Грозовые раскаты. Повесть

Наступило отрочество, и участие в храмовом служении потеряло столь блестящие черты. Впрочем, дело было не в отрочестве. «Полномочный приходил, нету теперь горюшке ходу в алтарь», – сказала тогда мама, и Пашка вместо свечек и стихаря получил другое послушание – поломойную уборку после субботней службы, вместе с мамой. Когда никого уже не остаётся в полутёмном храме, никаких залётных «полномочных» и «стукачей». Года три – а не больше ли? – Пашка тёр полы под маминым руководством. «Трём-потрём – душе спасенье, работкой душу пообчистишь… на церкву трудишься», – успокаивала «горюшку» Нина Петровна, когда Пашка хныкал (случалось такое в старо время), выжимая тряпку над огромным ведром. Но поломойки ему было всё же маловато.

В прошлом Рождественском посту, после очередного мытья пола, Пашка направился на клирос, где старенькая псаломщица Пелагея Михална ворочала огромные книги в потёртых кожаных переплётах – старинные тома с причудливыми виньетками и бледной вязью славянских букв. Приблизившись к бабушке Пелагее, он несмело прикоснулся ладонью к переплёту Минеи и спросил:

– А можно?

– Что – можно?

– Книгу. Посмотреть… – добавил он шёпотом.

– Смотри.

Пашка водил пальцем по жёлтой бумаге с полустёртыми буквами:

– «Е-же от ве-ка у-та-ен-но-е и а-нге-лом не-све-до-мо-е та-и-нство…» – Ура, медленно, но получалось! Часть слов была скрыта титлами – но Пашка на ходу сообразил, что это просто сокращения знакомых, не раз слышанных на службе, слов.

Пелагея Михална пододвинула книгу поближе и зажгла ещё одну свечу. Строгие глаза её за толстыми стёклами очков, казалось, стали мягче. Когда Пашка завяз в слове «благосеннолиственный», бабушка Пелагея проговорила мудрёное прилагательное по слогам и кивком пригласила сделать это Пашку. С трудом прочитав какие-то «ипакои» и «степенны», он добрался до воскресного канона.

– Одолел, – оценила строгая учительница первый Пашкин успех. – Чаще читай, сам службу будешь править.

Чаще смотреть в кожаные книги в Рязани не пришлось. Через несколько дней последовал вызов мамы в милицию и серьёзный разговор «по душам». Путь Пашке – не только на клирос, но и к любой работе по храму, пускай самой чёрной, – оказался строго-настрого заказан. Ему было грустно, хотя и не так, как Нине Петровне – та переживала конец Пашкиной службы тяжело. Он понимал почему – но здесь у них с мамой имелись кое-какие разногласия…

Теперь всё это – уже в прошлом.

Переезд в столицу открыл Пашке новые пути-дороги в церковном служении. В храме «у Академии» он наряду с прочей братвой мог загрузиться самой разной – даже «чистой» (не тряпки-вёдра!) – певческо-читальной работой: и канонами, и часами, и многим другим. Читай, пой – на здоровье. Если есть охота.

У Пашки охота была.

Но одного желания, конечно, мало. Славянский язык – это не фунт изюма. Язык-то вроде родной, да только мало что у тебя выйдет, если прямо на службе попытаться из бледных «ятей», «ижиц» и прочих предтеч современных русских букв слепить самое настоящее богослужебное слово. А если оно длинное? А если с титлом?

В общем, Пашка нуждался в тренировках. А они – «Академия» не переставала удивлять! – оказывается, давно проводились для подрастающих отроков. Примерно раз в неделю отец Иоанн устраивал нелегальные занятия, или, как говорил священник, «курс молодого бурсака». Первый урок батюшка провёл дня через два после присоединения Пашки к чердачной четвёрке.

…В полутьме старой ризницы, теперь опустевшей от некогда богатого хозяйства: шитых бисером и серебряной нитью облачений, икон и окладов, запасных подсвечников – Тим сказал, всё было реквизировано при первом закрытии, – зажгли две свечи. Ребята придвинулись ближе к огням. На старый высокий табурет положили несколько принесённых с клироса книг в потёртом кожаном переплёте: Часослов, Октоих, Псалтирь, Минею.

