались бы в списанном кадастре, если бы не случайность. Только чудо позволило мне вовремя увидеть эту странность на полигоне. Иначе мне и в голову не пришло бы проверять.

Мы смотрели друг на друга в упор. Я ожидала, что он начнет защищаться, обвинит в саботаже моих студентов или конкурентов с кафедры артефакторики, но он промолчал, продолжая буравить меня тяжелым взглядом.

— И почему вы пришли с этой находкой именно ко мне, Мелисса? — спросил он, медленно откинувшись на спинку кресла. Его голос звучал испытующе. — По всем законам жанра, вы должны были решить, что это я отдал тайный приказ испортить ваше оборудование, чтобы гарантированно выиграть этот конкурс и унизить вас перед министерством.

— Я думала об этом, — предельно честно призналась я. — Ровно три секунды. А потом вспомнила, с кем именно имею дело.

— И с кем же?

— С прямолинейным солдафоном, — процедила я. — Вы, генерал Мистер, идете к цели прямо, как баллистический снаряд. Если бы вы захотели меня уничтожить, вы бы стерли мою группу в порошок на открытом полигоне за счет грубой силы и тактики. Вы бы не стали марать руки грязными ночными вылазками с напильником. Саботаж исподтишка — это излюбленное оружие политиков и трусов. А вы не трус.

В воздухе повисла звенящая тишина. Это был первый раз, когда мы не обменивались ядовитыми, хлесткими оскорблениями. Холодная констатация фактов от двух профессионалов, которые внезапно для себя поняли, что оказались заперты в одной клетке.

Арден чуть заметно, краешком губ, усмехнулся. В этой усталой усмешке не было ни капли тепла, но в ней было безоговорочное признание моей логики.

— Ваша прямолинейность, доктор Вейн, порой граничит с безрассудством. Но ваша дедукция верна, — он подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Мой старшина Брам доложил мне час назад, что среди боевиков зреет абсолютная уверенность: это вы, медики, намеренно спровоцировали взрыв голема, чтобы подставить нас перед комиссией. Только Торн безуспешно пытается вбить им в головы обратное.

— Мой вездесущий Талберт доложил то же самое, — мрачно кивнула я. — Мои уверены, что это вы раздавили оборудование специально. Нас стравливают. Грубо и очень эффективно. Неизвестный диверсант вбил клин между двумя курсами. Теперь они никогда не станут работать в связке, потому что элементарно не доверяют друг другу.

— Значит, у нас завелась крыса, — опасно произнес Арден, и от его тона по спине пробежал холодок.

— Крыса, имеющая профессиональный допуск к артефактам, — поправила я. — Но этот клапан лишь половина картины. Чтобы подпилить его, саботажнику нужно было вскрыть грудную клетку Патрика. Если он это сделал, он неизбежно оставил следы на самой матрице. Я должна осмотреть тело.

— Где сейчас останки вашего голема? — Арден мгновенно уловил мою мысль.

— Их сразу уволокли в мастерскую. Профессор Линус собирался утром писать акт о списании из-за эксплуатационного износа.

Арден решительно встал, накидывая на плечи темный плащ.

— В мастерской ведутся журналы дежурного доступа, — сказал он, на ходу застегивая армейский ремень. — Если кто-то входил туда ночью, это зафиксировано. Идемте, магистр Вейн. Кажется, нам предстоит совместное ночное вскрытие.

***

Тишина в артефакторной мастерской казалась физически тяжелой. Здесь густо пахло жженой канифолью, машинным маслом, металлом и горелой изоляцией. Наш визит стал для сонного профессора Линуса крайне неприятным сюрпризом. Он нервно протирал блестящую лысину клетчатым платком.

— Предоставьте, пожалуйста, журналы дежурного доступа за последние двое суток, — жестко, не терпящим возражений тоном скомандовал Арден.

Профессор дрожащими руками протянул толстую учетную тетрадь. Я встала рядом с Арденом, почти касаясь его плеча, чтобы лучше видеть страницы. Почерк дежурных был идеальным. Выверенным до миллиметра.

Мы переглянулись.

— Что скажете, генерал? — тихо спросила я.

Арден всмотрелся в чернила.

— Скажу, что настоящая караульная документация так никогда не выглядит, Мелисса. В реальных журналах всегда есть кляксы, помарки, разные чернила и разные почерки. А здесь весь разворот за двое суток написан одной рукой, на одном дыхании. Чернила на последней записи еще подозрительно свежие. Журнал переписали задним числом.

Профессор испуганно попятился к стене. Подлог был налицо. Систему грамотно зачистили. Арден, не тратя драгоценного времени на пустые расспросы перепуганного старика, молчаливым, тяжелым жестом указал профессору на дверь. Тот не заставил себя упрашивать дважды и пулей вылетел в коридор.

