Грозовые раскаты. Повесть

Тёмка и Тоха, видать, не особенно стремились вычерчивать все эти инженерные подробности. Они устроили воздушный бой, набросав по десять точек-вертолётов на карте Абиссинии, помещённой на третьей странице «Известий» ВЦиК, и на ходу придумав правила – кому как ходить, если бросать старый игральный кубик с потёртыми цифрами-точками.

Борька же забрался на подоконник и долго смотрел в сторону заката. Чего он там углядел, интересно? Пашка, занятый своим винтолётом, отметил про себя мимоходом: сегодня Борис не такой, как обычно. Да, да, другой! Пашка заштриховал корпус, подчернил винты. И вновь посмотрел на Борьку. Как есть в воду опущенный! А четверть часа назад разгорячился с этим перекосом – будто и не Борька, так разошёлся! Непорядок с ним сегодня. Перекос!

Доделав рисунок, Пашка подошёл к Борису и негромко спросил:

– Что-то случилось, Борь? Худое?

Борис отвёл глаза от окна. Нет, в них не было тревоги или страха.

– Наоборот, Паш. Слушай, дай я всем скажу, а то вроде скрываю… Ребят! – позвал он громко.

Все подняли головы от рисунков.

– Тим вот говорил, что мой папа занимался тяжёлыми аэропланами. И в разработке «Максима Горького» участвовал.

Тимофей кивнул. Вроде пока Боря ничего нового не сообщил.

– Ну и что?

– Завтра – демонстрационный полёт «Максима». На Центральном аэродроме.

– Айда смотреть с нашей горки?!

– Ур-р-ра! – заверещал Антон.

– Ура, – упавшим голосом подтвердил Боря. Да что с ним сегодня?!

– Эх, пацаны… – протянул Тёма. – Слетать бы!

– Я… полечу, – тяжко вздохнул Борис. И опустил голову.

Все разом загалдели:

– Борька, врёшь! Ты – полетишь? Во загнул!!

– На нём же делегации летают, корреспонденты там иностранные, писатели всякие. – Тим почесал за ухом.

Кажется, Борька ещё не был замечен в такой махровой «заливке».

– Ага. Делегации. Ты знаешь, кто завтра на борту?

– Кто?

– Тоже какие-то корреспонденты. А с ними – семьи конструкторов и сотрудников ЦАГИ! Тех, кто проектировал этот самолёт.

– Ух ты… И Сергей Александрович, да?

– Папа – нет, он в командировке, а мы с мамой…

– Ур-р-ра! – снова закричал Антон. – Борька летит!

– Ур-р-ра! – поддержал Тёмка.

– Ур-р-ра! – вновь крикнул Тоха. И вдруг вздохнул: – Эх, нас бы взяли!

Боря виновато развёл руками: я бы рад!..

– Борька! – Пашка тряс Бориса за плечи. – На «Максиме» полетишь! Ур-р-ра! Борька – на «Максиме»!!

Тим усмехнулся, не без хитрецы:

– На нас посматривай с верхотуры, в люминаторы! А мы те с горки помашем!

Борька заулыбался: хмурость наконец слетела с его лица.

Договорились встретиться спозаранку, в «длинном». Без Бориса, естественно.

Пашке нужно было застать маму, чтобы предупредить о завтрашнем походе к Центральному (просто не верилось, что это совсем рядом!).

Заспешил и Борис: ему-то ещё раньше, небось, вставать… Остальная компания тоже засобиралась, но более вяло. В общем, Пашка с Борей покинули чердак первыми.

– Ты чего был такой? – спросил Пашка друга, когда, в полном молчании, дошли до тёти-Таниного переулка.

– Какой?

– Смурной. (Он чуть не брякнул: «Боишься лететь, что ль?» – да, спасибо, вовремя прикусил язык.)

– Всё просто. Я лечу, а вы – нет.

Чудак Борис! Пашка не выдержал, засмеялся. И ещё раз хлопнул Борьку по плечу.

Кажется, он понял, почему так хитро улыбался Тим, поглядывая на смущённого Бориса Сергеича. Точно мама говорит: «Ин-тел-ли-ген-ци-я! Тонкие чувства – нам не по зубам!»

Но вообще-то он эти чувства понял. Пашка ткнул кулаком в Борькин кулак и зашагал-запрыгал к тёти-Таниному дому.

Полёт «Горького»

1.

На следующее утро собрались совсем рано. Пашка прибежал первым, за ним – Тим и Тоха. Последним прибыл Тёмка.

Хотя, как выяснилось, не последним. Когда они спустились на первый этаж, в конце коридора раздались лёгкие шаги. Полундра?! Кто-то выследил их убежище?