Сначала текст разбирал священник. Голос отца Иоанна старательно выписывал славянские кружева:

– «Исчезоша яко дым дние мои, и кости моя яко сушило сосхошася…» Друзья, что за «сушило»? – Священник поднял глаза над книгой.

– Хворост это, батюшка, – ответил Тёма.

– Правильно. А почему кости – как «сушило сосхошася»?

– Ну… Кости стали сухими, тонкими – как хворост.

– Верно. Этими словами автор говорит об истощении – может быть, не только своего тела, но и души… Дальше: «Уязвен бых яко трава, и изсше сердце мое, яко забых снести хлеб мой». Если в переводе, то: «Я был подсечён, как трава, и иссохло сердце моё, так что забыл я съесть мой хлеб». Возьмём самое начало предложения: всего три слова – «подсечён, как трава», а сказано о многом: до сего момента – судя по всему, неприятного и даже страшного – жизнь псалмопевца была вольной, спокойной – как у травы в поле; теперь течение жизни прервано; и наконец произошло это насильственным путём, причём неожиданно для автора… Всё понятно в этом стихе? – Кивки.

Пашке сразу же стало ясно, что четвёрка освоила церковнославянский язык на приличном уровне – значительно более высоком, чем уровень его собственных познаний. Пожалуй, подготовиться к очередному уроку будет не так-то просто, если хочешь понимать, о чём идёт речь. Требовалось срочно догонять ребят. На самом уроке Пашка постарался больше запомнить на ходу, а дома решил не шутя разобраться со всеми этими «иже», «еже» и «не суть». Что ни говори, но и в приличном коллективе обидно болтаться в хвосте.

Наутро последовала практика – Пашка пономарил вместе с остальной четвёркой на будничной службе в «академическом» храме. Хотя, если говорить точно, один из пятерых – дозорный – напрямую в службе не участвовал, а выполнял другую работу – курсировал по окрестным переулкам. Обязанностью дозорного было выяснить, нет ли на подходе непрошеных гостей. Если всё спокойно, то – добро: братии можно стоять в алтаре и помогать священнику – читать записки, следить за кадилом и т. п. Если же к храму движется подозрительный человек – тревога: пятёрке необходимо срочно покинуть алтарь. На этот раз в дозоре работали двое – сначала Тёмыч, затем Тим. Тревоги не случилось, утреня с литургией прошли без происшествий.

Пашка прочитал свои синодики и дважды выносил аналой: сначала на паремиях, затем на Евангелии. Тим басил на клиросе, периодически возвращаясь в алтарь. Борька читал. Тоха следил за свечами.

В течение службы ребята молчали – храм есть храм, разговоры – только по делу. Тем не менее Пашка именно здесь, на первом своём будничном богослужении, узнал довольно много про каждого нового товарища, хотя знания эти он получил практически без слов.

Антоха был созерцатель. Стоя в алтаре с кипой записок или в храме около подсвечника, он мог улететь мыслями – наверное, куда-то очень далеко: Тохины бездонные синие глаза взирали на кадильный дым или строгие фигуры в иконостасе, в то время как старший брат теребил его за рукав и возмущённо шептал: «Все записки прочитал?» – либо собирал под ноль сгоревшие огарки с Антошкиного подсвечника. Где бродили Тохины мысли? В конце часов отец Иоанн остановил Тима, совсем задёргавшего брата дисциплинарными замечаниями: «Да, скорее всего, Антоша ворон считает. Но, может, мы не правы – вдруг из него отшельник-преподобный выйдет? Пока есть возможность, пусть в храме перед Богом предстоит – без суеты, в тишине. Как умеет…» Тим пробурчал что-то про себя и отобрал у голубоглазого «отшельника» непрочитанную кипу записок: живые-мёртвые поминания ждут, а не хлопанья ушами.

