Грозовые раскаты. Повесть

Тот не ответил и продолжал стоять, опустив голову.

Комсорг оглядел худую фигурку «приспешника царского режима» и вдруг улыбнулся. Настолько вид Тима не соответствовал только что произнесённому определению. Но комсорг подавил улыбку.

Помолчав, он дал знак оркестру: играйте! – а сам положил руку Тиму на плечо и тихо продолжал успокоительным, убеждающим тоном:

– Ладно, брат. Больше не дерись с комсомольцами, а лучше сам готовься… Подрастёшь, в комсомол вступишь. Если достойным окажешься – тут ведь потрудиться надо, не всяких берут. А про религию серьёзно подумай, большой уже. В школе биологию не проходил разве? – Тим не ответил. – Значит, пройдёшь, – дурман сам собой развеется… расскажут, что учёные открыли: жизнь не сотворена Богом, а возникла в результате развития неживой природы, случайного скопления а-то-мов. Богу места – фью! – не осталось.

– Сам ты… случайное скопление… дурости! – резко и угрюмо бросил Тим и, увидев лазейку между расступившимися комсомольцами, бросился в эту брешь.

Догонять его не стали.

Пацаны собрались на задах участка Аристарха Аполлоновича.

Тим молча потирал ушибленную руку, Тёма ерошил запыленные кудри, Антон вопросительно смотрел на брата. Боря сидел на корточках и поглядывал вверх на полотнище с карикатурой – оно было видно даже отсюда.

– Ти-и-им… – Антон, как всегда в затруднительных ситуациях, обратился к брату. – Что бум делать, а?

– Дай подумать.

– Что тут думать? – Боря показал рукой на шары. – Это же просто шарики. Хорошая мишень. А?

Тим вскинул голову.

– Мишень, говоришь? А ведь верно… Ну, Бориска, голова ты у нас. Айда за оружием!

Ватага побежала огородами к своему командному пункту. Забрались на чердак, отдышались.

– Народ, слушайте! – Тим покачивал в руке свой любимый «дальнобой», сделанный из можжевельника. – Мы не хотим, чтобы нас сцапали, правильно?

Пацаны хмыкнули.

– Целим на верняк, не торопимся. У каждого один выстрел. Сначала стреляю я, мой шар – красный. Потом вы. Тёмка лупит по жёлтому. Борис и ты (Антошка благодарно улыбнулся) снимают зелёный. И тика́ем. Поняли?

– Поняли! – нестройно загалдели друзья.

– За дело. – Тим присел на корточки над сваленными в углу стрелами.

Нужно было выбрать несколько «дальних», с наконечниками, сделанными из ржавых гвоздей.

«Дальними» пользовались не всегда. Чаще ребята стреляли лёгкими ивовыми стрелами, у которых не был утяжелён конец. Летели они далеко, хорошо держались на воздухе («планировали»), но прицельно послать такой снаряд получалось только в безветренную погоду. Наконечники применяли реже, потому что каждая такая стрелка требовала возни. Нужно было, во-первых, найти старый гвоздь – а поди отыщи его, все места давно уже облазили… Затем крепко привязать наконечник к древку, что совсем не просто и требует изрядной силы и сноровки. Ну, и если уж затеялась канитель с наконечником, грех не снабдить стрелу ещё и бумажным оперением – для устойчивости. Оперение подвергалось раскраске, а древко иногда украшали узорами из чёрной краски (сажи), чтобы стрелу легче было заметить в траве. Тим, правда, сажу не любил и себе оставлял «снаряды» без узоров. В общем, хлопот с чудо-стрелами было много, но зато результат получался неплохой: били они далеко и точно. В основном «дальними» занимался Тим. И сейчас он выбирал лучшие экземпляры из своего запаса.

– Держи чумазые, – протянул он две раскрашенные стрелы Тёме. – Вам тоже по две на брата. И мне две. Больше не берём – времени будет мало. Тьфу ты, извозили вы их своей чернотой. – Тим тщательно вытер руки о тряпку. – Братцы, пора. – Тимофей повернулся по направлению к храму, немного помолчал. – Господи, благослови!

Мальчишки перекрестились вслед за ним.

– Да, забыл! Луки прячем близко от засад, по улице не таскаем. Лучше сделать новые, чем спалиться. С Богом!

Вновь затопотали детские ноги вниз по лестнице. Выбрались из дома осторожно, луки и стрелы с грехом пополам прятали за спинами под рубахами.

Разделились прямо здесь, на всякий случай. Боря с Тохой двинулись самым коротким путём, через участок Аполлоныча. Старичок, как известно, в эту пору дня дремал в доме, а его Жулька давно уже не гавкала на знакомых мальчишек. Умная собака, нечего сказать. Про кота и говорить нечего, не выдаст. Аристарха миновали благополучно. Дальше шла другая профессорская дача, на которой сейчас никто не жил, – тоже без происшествий. Следующим был участок церковного старосты Григория Васильевича. Прежде чем расстаться, Тим предупредил: выбирать позицию подальше от домов «церковников», на которые может пасть подозрение. Поэтому по задам Григория Васильевича пролезли в переулок (сейчас, к счастью, безлюдный) и по нему добежали до небольшого пустыря, который располагался совсем близко к храму.

Отсюда было прекрасно видно цель. Красный, жёлтый, зелёный шары стояли над крестом почти неподвижно. Солнце, уже склонявшееся к западу, ярко освещало полотнище.

…Боря прикинул расстояние: совсем недалеко, с наконечником вполне достанет. Тоха не добьёт, но его, Борькина, стрелка – должна. Не такие цели они брали, когда часами тренировались, обстреливая пустыри за длинным домом.

А позиция была хороша не только близостью к шарам. Глядя на своего спутника, в глазах которого угадывались и озорство, и страх, Боря сообразил, почему Тим послал их сюда. Ведь если на открытом пространстве устроить погоню за юными партизанами, так Антошку сцапать – нечего делать. Малой ещё, бегает пока не так быстро, не уйти от длинноногих кимовцев. Но здесь ему ничего не грозит: площадь отделена от их засады высоким дровяным сараем и почти таким же высоким забором. Вон слышно, как на пятачке болтает и смеётся молодёжь, слышно даже, как бранится недовольная старушка (это Лизавет Михална, видать, честит юных безбожников, несмотря на угрозы и насмешки). А достать маленьких бойцов, затаившихся в засаде, оттуда невозможно: придётся сделать такой крюк, что времени на бегство будет предостаточно. Молодец Тим, хорошо придумал. Теперь остаётся только лечь на кучу старых дров и ждать весточки – первой стрелы.

Но это оказалось самым трудным. Время тянулось долго, сердце у Бори стало биться ровнее и тише, дыхание выровнялось. А на душе тише не стало. Минута шла за минутой, всё громче играл оркестр за забором, всё слышнее становились голоса и смех комсомольцев, всё ярче, казалось, сверкало нахальное изображение в голубом небе… И вдруг с ужасом Боря почувствовал, что противный-противный комок страха неодолимо подступает к горлу.

Прошли ещё две-три минуты, и он понял: дело худо. Ни с того ни с сего стали ватными руки и ноги, тело охватил мелкий озноб, холодный пот выступил на лбу. Ну и ну! Так вот он какой трус, оказывается! Борька сглотнул и провёл языком по пересохшим губам. Конечно, трус! Особенно когда начинает размышлять… Ведь пока они действовали – спорили, бежали, помогали Тиму со стрелами, выбирали позицию, было не до страха. Они даже не успели как следует испугаться и сообразить, что впервые затеяли по-настоящему опасное дело. А теперь…

Боря старался не показать, что творится с ним. Рядом Тоха, распускать нюни нельзя.

Руки стали совсем холодными. Боря сжал губы и попробовал молиться про себя. Получалось неважно. «Господи, помоги… Господи, помилуй…»

А ветер лениво играл верхушками крапивы, окружавшей поленницу, и молодыми листочками тонкой берёзки у забора. Играл и светлыми волосами Антона, лежавшего на поленнице и задумчиво смотрящего ввысь. В небе двигались воздушные потоки. Шары плавно покачивались и медленно-медленно смещались в сторону мальчиков. Полотнище повернулось изображением к солнцу – так, что намалёванная псевдоикона стала видна во всём своём безобразии.

– Бо-о-орь… – тихо протянул Антошка, совсем как брату.

– Д-да, Тош?

– А если нас поймают, что будет, а? Нас в тюрьму посадят, да?

Боря дождался, пока чуть уймётся озноб.

– Не посадят, дур-р-рачок. – Он постарался улыбнуться нарочито бодро. – Мы всё сделаем как разведчики – быстро и точно. И никто не сможет нас обнаружить.

Боря даже удивился, что его хватило на такую тираду.

Антон казался совсем спокойным.

– Это как индейцы-могикане, да? – вздохнул он.

Ведь хорошо было слушать, сидя на тёплом сухом чердаке, как Боря читает о приключениях Чингачгука и Длинного Карабина – как пробираются они, сильные и ловкие, по густым лесам озера Мичиган, невидимые коварным мингам… Верное ружьё Натти Бампо, молодость и сила Ункаса, мудрость Старого Змея – что ещё нужно для победы? Да, там ты знал, что всё кончится хорошо. Ну, не для всех, конечно, но всё-таки. А главное, что понарошку. Не страшно…

– Точно, как индейцы. – Боря с облегчением почувствовал, что страх как будто понемногу отступает. – Знаешь что, давай играть: кто первый увидит Тимкину стрелу, тот и победил.

Игра была неважнецкая, но Тоха согласился. Они замолчали и пролежали минут пять, посматривая поверх забора в сторону церковной сторожки – откуда, по их расчётам, могла взлететь стрела Тимофея.

Боря почувствовал, как снова стал подкатывать страх, всё так же медленно, противно и неодолимо. «Да когда же это кончится?» Опять стали подрагивать руки и ноги. Борис в отчаянии опустил голову. «Ещё немного, и я не смогу стрелять».

– Бо-о-орь… – опять протянул Тоха, ещё жалобнее, чем раньше. – Стрела!

Боря резко обернулся и ещё успел увидеть, как ровно и плавно подлетает из-за храма – чуть правее того места, к которому они присматривались, – тонкая иголочка с белым оперением. Мгновение – и стрела скрылась за красным шаром. Попал? В душе предательски промелькнуло: хоть бы не попал… хоть бы из тех людей, кто стоит по ту сторону забора, никто ничего не заметил, а они бы скорее вернулись на свой чердак – да, после неудачной вылазки, но с чистой совестью.

Но Тим не зря слыл за лучшего стрелка в округе. Вот красный шар повело в сторону, и он стал медленно съёживаться. «Странно, что не лопнул», – машинально подумал Боря.

Связку отнесло в сторону, а красный шар через каких-то десять секунд безжизненно повис, закрыв собой половину полотна. Ай да Тим!

– Есть, Тоха, есть! – прошептал Боря.

Скорее, скорее… Борис лихорадочно выдернул стрелку из сложенной газеты. Вот она, цель, – надо бить, и всё тут! Главное – успеть, пока окончательно не накрыл душу этот предательский ужас…

– Тимыч, молодец! Ну, держись…

Боря припал к поленнице, приладив перед собой две чурки под левую руку. Жёлтый шар качался ближе всего, он будто дразнил лучника.

– Сейчас, сейчас… – Стрела прыгала в руках.

«Десять, девять, восемь…» – считал он про себя, чтобы успокоить нервы. Они совсем не успокаивались – куда там… «Семь, шесть, пять…» – вот он, шарик родимый, – наконечник смотрит в центр жёлтого овала, берём чуть выше, теперь вправо – небольшая поправка на ветер. «Четыре, три, два…» – лицо горело в лихорадке, но руки стали твёрже и увереннее… «Два, один, ноль» – Боря даже не успел удивиться, как испарились куда-то остатки страха… «Пошёл!» Когда загудела спущенная тетива, он знал, что не промазал.