Нет, шаги оказались знакомыми. Борька! Но что он тут делает, его место сейчас – на аэродроме?!

Борис был мрачнее тучи.

– Вдогонку двух фотографов прислали – полёт снимать, – хмуро сказал он. – И оператора с кинокамерой. А нас с мамой вычеркнули из списка. Тем более что папы нет.

– Беда, – сжал губы Тим.

Боря пожал плечами. Да, что тут скажешь…

– Может, возьмут ещё когда.

– Может…

Жалко Борьку, но делать нечего. Тогда всей пятёркой – к Центральному!

Тим закрыл входное окно, они скатились вниз и побежали к аэродрому.

…Метрах в ста, почти у самого основания небольшого холма, на котором пятёрка устроила свой наблюдательный пункт, начиналась проволочная ограда аэродрома. Этот ближний конец лётного поля был малоинтересен: длинные бараки, пожарный сарай, три фургона – вот и всё, что размещалось за забором. Даже земля здесь была неровная, изрытая следами автомобилей, и явно не годилась на роль хорошей ВПП – взлётно-посадочной полосы. Но с ближней части аэродрома никто и не взлетал. События должны были разворачиваться у дальнего края.

Там, в нерассеявшемся ещё тумане, на фоне синеющих строений инженерных служб, медленно двигался тёмный силуэт самого большого в мире агитационного аэроплана. Прямой резко очерченный фюзеляж, холмики моторов над крыльями, угловатый стабилизатор – всё это Пашка хорошо разглядел даже с такого расстояния. Правда, если бы не выстроившиеся в шеренгу истребители, мимо которых сейчас плавно катился «Максим Горький», было бы трудно оценить колоссальные размеры летательного аппарата.

– Выруливает! Ур-ра-а-а! – Тоха взобрался на небольшую берёзку, росшую у самого обрыва, и указывал рукой вперёд.

– Не свались! – Тим подошёл к деревцу. – А то вместо «Максима Горького» сам слетаешь. Только не вверх, а вниз.

Пашка, Тёма и Боря вскочили с земли.

Боря достал из-за пазухи газету, аккуратно сложенную вчетверо.

– Почитаю про «Горького», пока не взлетел.

– У тебя и тут книжка! – засмеялся Тёма.

– Ладно ржать-то, – не совсем интеллигентно отозвался Борис. – Слушайте. «Небывалый по величине в мире, почти в два раза больше самых больших сухопутных аэропланов, гигантский агитсамолёт “Максим Горький” построен всей Страной советов на общественные средства. Трудящиеся собирали рубли, рубли отвердевали сталью и алюминием».

– Это как? – отозвался с дерева Антошка. – Что там о-тве-рде-ва-ло?

– Чепуха, – буркнул Тим. – Ты слушай, дальше интереснее будет.

– «Теперь он, как и живой Максим Горький, будет бороться за пролетарскую социалистическую культуру…»

– Борь, ну пропускай ты всякую муру… – Тим нетерпеливо махнул рукой.

Боря кивнул.

– «Повинуясь воле лётчика, воздушный корабль будет летать над огромной Страной советов и разбрасывать с борта видимые и невидимые зёрна этой культуры – листовки, музыкальные звуки, смелые большевистские мысли…» Мм… это опять не по делу. Вот: «Ну и до чего же он громадный, если подойти к нему близко! Крылья, в которых размещены каюты, бензиновые баки, разные служебные помещения, – эти крылья широки, как улица. По крыльям могли бы двигаться свободно в два ряда автомобили».

Ого… Пашка раньше не видел больших аэропланов. Подумать – такая громадина… И это – полетит?!

– «А колёса… Они высотой в два метра. Резиновая покрышка их, туго накаченная, шириной почти в метр. Между колёсами можно поставить вместе с крыльями самолёт АНТ-1».

В это время аэроплан сделал широкий разворот у края поля и плавно затормозил у начала полосы, дрожащие кружки винтов стали чётко видны на фоне тёмного металла крыльев.

Тем временем солнце согнало с лётного поля остатки тумана. Неподалёку от «Максима Горького» стала видна группа людей и автомобилей.

Прошло три минуты.

Гул стал сильнее. Агитсамолёт дрогнул и покатился по полосе – сначала медленно, затем плавно ускоряя свой бег. Толпа пришла в движение, замахала руками, наперебой закричала приветствия – их было слышно даже на таком расстоянии, несмотря на шум лёгкого ветерка и гул моторов «Максима». Грянул невидимый отсюда оркестр. Самолёт одолел ещё пару сотен метров – казалось, бежит он не так уж быстро и ему нелегко будет оторвать тяжёлый корпус от земли, – но вот передние шасси поднялись над полосой, ещё небольшой пробег, и – «Горький» в воздухе!