Сам Тимофей, внешне почти копия Антона (только на голову выше), мечтать, по-видимому, не любил – по крайней мере, в церкви. Во время службы Тим успел сделать десяток дел. Раскидать всем записки поровну, раздуть огонь для кадила, подсунуть крупинку драгоценного ладана (шепнув Пашке на лету: «Бывшие купцы поставляют – из старых запасов»), вынести аналой, прочитать «блаженны» и опять заняться алтарём, не забыть про дозор, – всё выполнено вовремя и без суеты. В этом действительно был Тим: собранный, целеустремлённый. И – горячий, хотя Тимов огонь тлел под бесстрастной и внешне суровой оболочкой.

Кстати, насчёт огня: у Тимофея, пожалуй, имелся двойник – Артём. Немногословный, но очень быстрый человек. Тёмка, наверное, не мог похвастаться таким же, как у Тима, знанием службы или алтарных премудростей. Пожалуй, он больше тяготел к простым физическим упражнениям. Например, выбить алтарные половики – разве сложное занятие? Ага, совсем нет. Но когда после литургии Тёма на заднем дворе лупил по этим самым коврикам палкой, Пашке казалось – это не хуже, чем мушкетёрское фехтование из старого немого фильма, случайно завезённого в Рязань и оставившего в Пашкиной памяти неизгладимый след. Действительно, Тёмка рисовал в воздухе своей «шпагой» не хуже тех чудных французов.

Ну, а про Борьку что говорить… профессор! Он и в храме казался профессором, даром что ростом ненамного выше подсвечника. Сегодня Борис читал шестой час, а затем Апостол. Здорово – хоть и тихо, но – очень здорово. (Даже академические корифеи-старики, как не раз слышал потом Пашка, не могли не признать этот факт. Правда, подобно настоящим профессорам, Борька с завидным постоянством умудрялся что-то напутать. Но все в храме, похоже, к этому привыкли, а отец Иоанн просто «не замечал».)

2.

Служба отошла, понеслись другие дела. Лапта, футбол, городки, казаки-разбойники, прятки, стрельба, «корова», бабки, обручи… В Рязани тоже всё это было. Но в последние полгода – без друзей. А значит, считай, что и не было.

Начали с малознакомой для Пашки «индейской войны».

В первом бою они с Тимом были «стрелками», Тёма-Тоха-Боря – «бегунами» (с одним маленьким луком на троих – пацаны называли его «открывашкой»).

– Свеча! – крикнул Тимофей, показывая на стрелу-иголочку с чёрным оперением, вертикально взмывшую где-то за храмом.

Ага, ясно: этой свечкой противники-«бегуны» открыли новую мишень – теперь Пашке с Тимом нужно лететь к ней на всех парах, чтобы успеть настрелять на тамошнем рубеже как можно больше очков.

– Тим, это вторая, у Аристарха?!

– Не, третья!! За Васильичем! – Тим пробежал переулок, толкнул доску в заборе, на вид вполне прилично прибитую, – доска отодвинулась, открывая заросли чертополоха.

Пашка нырнул в прореху вслед за Тимофеем. Ещё забор – здесь просто дыра, следующий – тут пришлось перемахнуть, и Пашка пропорол штанину.

Ура! Огневой рубеж. Стрелы лежат в кустах, наготове. Долбим по мишени!

Пятёрка – Тим, четвёрка – Пашка. Девятка – Тим, «яблочко» – Пашка! Сколько у них ещё – секунды три, не больше?! На один выстрел хватит! Восьмёрка у Пашки, у Тима – девять!

В это время справа от мишени зашевелился куст смородины, из него выпорхнула в небо новая свеча-стрелка с красным оперением. Рубеж закрыт!

Теперь – внимание! «Бегуны» сейчас полетели открывать другую мишень – передавая лук-«открывашку» друг другу, чтобы сбить «стрелков» со следа. Пашка с Тимом не должны покидать стрельбище в течение десяти секунд, они могут только следить, сидя верхом на заборе, – куда движутся макушки «врагов». А они, понятное дело, растекаются в разные концы посёлка – поди догадайся, у кого из них «открывашка» и какая мишень будет следующей!