Я подошла к вскрытой грудной клетке голема. Взяла лупу и направила узкий луч магического фонаря прямо в переплетение искусственных трубок. Машинально выдвинув технический ящик стола, мой взгляд мгновенно прикипел к тонкому металлическому резцу, небрежно брошенному поверх кусачек.

Я взяла резец двумя пальцами. Закрыла глаза, привычно проверяя баланс инструмента.

— Нашли орудие преступления? — Арден внимательно следил за моим изменившимся лицом.

— Хуже, — деревянным голосом ответила я. — Я нашла свой собственный рабочий инструмент.

Я повернулась к нему, протягивая резец на открытой ладони.

— Это не инструмент артефактора, Арден. Это хирургический костный гравер. Мы используем такие на старших курсах, когда нужно ювелирно спилить осколок кости, и на факультативе. Баланс смещен к рукояти.

Я указала кончиком гравера на борозду на медном клапане.

— Линия начинается очень мягко и плавно. Так работает только человек, умеющий резать живую, пульсирующую ткань. Но это скорее новичок.

Арден склонился над деталью, вглядываясь.

— Линия ровная только до середины. А в конце срез становится рваным и дерганым.

— Именно! У того, кто это пилил, в критический момент сорвалась рука. Инструмент соскочил.

Я поднесла резец к лицу. Принюхалась к металлической рукояти. В нос ударил тонкий, знакомый горьковатый запах. Внутри всё мгновенно похолодело.

— Понюхайте рукоять, — я протянула инструмент Ардену. Он осторожно вдохнул.

— Специи? Травы?

— Концентрированная настойка горькой гвоздики, — процедила я, чувствуя, как тошнотворный ком медленно подступает к горлу. — Специфический, строго учетный препарат. Мы храним его за семью замками в лазарете целительского факультета. Ей абсолютно нечего делать в артефакторной мастерской.

Я тяжело оперлась ладонями о край стола, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в голове роятся десятки вопросов. Зачем саботажнику понадобилась именно гвоздика? Случайно пролил? Нет, такие люди не делают случайных ошибок. И почему линия надреза сорвалась в самом конце? Чего-то в этом уравнении критически не хватало. Какой-то одной, самой важной детали, которую мой мозг пока отказывался ухватить.

Но одно было ясно абсолютно точно.

— Понимаете, что это значит, Арден? — глухо спросила я, глядя на лежащий резец. — Мой личный костный гравер. Учетный препарат с моей кафедры, запах которого въелся в металл. Кто-то не просто сломал голема. Кто-то очень старательно разложил хлебные крошки, ведущие прямо к моей двери, если саботаж вскроется.

В мастерской стало невыносимо тихо. Арден смотрел на меня. В его серых глазах не было ни торжества, ни высокомерия следователя, поймавшего врага за руку. Только спокойное понимание фактов. След этого грязного саботажа указывал на мою кафедру. Ко мне.

— Это пока ничего не доказывает, Мелисса, — твердо сказал Арден, разрубая сгустившуюся тишину.

Я вскинула на него затравленный взгляд. Он стоял, небрежно привалившись бедром к столу. В его голосе не было ни малейшего намека на скользкую осторожность. Он констатировал факт, защищая меня от моих же панических выводов.

— Ученому совету и аудитору Веллер с лихвой хватит этого гвоздичного намека, чтобы с удовольствием разорвать моих людей в клочья и официально обвинить целителей в диверсии, — с горечью ответила я.

— Значит, Ученый совет об этих деталях не узнает, — как ножом отрезал Арден.

Мы вышли из душной мастерской в темный коридор, унося с собой все компрометирующие вещдоки.

— Вы совершенно не удивились там, внутри, — тихо сказала я, глядя на его профиль.

— Чему я должен был удивиться? — Арден устало провел рукой по лицу. — Тому, что кто-то из ваших талантливых хирургов технически мог провернуть это под чужим именем? Меня сейчас интересует только одно: кто конкретно и по чьему приказу влез в систему.

Я искоса посмотрела на него.

— Вы мне доверяете? Смелое доверие для человека, который живет в эпицентре слухов о том, что коварные медики пытаются его уничтожить.

— Я военный, Мелисса. Я умею отличать реальную угрозу от искусно подброшенной провокации. Нас стравливают.

Мы остановились на развилке коридоров. В тусклом свете ночных ламп его лицо казалось измотанным, лишенным привычной жесткой брони.

— Вы правда железобетонно уверены, что это сделал не кто-то из моих студентов? Не кто-то из лаборантов, кто хотел выслужиться передо мной и убрать вас с дороги? — спросила я, с вызовом глядя ему прямо в глаза.

— Нет, — сказал он предельно честно. — Не уверен. Точно так же, как я сейчас не могу быть на сто процентов уверен в своих боевиках. Среди них тоже хватает горячих голов, способных на подлость ради «чести факультета». Я не буду льстить вам, Вейн, сладкой верой в вашу абсолютную непогрешимость. Я буду работать только с фактами.

Я медленно выдохнула. Его честное, прямое мужское «не знаю» стоило гораздо дороже любых рыцарских клятв о слепом доверии. Это было про прочный, настоящий фундамент, на котором держится нормальное партнерство.

— Хорошо, Арден. Принимается, — кивнула я, соглашаясь на новые правила игры. — Значит, с этой минуты мы негласно проверяем своих. Я поднимаю закрытые журналы выдачи настойки гвоздики в лазарете. Ищу, кому она могла понадобиться в таких количествах. Тихо и без свидетелей.

— А я подниму личные дела всех своих курсантов и технического персонала, — он мрачно свел брови. — Проверю, у кого зафиксированы старые травмы рук, недавние ожоги или любые нарушения моторики, которые могли бы объяснить сорвавшийся надрез.

Он протянул мне руку для жесткого рукопожатия. Уверенная, мозолистая ладонь кадрового солдата. Я вложила свои холодные пальцы в его. Хватка была крепкой, надежной, но удивительно бережной.

— Временный пакт о ненападении, генерал? — спросила я, глядя на наши сплетенные руки.

— Пакт о совместном выживании, Вейн, — поправил он, разжимая пальцы. — До завтра. Я зайду к вам в лазарет с результатами.

Глава 8. Боевики и медики

Если вы хотите увидеть истинное лицо факультета, не смотрите на студентов во время триумфа. Посмотрите на них, когда они облажались.

Мое целительское крыло в это утро напоминало не обитель исцеления, а поле боя после артобстрела, где вместо ядер использовали взаимные обвинения. Ректор, в рамках своего издевательского «эксперимента по слиянию», приказал проводить разбор ошибок после вчерашней катастрофы на полигоне на базе медицинского корпуса.

Теперь в моей стерильной аудитории, пропахшей мятой и спиртом, сидели семь помятых медиков и двадцать крайне недовольных боевиков.

В центре внимания был Брам. Огромный, широкоплечий, он сидел на слишком маленьком для него медицинском табурете и с таким остервенением бинтовал себе кулак, будто пытался его задушить.

— Я еще раз говорю, — пробасил Брам, не поднимая головы, — ваш Патрик начал визжать еще до того, как я к нему приблизился. У него была истерика. Как я должен прикрывать щитом то, что само собирается детонировать? Я боец, а не сапер-самоучка!

— Брам, у Патрика не бывает «истерик», — отрезала Эва, яростно протирая линзы своих очков. — У него есть протокол перегрузки. Если бы ты не впечатал свой сорок шестой армейский размер прямо в стабилизирующую решетку Лисетт, мы бы успели сбросить давление. Но ты же у нас таран. Вижу цель — не вижу лекаря.

— Я спасал твою шею, рыжая! — рявкнул Брам, наконец вскинув тяжелый взгляд. В его глазах читалась та самая прямолинейная ярость, которая делает из людей отличных солдат, но ужасных пациентов. — Если бы я не сдал назад и не перекрыл фланг, тот акустический импульс от мины выжег бы тебе сетчатку. Скажи спасибо, что ты вообще сейчас видишь своих дурацких големов.

— Брам, она права, — внезапно вмешался Торн. Он сидел поодаль, небрежно прислонившись к подоконнику. Его хмурое лицо было абсолютно спокойным, но голос звучал тяжело, заставляя прислушаться. — Ты перекрыл фланг, но сломал строй изнутри. Когда ты сдаешь назад с закрытым щитом, ты должен чувствовать спиной тех, кого прикрываешь. Ты этого не сделал.

— Ой, да ладно вам, Торн, не читай мораль, — встряла Иара, лучшая студентка Мистера. Она сидела на пустом операционном столе, нетерпеливо качая ногой в тяжелом ботинке. — Давайте признаем очевидное: их Патрики — это хлам. Слишком хрупкие для реального поля. Генерал учит нас работать в грязи, а они предлагают нам балет вокруг фарфоровых кукол.

— Спасибо, Иара, — ядовито подала голос Лисетт. Она сидела рядом с разобранным торсом Патрика, её тонкие пальцы были по локоть испачканы в технической смазке. — Теперь у нас вместо одного целого голема — три килограмма обгоревшей меди и одно разбитое колено. Мое.