– Ур-ра-а-а-а! – Тёма подбросил в высоту картуз.

– А-а-а-а! – на землю упала Тохина кепка. – По-мо-ги-те-е-е! – И вскоре за кепкой кубарем, ломая ветки, скатился её обладатель. Тут бы и шлёпнуться ему, во исполнение братнина пророчества, но в последний момент ловкий, как обезьяна, Антон уцепился за нижний сук и повис, раскачиваясь в метре от земли, испуганно глазея на товарищей.

Тим подскочил к брату, схватил его под мышки, резко поставил на землю и отточенным движением шлёпнул пониже спины.

– Убьёшься когда-нибудь, дурная голова!

Но Тоха уже забыл про собственный полёт. Он вырвался из рук Тима, подбежал к краю обрыва и стал подпрыгивать на месте, взмахивая руками и крича: «О-го-го-о-о-й! Ле-ти-и-ит!!!»

– Да, летит, – грустно повторил Борис.

«Максим Горький» достиг края аэродрома и пошёл на первый круг. Аэроплан почти скрылся в мареве вдали, одно время даже острые глаза Пашки потеряли его, но затем он вновь показался над полем. И – вот неожиданность! – справа и слева от гиганта стали чертить быстрые линии два шустрых истребителя.

– Из-за твоего полёта проглядели, как ястребки в воздух подымались! – сурово бросил брату Тим.

Но тот был на верху блаженства. На каждом маневре истребителей он прыгал и кричал своё «ура»:

– Ерунда, Тим, самое интересное не пропустили!! О-го-го-о-й! Ура-а-а!

«Максим Горький» слегка покачал крыльями, проплывая над серединой аэродрома. Истребители перестроились – поменялись местами: один поднялся выше гиганта и сместился вправо, другой нырнул вниз и ушёл влево. Всё это происходило синхронно. Затем ястребки отошли подальше от «Максима» и стали выполнять пилотажные фигуры.

Боря, разбиравшийся в их названиях, отрывисто комментировал:

– «Бочка»!.. «Пике»!.. Снова «бочка», «штопор»!

Самолётики ныряли вниз, крутились вокруг своей оси, взлетали в синеву. А «Максим» степенно плыл, неторопливо заходя на новые круги и только иногда покачивая крыльями, как бы говоря: озорничайте, малыши… а мы товарищи серьёзные!

Но Пашка позабыл про «Горького». Его вниманием целиком завладели зигзаги истребителей. Сначала он ошалело смотрел на все эти «бочки» и виражи, которые слились в головокружительный, совершенно не поддающийся объяснению танец. Но очень скоро в танце почувствовалась невыразимая словом, но ясная и непреложная логика. Поворот, взлёт, петля, снова поворот, – и Пашка будто чувствовал на расстоянии, как упруго сопротивляется воздушная масса крыльям при каждом маневре, несёт машину по плавной кривой – и невидимая сила поддерживает её в том единственно верном положении, что даёт устойчивость воздушному судну… Вот сейчас он накренится вправо – точно! Будет нырять – есть! Ему нужно разогнаться, чтобы пойти на петлю! А если притормозить? Нет, тогда не хватит запаса движения – как дважды два!..

Наконец один из истребителей, будто утомившись, отстал и пошёл на снижение. Пашка проводил его взглядом: вот он тихо ушёл за край аэродрома, вернулся на малой высоте, порхнул над полосой, легко коснулся земной поверхности колёсами, пробежал, остановился. Маленькая фигурка лётчика соскочила на землю. «Везёт!» – пробормотал Пашка и обернулся к товарищам.

А те следили за «Максимом». Очередной пролёт над аэродромом: от днища отделяется множество чёрных точек – рассыпается, кружится, медленно растворяется в воздухе. В Борькиной газете есть и об этом: «Напечатанные листы брошюруются, укладываются в кипы, широким веером летят с борта самолёта на землю. Листовки проникают в самые отдалённые уголки Советского Союза, обогащают трудящихся знаниями, помогают проводить в жизнь волю рабочего класса, исторические указания товарища Сталина и решения партии и правительства».

– Сейчас говорить начнёт, – сказал Борис.

«Снизу крыльев “Максима Горького” видны отверстия мощных рупоров громкоговорящей установки. Из рупора понесутся на землю мощные звуки речей, музыки. С тысячеметровой высоты звуки будут отчётливо слышны на площади в десять – двенадцать квадратных километров».