– Девять, восемь… – принялся считать Тимофей. За смородиной мелькнула тень, закачался забор. – Небось, на северный конец побежал – Тёмка, кудри его! – семь, шесть – ну, либо за храм, на этот край… ты Бориску не видел?

– Нет.

– Пять, четыре, три… Чует моё сердце, Тёмыч «открывашку» Борьке передал. Два, один. Погнали!..

Но Тим не угадал. Тёма передал лук, только не Борису, а Тохе. Антон отсиделся в кустах и открыл соседнюю мишень, на участке старосты Григория Васильевича, в то время как Пашка с Тимом почём зря гоняли Борьку и Тёму по дальним концам посёлка.

Третью мишень вычислили верно и настучали пятьдесят очков на двоих.

…После шестого или седьмого забега Тим свистнул: хорош!

Пятёрка стянулась к перекрёстку Цветочного и Садовой. Вразвалочку зашагали к длинному дому, за припасённой буханкой. Впятером на чердак не полезли: там сейчас жарища! Тим сгонял наверх за хлебом («Жуть, пекло!»), заодно захватил старый котелок. Тёмка принёс в нём воды с колонки. Посидели в тени забора, пожевали. Знойный воздух стоял неподвижно, за заборами – тишина. Окрестные переулки и дворы будто вымерли – ни звука, ни голоса. Ещё повалялись в траве, доели хлебушек.

Пашка вытер пот, катившийся со лба. Ух! Каждый участок, не говоря об улицах и переулках, сегодня пройден раза по три как минимум. И, несмотря на чехарду впечатлений – надо ведь о войне думать, а не глазеть по сторонам, когда ноги бегут по боевым тропам, – посёлок в целом уже неплохо уложился в Пашкиной голове. Конечно, до старожилов вроде Тима далеко, но после войны он больше не путался между похожими друг на друга задворками высоких дач вроде Аристарховой, а крепкие избушки с Садовой обрели свои собственные лица – Пашка теперь узнавал их с одного быстрого взгляда. Хуже обстояло дело с заборами – все на одно лицо! – но это, конечно, дело наживное; а несколько укромных лазов и неплохих засад он успел запомнить.

Все «готовы»?! Все, даже Тёмка.

Двинули на Крайний пруд, купаться.

Здорово было пикировать со Старых мостков – длинных полусгнивших досок, положенных на древние лиственничные сваи, – в тёмную прохладную глубину, казалось, лишённую дна, и тихо скользить под зеркальной поверхностью, слыша сквозь толщу воды далёкий гвалт малышни и всплески других ныряльщиков. После третьего прыжка Тим с Пашкой и Борей поплыли к ближайшему острову, где росли тёмные мохнатые ели и свисали над лагунами купы старых плакучих ив. Выбравшись на сушу, уселись на старые коряги и молча созерцали оживлённый берег напротив. Сидеть пришлось недолго: из чащи вылетели стайки комаров, наполнив воздух кровожадным звоном. Пробовали отмахиваться прутиками тальника или пучками травы. Сначала это помогало – но вскоре из-под тёмных еловых лап на берег начали прибывать новые эскадроны комариного войска, чтобы атаковать покрытые гусиной кожей тела. Пашка с товарищами вскочили и побежали к длинному мостику, выдающемуся метра на два от берега. Разбежавшись по скользкой доске, один за другим вновь оказались в воде – и косой цепочкой: Тимофей, Пашка, Борис – поплыли к парковому причалу, около которого на мелководье Тёма с Антохой гонялись за мальками. Потом вся компания сохла на досках, болтая о том о сём, пока солнце окончательно не разморило нагретые головы. Нехотя поднявшись с мостков, побрели в посёлок, к длинному дому.

Чердак встретил жарой и духотой. Тим распахнул три окна со стороны пруда – здесь опасаться было некого, Борис осторожно приоткрыл одну створку с улицы. Сквозняк вынес пыль и немного приглушил жар.

Все разлеглись на полу в теньке.

– Завтра куда? – нарушил тишину Тёмка. – Я за войну.