– Бо-о-о-орь, смотри! – Антошка показывал на шар. Но Боря видел и сам: одновременно с его стрелой в жёлтый шар воткнулась другая стрела, пущенная справа, из-за старой казармы.

– Это же Тёмыч! А я должен был по зелёному стрелять! – схватился за голову Борис. – О-о-о!..

Стрелы вошли в шар одновременно. На этот раз никакого плавного сдутия не получилось. Шар рвануло так, что сразу же замолчал оркестр за забором. Лизавет Михална закричала – сначала со страху, а потом победно: «Вот вам, нехристи!» Народ загалдел. Совсем близко у забора послышался голос:

– Ребята, она отсюда летела, я видел!

– Айда в обход, накроем стрелков!

– В обход далеко… А ну, подсоби, через забор полезем!

Антошка растерянно смотрел на забор, содрогавшийся под натиском кимовцев.

– Борь, мне стрелять?

– Нам тикать, Тош! Руки в ноги, быстро! Только луки в крапиву спрячем – вот так!

Боря схватил Тоху за руку, они выскользнули сквозь дыру в заборе и понеслись – по пустырю, к дырке в заборе Григория Васильевича, потом мимо Аполлоныча и его Жульки, к длинному дому. Забор, переулок, ещё забор…

– Кажется, оторвались. – Боря и Антон залезли в дом, поднялись на чердак. Там было пусто и тихо – никого.

Долго лежали на досках, переводя дыхание. «Ух-х-х…» – вроде и бежали не так далеко, а никак не прийти в себя. Пульс становился то реже, то вновь припускал вовсю.

Наконец Борис поднялся и осторожно выглянул на улицу.

Тоха тоже вскочил и высунулся во второе окно. Тишина, переулок пуст – ни души.

– Где Тим? – резко выпалил Антошка и обернулся к Боре. – И Тёмка…

Боря задумался. По времени ребята должны были быть здесь, уже минут десять как минимум.

– Может, обходными путями добираются… – Голос прозвучал неуверенно.

– А если их сцапали? А мы тут… – Тоха смотрел на Борю с отчаянием. Потом опустил голову и смахнул рукой слезу.

Борис подошёл, взял Антошку за плечи.

– Будем ждать, Тим ведь сказал: собираемся на чердаке.

Антон молча забрался с ногами на табурет и сел, обхватил колени руками.

Минуло четверть часа – никого. Со стороны храма не было слышно звуков, оркестр больше не играл.

Прошло ещё пять минут. Боря вздохнул:

– Пошли ребят искать, Антош.

Они спустились на первый этаж и уже собрались выпрыгивать наружу, как отодвинулась входная доска, и в проёме показалась взлохмаченная голова Тёмы:

– Пацаны, беда. Тима поймали.

Ребята выпрыгнули из дома и понеслись к храму. На всякий случай прямо на место событий не полезли, а тихонько пробрались через дом Фёклы Матвеевны, выходивший окнами на площадь, в её крохотный палисадник. Легли в траве за кустами шиповника – отсюда всё было хорошо видно и даже слышно.

А на площади, посреди кучки комсомольцев, стоял Тим. Двое держали его за руки, и в глазах у стражей уже не было жалости к «попёнку», как они успели окрестить Тимофея после утренней стычки.

Комсорг находился неподалёку. Он что-то тихо и сбивчиво говорил широкоплечему бритому человеку средних лет в милицейской гимнастёрке.

Голос у вожака комсомольцев был извиняющимся, долетали обрывки слов:

– Товарищ Пятаков, необразованные массы… Влияние церковников… Мало агитации среди школьников…

Человек в кожанке громко и внушительно перебил:

– Вы отвечали за это мероприятие и не смогли справиться с одним сопляком? – Комсомолец прикусил губу. – Мне сказали, что он сегодня уже устроил тут безобразие – чуть не подрался с вашим товарищем и не был за это наказан. А с врагами, товарищ Балышев, нужно быть беспощадными, даже если они от горшка два вершка. Вырастет – поздно будет. Давай его сюда.

Тима подвели к Пятакову. Тот взял Тима за подбородок и, подняв его, жёстко посмотрел мальчику в глаза.

– Знакомое лицо. Степанидин внук, верно?! Сорвал мероприятие «Союза безбожников». Испортил дорогостоящее пособие по наглядной агитации. Тут один газ чего стоил… Хотя главное – даже не это. – Пятаков помолчал, подбирая нужные слова. Но, искоса взглянув на упрямое лицо Тима, не стал продолжать – видимо, подумал, что убеждать здесь излишне. – Откуда вы такие берётесь? Отцы революцию делали, а они…

Тим вскинул глаза и хотел что-то сказать, но не успел.

– Пропустите меня, пропустите! – К Пятакову сквозь ряды кимовцев пробирался Женька-музыкант с трубой под мышкой.

– Чего тебе? – нахмурился Пятаков.

– Дяденька, это не он.

– Что не он?

– Шары сбил не он. – Женька сейчас немилосердно косил левым глазом – это было знаком для всех, кто его знал, что он бессовестно врёт.

– Валяй рассказывай.

– Я, дяденька, видел того, кто стрелял!

– Ну?

– Это незнакомый мальчишка.

– Ври дальше…

– Истинная правда!

– И как ты его разглядел из-за своей трубы?

– У меня пауза была в марше Первой конной, я и зыркнул за илюхинский забор. Смотрю, стоит на поленнице незнакомый парнишка. Высокий такой, стрелу на лук прилаживает. Я ещё подивился: что ему тут стрелять приспичило?

– Илюхинский забор, значит?

– Ага.

– Знаешь что, Хлестаков… Пока я тебе уши не надрал, чеши отсюда.

– Не верите, да? – Женька на всякий случай для безопасности отступил назад.

Пятаков только вздохнул и повернулся к комсомольцам.

– Найдите и принесите вещественные доказательства стрельбы. Побыстрее, товарищи! А то не ровён час – такие же обормоты растащат.

– Какие доказательства? – спросил слегка оробевший Балышев.

– Стрелы, товарищ Балышев, стре-лы… Принесите, будем разбираться – чьи тут руки орудовали.

Через некоторое время явились стрелы. Комсомольцы нашли две: Тёмкину и Борину, уничтожившие жёлтый шар. Пятаков взял их за концы и тщательно осмотрел. Обе стрелы были разукрашены чёрной краской. Посередине древка виднелись чёткие отпечатки пальцев.

– Руки! – бросил Пятаков Тимофею.

– Что – «руки»? – пробурчал тот в ответ.

– Подними руки. И покажи ладони.

Тим протянул правую руку вперёд и повернул ладошку вверх.

Пятаков сжал запястье Тима двумя пальцами и внимательно оглядел Тимкину руку.

– Вторую!

Процедура повторилась со второй рукой.

Пятаков покачал головой:

– Сегодня день такой, что ли. Безумный, так сказать… У меня ощущение, что кое у кого мозги расплавились от жары. А может, всегда такие были… Товарищ Балышев! – Пятаков повернулся к комсомольцам. – Вы меня за кого принимаете?

Балышев побледнел и не ответил. Пятаков поднёс к лицу Балышева стрелу.

– Видите?

– Вижу.

– Кто сказал, что стрелял вот этот? – Пятаков ткнул в сторону Тима. – Я спрашиваю, кто сказал, что стрелял вот э-тот? Вы его самого-то допрашивали?

Балышев обиженно молчал. Ответил другой комсомолец, розовощёкий парень в синей рубахе:

– А кому ж ещё, товарищ участковый? Это ж давешний зверёныш. Его ребята поймали рядом с тем двором, откуда стрела вылетела. А энтого мальца опрашивай не опрашивай. Чудной, молчит всё.