И действительно, после захода на пятый круг от самолёта понеслись громкие звуки репродуктора.

Но, то ли из-за расстояния, то ли из-за несовершенства техники, понять слова, доносившиеся с неба, было невозможно. Маловразумительное бурчание с изрядной хрипотцой продолжалось минуты две, затем речь сменилась музыкой, можно было разобрать мелодию «Интернационала». «Максим» снова ушёл на разворот и почти скрылся из глаз, но над полем по-прежнему стлался ровный тяжёлый гул.

– Борь, – Пашка очнулся после долгого молчания, – про лётчиков там есть, можешь почитать?

Борис кивнул:

– «К салону примыкает пилотская кабина. В неё мы входим через двухстворчатую дверь. По бокам стоят кресла, расположенные на такой высоте, что пилоту открывается хороший обзор вперёд и в стороны. Ряд приборов – циферблатов со стрелками, рычагов, выключателей – окружает лётчика, сюда сходятся все нити управления воздушным кораблём.

Но один из самых замечательных приборов на “Максиме Горьком” – это автопилот, прибор для автоматического самолётовождения. Он облегчает работу лётчика в пути.

Представьте, “Максим Горький” оторвался от Московского аэродрома. Пилот выровнял машину и положил курс на Ленинград. Он проверил моторы, включил автопилот. Он спокоен. У него есть время заняться другими приборами. Он может поговорить по телефону, написать записку. Автопилот настолько надёжен и точен, что лётчик может даже сойти со своего места».

Гул стал сильнее, «Максим» возвращался к аэродрому. Он несколько снизил скорость, но летел чуть выше, чем на предыдущих кругах. Истребитель также притормозил и следовал за «Горьким», не выполняя маневров.

Так они достигли середины лётного поля. Здесь истребитель резко увеличил скорость и нырнул в короткое пике под брюхо тяжеловеса, пронёсся в каких-нибудь метрах от фюзеляжа «Горького» и, оказавшись впереди, резко пошёл вверх.

– Папа говорил – сегодня может быть мёртвая петля рядом с «Максимом»! – крикнул Борис.

Действительно, ястребок продолжил вертикальный взлёт – вот он уже завис над своим огромным соседом вверх тормашками. Но, забравшись ввысь, истребитель, по-видимому, потерял необходимую для петли скорость. Вместо того чтобы описать полную окружность, он неловко накренился и, едва миновав верхнюю точку траектории, беспомощно опустил правое крыло и рухнул вниз – прямо на «Максима Горького»!

Они не сразу поняли, что произошло. Только Антошка издал что-то вроде: «Ой! Куда же он?», прочие ошалело смотрели на «Максима», приоткрыв рты.

Гигантский аэроплан выдержал первый удар. Один из центральных моторов, выбитый истребителем, чёрной точкой спикировал на землю. Сам истребитель застрял в огромном крыле, бесформенной грудой возвышаясь над фюзеляжем. «Максим» стал плавно снижаться – казалось, он сможет вынести даже эту страшную механическую рану.

– Скорее, скорее садись… – шептал Пашка. – Ты сможешь дотянуть…

Но петля оказалась мёртвой. Через три секунды после столкновения хвост застрявшего истребителя окончательно отломился и ударил «Максима» снова. Этот удар пришёлся по органам управления. «Горький» медленно завалился на крыло, перевернулся и начал распадаться на части. Бо́льшая часть фюзеляжа с остатками крыльев рухнула за деревьями. Через несколько секунд воздух качнулся от взрыва.

2.

Пашка стоял в алтаре и читал записки о здравии и о упокоении. Приближалась к концу воскресная всенощная, отец Иоанн начал поминовение для завтрашней литургии.

Перед глазами проходили имена, а мысли то и дело возвращались к последнему пике «Горького». Пашка всё ещё внутренне содрогался от взрыва, продолжавшего звучать в ушах. Воображение рисовало жуткие картины: накренившийся фюзеляж, людей, привставших с кресел и не могущих оторвать взгляд от иллюминаторов, кубарем крутящегося истребителя – виновника катастрофы. И землю – огромную землю, со страшной скоростью летящую навстречу «Максиму»…

Ребята стояли здесь же, рядом, и трудились над своими порциями записок и синодиков. Пашка оторвался от чтения и взглянул на пацанов: все – бледные как смерть, даже у Тёмы-«Пушкина» цвет лица не смуглый, а сероватый. У Бориса вид совершенно опустошённый, в подрагивающих руках – список пассажиров «Горького»: он съездил за ним домой, прежде чем пойти на службу. Отец Иоанн только что вынул частицы за погибших, после чего вернул бумагу Боре: