Мистер и Мисс Магистр

Анастасия Сиалана

Мистер и Мисс Магистр

Глава 1. Генерал на мою голову

Утро началось с ожога, идеалистки и надвигающейся катастрофы, которая еще не успела официально представиться, но уже по-хозяйски, деловито развешивала свои пыльные вещи в прихожей моей жизни.

Ожог был у студента. Идеалистка отражалась с утра в моем зеркале, потому что я вообще когда-то, в приступе необъяснимого альтруизма, решила, что преподавать хирургию малолетним оболтусам — это хорошая, перспективная идея для карьеры. Особенно здесь, в престижной военной академии, где всегда существовало четкое, негласное разделение на элитный боевой корпус и гражданское отделение, к которому относились все мы, хирурги.

А катастрофа... Катастрофа прибыла к нам прямиком с военной половины. С пухлым личным делом, безупречной, раздражающей армейской выправкой и дурацкой, слишком простой фамилией Мистер.

Этот отставной вояка прибыл к нам в начале учебного года, чтобы преподавать студентам основную боевую подготовку. И мы бы прекрасно существовали на разных факультетах, ведя свои основные предметы и никогда не пересекаясь, если бы генералу не захотелось расширить влияние. Он дерзко подал в ректорат заявку на открытие нового спецкурса — «Выживание в полевых условиях». Проблема заключалась в том, что ровно на те же самые часы и единственный свободный бюджетный грант претендовала и я со своим факультативом «Полевое целительство».

На тот момент, стоя над пациентом, я еще не знала, что этот мой вторник официально переходит из разряда «просто мерзкий» в категорию «исторически кошмарный, будь он трижды проклят».

— Магистр Вейн, я клянусь, я только хотел немного ускорить процесс... — виновато, глотая гласные, промямлил первокурсник Нерис, прижимая к груди правую ладонь.

Я мрачно, исподлобья посмотрела на него. Потом опустила взгляд на его пострадавшую руку. Рука выглядела так живописно, будто по ней только что с пробуксовкой проехался раскаленный огненный элементаль с очень плохим настроением.

— Вы решили лечить свежий, глубокий ожог консервирующим плетением, — я изо всех сил постаралась, чтобы мой голос звучал ровно и профессионально, хотя внутри у меня уже начинало подгорать похлеще, чем эпидермис у Нериса. — Вы решили не заживить поврежденные ткани, не охладить их температуру, а намертво закрепить термическое повреждение в его первозданном, агонизирующем виде, чтобы любоваться им вечно. Скажите мне на милость, курсант Нерис, вы всегда так активно и творчески сотрудничаете со своими травмами, или это у вас разовая, экспериментальная акция по самоликвидации перед сессией?

Парень покраснел до самых корней светлых волос. Уши у него стали настолько горячими и пунцовыми, что хоть сейчас фотографируй их и вставляй в медицинский учебник по анатомии в раздел «Острые воспалительные процессы».

— Я просто перепутал вектор схемы в уме...

— С чем вы его перепутали? С бытовым заклинанием на вяление овощей в кладовке? — я жестко перехватила его дрожащее запястье, фиксируя руку.

За соседним лабораторным столом кто-то из студентов громко, не сдержавшись, фыркнул. Я даже не повернула головы. У опытных преподавателей на такие фоновые звуки со временем вырабатывается особый, радарный дар: я безошибочно вычисляю виновного по сбивчивой частоте дыхания и по тому, как вся остальная аудитория вдруг начинает испытывать острое, коллективное желание резко слиться с интерьером или превратиться в ветошь.

Моя диагностическая магия прохладным мазком скользнула по его обожженной коже. Засветилась бледно-синим. В самом центре раны тут же уродливо вспыхнули желтоватые нити того самого, ошибочного контура фиксации.

У меня мелко, нервно дернулся левый глаз. Мой внутренний перфекционист-хирург в этот момент просто молча вышел в открытое окно. Это был не просто банальный идиотизм по неопытности. Это был идиотизм творческий, выполненный с большим энтузиазмом и размахом. Едва пробило восемь утра, мой утренний кофе еще даже не успел стать достаточно холодным, чтобы я по привычке начала считать его помоями, а я уже отчаянно хочу лечь лицом на холодную кафедру и не вставать до самого конца семестра.