Пятаков провёл рукой по лбу, вытирая пот.

– Плохие у вас ловцы, товарищ Балышев! У этого лоботряса, во-первых, нет сажи на руке… – Балышев хотел что-то возразить, но Пятаков остановил его жестом. – Ну ладно, стёр, положим, ума хватило. Хотя непохоже, что у него он есть. Но, главное, есть чужие отпечатки. Меньшего размера, и рисунок другой. Я в этом кое-что понимаю, в отличие от вас, товарищ Балышев.

Комсорг буркнул что-то недовольно и отошёл в сторону. Но с лица его, как ни странно, сошло напряжённое выражение – он даже незаметно выдохнул с облегчением, будто сбросив тяжесть. Казалось, Балышев в глубине души был рад, что Тим оказался не тем преступником, с которым надо бы теперь разбираться по-серьёзному.

Пятаков ещё покрутил стрелу для верности.

– Не он. А жаль… – И вновь наградил Тима неласковым взглядом.

– Так отпустить мальца, товарищ Пятаков? – спросил комсомолец, державший Тима за ворот.

Это был тот самый Архипов, который пострадал ранее от Тимкиной атаки. Пятаков посмотрел на него задумчиво.

– Отпустить… Как удачно выразился товарищ, этот «зверёныш» если и не причастен к стрельбе, то виноват в другом. Он питает, к сожалению… и это совершенно очевидно… враждебные чувства к мероприятиям «Союза безбожников», а может быть, и, – Пятаков поднял палец, – к Советской власти.

– Я Советской власти ничего не сделал, – проговорил Тим.

Комсомольцы засмеялись: «Заговорил, смотри-ка!»

– Поэтому… Первое, самое важное. Нужно найти стрелков. Чтобы определить, кто устроил вот это. Дело-то подсудное. – Пятаков поднял руку и указал на пострадавшую от обстрела конструкцию, парящую в небесах. – Второе – надо заняться самим лодырем – провести разъяснительную работу с родственниками. А третье – необходимо довести до конца мероприятие. Чтобы оно оказало должное воздействие на массы. – Участковый окинул взглядом «массы» – бабу Лизу, дядю Семёна и нескольких стариков – и неодобрительно покачал головой. – Заодно с вашими стрелками-разбойниками, да? По глазам вижу, что заодно. Всё за церковь свою цепляетесь, без попов жизнь не мила – без эксплуататоров… Стараешься – устраиваешь для них лекции, выступления, только народное имущество изводишь… – И Пятаков в который уже раз за этот день посмотрел в небо, на висящее над храмом «народное имущество» – полегчавшее от стрельбы чудо агитпропа.

Ветер сбросил с полотнища обрывки красного шара, жёлтого не было и следа, зелёный шар спустился чуть ниже, но и в одиночку справлялся со своей просветительской задачей. Изображение продолжало красоваться в лучах заходящего солнца.

Баба Лиза истово перекрестилась. Пятаков сплюнул и опять тяжело вздохнул.

– И где же Бог ваш, тёмные вы, глупые вы, бестолковые вы люди? – безнадёжно и устало проговорил он. – Как же вам вбить в дурную вашу башку…

Стрела – короткая, с широким оперением – таким, которого не делали на своём чердаке Тим и его друзья, – плавно взмыла с дальних дворов, из-за Петровской улицы, описала дугу и вошла в середину зелёного шара. Шар громко хлопнул и исчез, а полотнище рухнуло на пустырь за церковью.

Тим рванулся из рук зазевавшихся комсомольцев, юркнул между Балышевым и Пятаковым, увернулся от чьей-то руки и скрылся в переулке.

Пятаков немного растерялся, но придя в себя, зло и устало прокричал:

– Пойма-ать! – Когда же два комсомольца бросились бежать за Тимом, махнул Балышеву. – Останови ты их! Плевать на попёнка. Надо найти того, кто стрелял…

И Балышев пустился ловить своих товарищей.