— Сильно больно? — сухо спросила я, щелчком пальцев активируя свой зеленый кристалл стабилизации.

— Уже чуть меньше, магистр...

— Искренне жаль это слышать. Потому что иногда физическая боль — это единственный, эволюционно доказанный способ вбить хоть какие-то знания в голову, которая принципиально отказывается пользоваться толстыми и чрезвычайно полезными учебниками.

Я плавно пропустила успокаивающую магию сквозь пальцы. Это была тонкая, ювелирная работа, нужно было аккуратно, как пинцетом, подцепить кривое плетение Нериса так, чтобы не содрать вместе с ним весь верхний слой уцелевшей дермы. Вязкое, почти физическое, профессиональное удовлетворение накрыло меня, когда его желтые искры наконец-то с треском рассыпались безвредным пеплом, освобождая плоть.

Вот именно ради этого редкого чувства я всё ещё здесь работаю. Ради того самого момента, когда хаос вокруг рассеивается, чужая боль отступает, а очередной самоуверенный юнец остается жив и, будем скромно надеяться, хотя бы на микроскопическую йоту умнее, чем был вчера.

— Перевязка в лазарете строго дважды в день. Руку физически не нагружать даже ложкой. На следующую практическую пару явиться вовремя и усердно молиться всем известным богам, чтобы я к тому времени немного подобрела.

— Да вы и так у нас самая добрая, магистр Вейн! — ехидно прилетело с галерки.

Я медленно, очень, очень медленно и грациозно подняла тяжелый взгляд от стола.

— Назовитесь, смертник.

Аудитория предала своего героя мгновенно и безоговорочно. Все десять голов первокурсников синхронно, как по команде, повернулись в угол, уставившись на Риена Талберта. У этого парня была слишком уж широкая, обаятельная улыбка для человека с настолько клинически атрофированным инстинктом базового самосохранения.

— Талберт, — я улыбнулась ему в ответ так сладко, что у него, уверена, мгновенно похолодели пятки в сапогах. — Раз уж я у нас в академии официально признана доброй... Сегодня, сразу после занятий, вы пойдете на склад и будете в одиночку сортировать наши учебные алхимические наборы по степени их ядовитости и летучести. Строго без защитных перчаток.

Он побледнел.

— Ладно, расслабьтесь, Талберт, я же шучу. Защитные перчатки я вам, конечно, выдам. Я же «добрая». Но выдам только одну. Правую. Левую руку берегите сами.

И именно в этот самый, идеально выверенный педагогический момент... За толстой стеной моего корпуса что-то грохнуло.

Не просто громко упало. Основательно ухнуло. Тяжело. Раскатисто.

Грохнуло так мощно, будто нашу тысячелетнюю академию внезапно решили капитально перестроить прямо сейчас, с применением артиллерии, совершенно не спрашивая моего ценного мнения и явно не руководствуясь здравым смыслом. Каменные стены аудитории ощутимо дрогнули, с потолочных сводов посыпалась мелкая белая пыль, мерзким слоем оседая на моих идеально, по линеечке разложенных стерильных хирургических инструментах.

Я замерла с кристаллом в руке. Внутри живота всё мгновенно скрутило тем самым, старым, до боли знакомым узлом. Так всегда бывает на настоящем поле боя, когда ты по вибрации земли спинным мозгом понимаешь, что сейчас в твой квадрат прилетит что-то очень тяжелое и разрушительное.

И оно прилетело. Незамедлительно.

Второй и третий удары в стену сопровождались раскатистым рыком, от которого мой позвоночник сам собой рефлекторно выстроился в стальную, напряженную линию.

Это был низкий, грудной мужской голос. Ровный. Без истеричного надрыва или паники, звучащий как удар кувалды. И оттого абсолютно, физически невыносимый в этих тихих стенах.

— Щиты держать выше, сопляки! — громыхало за окном. — Вы сейчас защищаете свой фланг или пытаетесь красиво и театрально сдохнуть?! Колени мягче, пружиньте! Или я сам сейчас спущусь и выбью их вам, чтобы было удобнее падать!

Я на секунду закрыла глаза, глубоко вдыхая воздух с пылью.

Три жалких часа сна этой ночью. Четыре недописанных отчета для деканата на столе. Один почти заживо законсервированный магией студент. И теперь вот ЭТО.