Поздно вечером Тёма, Боря и Антон сидели у слухового окошка на чердаке длинного дома и всматривались в сторону Аристархова участка. Свеча, поставленная на пол в дальней, тёмной части чердака, едва освещала лица ребят.

Наконец одна из досок Аполлонычева забора качнулась. Из проёма высунулась голова, затем знакомая фигура Тима целиком нарисовалась на фоне забора, светло-серого в ярком свете луны. Заслонку отодвинули ещё раз, и показалась вторая мальчишеская фигурка, пониже ростом. Тени скользнули в сторону дома, и вот раздался знакомый стук – от прыжка на пол во входной комнате. Тёма отодвинул балку и спустил лестницу. Через минуту послышались тихие шаги в комнате внизу, лестница заколыхалась, в убежище просунулась запылённая физиономия Тима. Он подтянулся и стал на четвереньки, его нарочито сосредоточенное лицо вдруг расплылось в довольной улыбке, которую нечасто доводилось видеть даже друзьям:

– Ну, чего уставились?! Пацаны, нас теперь пятеро!!!

Из-за пятки Тимофея на ребят смотрели тёмные глаза Пашки.

Часть 2. Лето «у Академии»

Взгляд назад

Пашка быстро и незаметно для себя влился в жизнь околотка «у Академии».

Он теперь довольно редко вспоминал, как неожиданно – с бухты-барахты – случился их с мамой переезд в «шальную столицу» – самое настоящее бегство! А бежать было отчего.

Последние рязанские полгода Нина Петровна, давний член двадцатки прихода Спаса Преображения, жила под сильным прессом. Ей было не в новинку: с конца двадцатых Пашкину маму то и дело прорабатывали, вынуждая оставить работу в церкви. «Дружеские» беседы на дому, официальные допросы в милиции – Нина Петровна привыкла к ним, как к назойливым насекомым. Переносила «укусы» молча, без лишних слов.

Но полгода назад, после того как уехали в Касимов две семьи – Черняевы и Сажины, некогда костяк двадцатки, – дело приняло другой оборот (Нина Петровна на первых порах не посвящала Пашку в тревожные приходские новости, но со временем стала делиться ими с сыном). Нет, община не развалилась – более того, появились новые деятельные люди – некие тётя Паня и дядя Пахом, – охотно вникавшие во все хозяйственные мелочи. Поначалу отец Симеон принял пополнение с охотой: «Слава Тебе, Господи, не рушится приход…» Но через некоторое время батюшка оповестил старых преображенцев: «С Пахомом будьте осторожны! Похоже, человек появился здесь неспроста». Как показали дальнейшие события – действительно неспроста.

Пахом Сергеевич довольно быстро стал старостой. Накануне его избрания в храм прилетел гонец от уполномоченного и передал настоятелю короткое послание от своего начальства: «Лучше не сопротивляйся! Если хочешь остаться на свободе». Скрепя сердце, отец Симеон уступил, Пахома утвердили. От хозяйственных вопросов батюшка с тех пор держался как можно дальше.

Принялись потрошить двадцатку. Исключили из состава тётю Зину-швею, семью Полковниковых, Володю Белякова. Вместо них подтянули Паню и невесть откуда взявшуюся Панину родню – пятерых молодых женщин и двух парней («Они ей такая же родня, как мне князь Потёмкин», – ворчала Нина Петровна).

Наконец добрались до Пашкиной мамы.

Нину Петровну вызвали на допрос и припомнили её давние «контрреволюционные» речи – действительные (например, недовольство по поводу закрытия соседней церкви) и мнимые. Намекнули: имеются свидетели, будет кому подтвердить обвинение в случае очной ставки. Дело пахло уже не рядовым приводом, а самой настоящей каталажкой. «Выбирай: или – или! Соглашайся – потом поздно будет». – «На что соглашаться?» – спросила Нина Петровна, хотя об ответе догадывалась. Представители власти потребовали от Нины Петровны: а) доносить на прочих преображенцев – если заметит в них контрреволюционные настроения; б) принимать без возражений все решения новой двадцатки – какими бы они ни были.