Кто-то в ректорате, видимо, решил, что в моем медицинском корпусе, там, где студенты часами, не дыша, ювелирно замирают с пинцетами над оголенными нервными окончаниями манекенов, катастрофически не хватает бодрящих отвлекающих факторов. И вибрации пола, как при землетрясении в пять баллов, нам будет в самый раз для тренировки стойкости.

— Никто, — сказала я так тихо, что в огромном кабинете стало отчетливо слышно, как у перепуганного Талберта на задней парте с перебоями падает пульс. — Никто из вас сейчас никуда отсюда не уходит. Нерис, сидеть на месте и не геройствовать с больной рукой. Если кто-то из вас умудрится нелепо покалечиться в мое отсутствие, пока я хожу за самым острым скальпелем для виновника этого шума... Клянусь, я вас вылечу, а потом травмирую повторно, но уже лично. Сидеть тихо.

Я стремительным шагом вышла из аудитории в коридор. Воздух здесь буквально гудел и вибрировал от близких магических боевых всплесков.

Во внутреннем, мощеном дворике прямо под нашими окнами уже собралась приличная толпа зевак. Лавируя между жадно вытягивающими шеи студентами-старшекурсниками, я чувствовала, как во рту появляется знакомый, солоноватый металлический привкус. Предвестник настоящих, крупных административных проблем.

И вот он. Источник моего персонального бедствия, во всей красе.

Двадцать потных, запыхавшихся студентов боевого факультета в тяжелых тренировочных куртках стояли полукругом. Их силовые щиты мелко дрожали, искрили от напряжения и пробивающих ударов.

А в самом центре этого двора, как скала, возвышалась фигура в темной, глухой военной форме.

Высокий. Широкоплечий. Он почти не двигался с места, отдавая короткие, рубленые команды, но от его фигуры исходила такая плотная, физически ощутимая волна подавляющей, тяжелой мужской уверенности, что хотелось либо немедленно, рефлекторно вытянуться перед ним по стойке смирно и подчиниться... Либо немедленно, из вредности, объявить ему полномасштабную партизанскую войну.

Я видела только его широкую спину и профиль. Резкий, как небрежный рубящий удар мечом. И раннюю седину на висках, которая совершенно не старила, а только добавляла ему той опасной, жесткой мужской зрелости, от которой у неопытных первокурсниц обычно глупо кружится голова, и они начинают хихикать в коридорах.

У меня же от этого зрелища закружилось только одно: жгучее желание немедленно проверить его толстую армейскую шкуру на устойчивость к моим самым ядовитым комментариям.

Картинка сложилась в уме мгновенно. Слухи об этом уже неделю гуляли по преподавательской. Я знала, что эти оболтусы-боевики последние два дня ходили гурьбой за новым приглашенным инструктором и буквально скулили, умоляя его провести для них хотя бы одну настоящую, жесткую внеплановую тренировку. Хотели, чтобы легендарный вояка показал им «парочку реальных боевых приемов» из своей практики. И наш добрый дедушка-ректор, видимо, в приступе маразма, эту блажь официально одобрил. Но почему, во имя всех демонов, он выделил им место для игрищ прямо здесь, у самого тихого крыла целителей?!

— Кто именно разрешил вам проводить тяжелую боевую практику с выбросами магии прямо под окнами хирургического отделения целителей?! — мой голос, усиленный злостью, разрезал шум и грохот двора, как стеклорез.

Он спокойно и плавно, без суетливых рывков, обернулся на мой окрик. Серые глаза, выцветшие, холодные и пронзительные, как вороненая сталь в январском инее, остановились на мне. Его взгляд мгновенно, профессионально-цепко мазнул сверху-вниз, за долю секунды фиксируя каждую деталь: от растрепавшихся от быстрого шага волос и пылающих щек до грязного желтого пятна от стабилизирующей мази на белоснежной манжете моей мантии. Он сканировал меня как потенциальную угрозу. Или как препятствие.

— А вы, полагаю, и есть та самая знаменитая магистр Мелисса Вейн, — произнес мужчина, не меняя позы.

Его голос был удивительно глубоким, с хрипотцой, явно без труда перекрывает грохот канонады на полигоне. И в нем всё ещё звучала эта чертова, неистребимая «командирская» властная нотка, на которую мой измученный недосыпом организм вдруг отозвался совершенно предательской, мелкой дрожью где-то на кончиках пальцев.

— Я — тот человек, который только что задал вам прямой вопрос, — я подошла к нему еще ближе, намеренно игнорируя то, как перепуганные студенты-боевики начали синхронно, как по команде, пятиться от нас обоих к стенам. — Мне нужно повторить свой вопрос медленнее и громче? По слогам? Или боевым генералам нужно обязательно подавать информацию в письменном виде, с приложением цветных карт и нарисованных стрелочек направления движения?

Арден Мистер.

Его дурацкая фамилия наконец-то всплыла в моей кипящей голове, принося с собой фантомный запах гари и стойкое чувство надвигающегося отчаяния. Да, это был именно он. Тот самый расхваленный в министерстве новый «спаситель» боевого факультета и мой прямой конкурент за факультативный бюджет. Я еще не успела пересечься с ним лично в коридорах, этот заносчивый сноб просто проигнорировал и не явился на приветственный банкет для преподавателей в начале семестра.

И теперь я видела: кто-то из моих коллег, расхваливая его манеры, не ушел далеко от истины. Это осознание меня почему-то взбесило еще сильнее, но я только гордо, с вызовом подняла подбородок.

— Магистр Арден Мистер к вашим услугам, — он чуть сузил свои серые глаза, принимая мой вызов. — Отвечая на ваш вопрос: с сегодняшнего дня именно я головой отвечаю за то, чтобы все эти ваши изнеженные дети в форме не стали постоянными, тяжелыми пациентами вашего гражданского лазарета в первую же неделю своей реальной службы на границе. А эту тренировочную площадку мне официально выделил сам ректор. Час назад. Сказал, цитирую: «Здесь, у крыла медиков, для бойцов всегда особенно вдохновляющая, отрезвляющая атмосфера».

Ах ты ж старый интриган... Убью ректора. Лично отравлю ему вечерний чай.

— Атмосфера в этом дворе была идеально спокойной и рабочей, магистр Мистер. Ровно до тех пор, пока вы не решили с какого-то перепугу устроить тут шумный филиал армейского полигона, — я улыбнулась ему в лицо самой ласковой, самой ядовитой из своих фирменных улыбок. — Если из-за ваших бравых командирских криков и вибраций земли у меня в операционной сорвется хоть одна тонкая магическая стабилизация тканей пациента... Я лично принесу ректору поименный список всех потерь. И, поверьте моему богатому словарному запасу, я опишу ему каждое полученное повреждение в таких красочных, кровавых анатомических деталях, что наш уважаемый старик начнет заикаться до конца своих дней.

Он не отступил ни на дюйм. Наоборот, он сделал шаг вперед.

Один-единственный, плавный скользящий шаг, но пространство между нами мгновенно угрожающе схлопнулось до минимума. От него остро пахло мужским потом, хорошей старой кожей, пылью и холодным оружейным металлом. Запах войны.

— Мои студенты здесь учатся выживать в бою, магистр Вейн, — жестко, чеканя слова, сказал он, нависая надо мной. — В наше время это крайне полезный практический навык. Гораздо полезнее теории.

— Замечательно. Просто восхитительно, — не отступая, парировала я, вскинув голову. — А мои студенты за этими окнами учатся потом по кускам собирать тех дураков, кому ваш хваленый навык махания мечом почему-то не помог. Думаю, у нас с вами в этом семестре будет очень, очень... Терапевтическое соседство.

Я стояла, задрав голову, смотрела прямо в его потемневшие глаза и ясно видела там отражение своей собственной, клокочущей злости. И чего-то еще. Чего-то тяжелого, оценивающего.

Он не просто пришел сюда, в мою академию, вальяжно преподавать. Он пришел сюда, чтобы физически занять это пространство. Подчинить его себе, вытесняя всё то тихое и привычное, к чему я так прикипела за эти годы.

Краем глаза я заметила, как на высоком балконе ректората на секунду мелькнула знакомая седая физиономия ректора. Старик смотрел на нашу перепалку сверху вниз и выглядел так довольно, будто он только что успешно, ради забавы, подсыпал лошадиную дозу слабительного в компот всей министерской комиссии по образованию и теперь с безопасного расстояния, потирая ручки, наслаждается произведенным взрывным эффектом.

Мое утро начиналось с глупого, болезненного ожога у студента.

Кажется, к сегодняшнему вечеру оно неотвратимо грозило закончиться полномасштабной, кровопролитной войной между двумя кафедрами. И, судя по тому, как именно Арден Мистер сейчас смотрел на меня — предельно внимательно, холодно-изучающе и совершенно, абсолютно не собираясь ни в чем извиняться или уступать, — пленных в этой нашей личной войне брать точно не будут. Насмерть.

— Увидимся на вечернем Ученом совете, Мелисса, — небрежно бросил он мне в спину, отворачиваясь к своим замершим студентам, когда я, гордо развернувшись, направилась обратно к дверям корпуса.

Мелисса. Без титула. Без звания. Просто по имени. Хлестко, снисходительно и звонко, как пощечина.

Я не обернулась на его оклик. Не дождется. Но в глубоком кармане моей мантии напряженные пальцы с такой нечеловеческой силой сжали стеклянный медицинский кристалл, что он жалобно, с хрустом звякнул, грозя треснуть.

О да, генерал. Мы с тобой еще обязательно увидимся на этом совете. И я очень, очень сильно постараюсь, чтобы этот самоуверенный «Мистер» раз и навсегда понял одну простую истину на своем теле: опытный полевой целитель — это далеко не только мягкие бинты, успокаивающие отвары и лечебные мази.

Целитель — это еще и очень точное, фундаментальное анатомическое знание того, куда именно, в какой нервный узел нужно ударить противника, чтобы ему стало максимально больно.

Глава 2. Официальное объявление войны

Когда ректор смотрит на тебя с таким лучезарным, отеческим лицом, хочется немедленно совершить одно из двух действий: либо молча положить на стол заявление об увольнении по собственному желанию, либо предварительно, с чисто научным интересом, выяснить, где именно в организме этого человека находится тот крошечный орган, который отвечает за его маниакальную любовь к административным интригам. И можно ли этот орган удалить хирургическим путем. Желательно без анестезии и ржавой десертной ложкой.

Утро, начавшееся с ожога и грохота на полигоне, стремительно набирало обороты, превращаясь в полноценный фарс.

Сначала нас, узким кругом заведующих кафедрами и старших магистров, экстренно согнали в закрытый зал заседаний Ученого совета. Я сидела за длинным дубовым столом, чувствуя, как по затылку ползет липкий, неприятный холодок чужого, оценивающего внимания. Коллеги вокруг нервно перешушукивались, гадая о причинах внезапного сбора.

Прямо напротив меня, сложив руки на груди, сидел Арден Мистер.

Он дышал новой, еще не до конца осознанной мной угрозой. Выглядел этот новоявленный генерал так, словно его вообще не касалась вся эта академическая суета. Он был неподвижен. Статуя. Монументальный памятник военной дисциплине и подавленному раздражению. Казалось, эта кабинетная театральщина его совершенно не трогает, только его тяжелый, как гиря, взгляд периодически скользил по присутствующим, прогибая их под себя. Этот взгляд на секунду задержался на мне, и я почти физически, кожей почувствовала, как он меня профессионально просканировал на наличие уязвимостей, а затем снова равнодушно вернулся к председательскому креслу.

Какой собранный. Какой до тошноты, раздражающе безупречный. Подозреваю, что даже если прямо сейчас на его голову с потолка рухнет тяжелая хрустальная люстра, он сначала спокойно, по-уставному отойдет ровно на один шаг в сторону, стряхнет пыль с обшлага рукава, а уже потом посмотрит на виновного завхоза с презрительным выражением: «И это всё, на что способен ваш диверсионный отряд?».

Во главе стола сиял наш дорогой глава академии. Старик-ректор выглядел так довольно, будто он прямо сейчас стал свидетелем не назревающего крупного профессионального мордобоя между двумя факультетами, а очень удачного, редкого брачного танца двух агрессивных, территориальных хищников в зоопарке.

Ненавижу стариков с хорошим чувством юмора. Особенно, когда ты попадаешь в прицельную дальность поражения этого чувства, и оно направлено точно в твою сторону.

— Дорогие коллеги! Мы с вами торжественно вступаем в новую эпоху перемен, — пафосно начал ректор, и я мысленно добавила: «Обычно за такие исторические фразы в приличных мирах бьют тяжелым канделябром по голове».

Эпоха перемен, это проклятие.

— Суровая, реальная практика! Вот чего десятилетиями не хватает нашим уютным стенам, — продолжил старик, обводя взглядом притихший зал. — Как вы знаете, наша академия уникальна своим балансом: у нас есть элитный военный корпус и сильное гражданское отделение, к которому исторически приписаны все наши глубокоуважаемые хирурги. В этом году для преподавания базовой боевой подготовки военным мы пригласили магистра Мистера. Но генерал проявил похвальную инициативу и подал заявку на открытие совершенно нового факультатива «Тактика выживания в полевых условиях».

Он плавным жестом указал на Ардена, а затем перевел взгляд на меня. По залу заседаний тут же прошел электрический разряд любопытства. Коллеги вытянули шеи.

— И в то же самое время, — голос ректора зазвучал еще более елейно, — наша блистательная магистр Вейн, ведущий хирург, подала встречную заявку на открытие своего спецкурса — «Высшее полевое целительство». Две великолепные, жизненно важные дисциплины. Но...

Ректор сделал театральную паузу, смакуя её так неприлично долго, что я на полном серьезе захотела проверить свои карманы: не завалялся ли у меня там, чисто случайно, какой-нибудь быстродействующий парализующий порошок для ректора.

— Но учебный план, к сожалению, не резиновый, — развел руками старик. — Как и наш бюджет, урезанный министерством. В следующем году мы сможем позволить себе полноценно финансировать и включить в обязательную программу только один из этих двух факультативов в качестве основного предмета. Поэтому руководство ректората приняло соломоново решение: мы проведем годовой эксперимент.

Я сжала кулаки под столом так сильно, что ногти больно впились в ладони.

— Весь этот учебный год магистр Вейн и магистр Мистер будут официально соревноваться друг с другом, — бодро, с огоньком продолжал вещать старый змей. — Критерии оценки: скорость набора групп, процент удержания студентов на курсе, итоговая успеваемость и практические показатели выживаемости на полигонах. Чей курс в итоге окажется объективно эффективнее и популярнее к финалу весны, тот и войдет в основную сетку расписания на постоянной основе. Победитель получает всё: полное государственное финансирование, расширенный штат лаборантов и приоритет в составлении расписания. Проигравший... Ну, проигравший, увы, остается просто добровольным, неоплачиваемым факультативом на задворках учебного процесса. Если вообще останется. Вопросы есть?

Вопросы у меня были. И они рвались наружу вместе с ядом.

По залу пронесся тревожный шепоток. Профессор алхимии, сидевший слева от меня, мрачно буркнул себе под нос: — Снова будут сливать прикладные кафедры в одну уродливую химеру. Бюрократы.

Именно. Угроза висела в воздухе с весны. Если мы не покажем столичным чиновникам железобетонную эффективность, нас перекроят до неузнаваемости.

Поскольку здесь, в этом закрытом зале, не было студентов с их хрупкой психикой, я не стала сдерживать свой врачебный темперамент. Я резко, со скрипом отодвинула стул и встала.

— У меня не вопрос, господин ректор. У меня для вас точный, неутешительный психиатрический диагноз, — отрезала я на весь зал, глядя ему в глаза. — Вы, кажется, бредите наяву. Вы прямо сейчас искусственно сталкиваете лбами две ветви одной, неразделимой системы выживания! Военные и гражданские медики должны работать на поле боя в глухой, монолитной связке, страхуя друг друга, а не рвать друг другу глотки в режиме дешевых петушиных боев за бюджетные крохи!

— Здоровая конкуренция всегда выявляет лучших из лучших, Мелисса, — мягко, ничуть не обидевшись, ответил старик. Моя резкость на педсоветах уже давно никого из коллег не удивляла.

— Конкуренция?! — я повысила голос. — И в чем же конкретно мы с генералом будем соревноваться перед детьми? В том, кто из нас двоих громче кричит на плацу? Или у кого рекламный плакат факультатива нарисован ярче?! Мой курс — это не театральное представление! Это настоящая кровь, грязные бинты, ампутации и утекающее сквозь твои пальцы время человеческой жизни! Это совершенно не то веселое зрелище, на которое студенты массово приходят просто посмотреть ради интереса! Туда приходят пахать до седьмого пота, выворачивая себя наизнанку!