– И я, – отозвался Тим.

– И я, – поддакнул Антон.

– Я тоже, – кивнул Борис.

– И я, – подвёл итог опросу Пашка.

– В футбик давно не играли. – Тёма приподнялся на локте и посмотрел в угол – там валялся сдутый мяч. – Дубровские звали. Мне Руся сказал.

– Звали… – покосился Тим. – Им бы только махаться, а не мячик пинать.

– На той неделе поляки придут, – будто не слыша, продолжал Артём. – Десять на десять, если мы в деле.

Тим вздохнул:

– Придётся топать.

– Не хочешь, что ль?

– Да не, порядок.

Борис встал и отправился к высокому табурету у окна.

– Пацаны, «Бульбу» или «Робин Гуда»?

Пашке было всё равно. Вернее сказать, всё равно хорошо – что бы ни слушать, когда ты лежишь на прогретых досках старого чердака, вокруг – братва, а за окном – летнее небо. Народ высказался за «Бульбу». Борька начал откуда-то с середины. Пашка вскоре провалился в сон, и всё смешалось – Тарас ехал на войну по пыльной дороге, Тоха летел на самолёте-истребителе, рядом гудел бомбардировщик ТБ-3, а сам Пашка парил чуть ниже Тохи и «тэбэшки» – неизвестно на чём, может, на планере.

3.

Этой ночью посёлок заволокло тучами, утро встретило Пашку серостью и косыми струями за окном. Одно хорошо – поливать огород не надо! Мама ушла спозаранку на работу, тётя Таня тоже. Скучновато одному в пустом доме. Пашка выудил с маминой полки старую Псалтирь.

Что они там разбирали в прошлый раз?

Пашка полчаса сидел, закусив нижнюю губу, над книгой. 101-й псалом готов. 102-й – легкота! 103-й – тоже легкота, хотя отец Иоанн сказал, что для него и полгода занятий мало. Может, и мало, ему виднее… хотя сызмальства слышано всё по тыщу раз: «на горях станут воды» да «посреде гор пройдут воды»… сплошные воды, а в конце «змий, егоже создал еси ругатися ему». А и правда, непонятно, зачем «ругатися», надо спросить.

Пашка прожевал гречку, не подогревая – какая разница, всё равно в животе остынет! – и подался на крыльцо. Дождик сеял мелко и нудно, небо обложило со всех сторон. За воротами проехал грузовик, обдав брызгами забор.

Пашка накрылся куском старой мешковины, выбежал за калитку и поскакал к длинному дому. На место он прибыл одновременно с Борькой. Тот двигался с другой стороны, с остановки трамвая, и нёс увесистый свёрток в клеёнчатой сумке.

– Здоров, Борь!

– Привет!

Обычные меры предосторожности: обозреть улицу, не шуметь железом, закрыть ставню.

В длинном доме сегодня было сумрачно и сыро. Немудрено! Со всяких дыр налилось порядком, даже в коридор откуда-то просочилась струйка. Поднялись на второй этаж. Здесь суше и тише.

– Борь!

– А…

– Это чей дом был?

– Князя. Нащокина.

– Да ну! Князя?! А где он сейчас?

– Говорят, в Париже. Ночным таксистом работает.

Пашка присвистнул: поди ж ты!

– А может, и врут всё.

Проделав фокус с лестницей, забрались на чердак. Пока никого. Ан нет – кто-то топает! Через пару минут возникли Кондратьичи – Тоха и Тим, спустя четверть часа – Тёмыч.

Борька распаковал свой груз.

– Про индейцев? – спросил Тоха.

Борькин кивок: нет.

– «Вокруг света»?

Тёма: нет.

– Про челюскинцев? – Пашка.

– Горячо.

– Новые самолёты? – Тим.

– Ещё горячее.

Куда уж горячее?

Тимофей хмыкнул:

– Сдаюсь.

Борис развернул лист, сложенный вчетверо.

– Пацаны, только не болтать. Государственная тайна.

Никто не улыбнулся: Борька такими делами не шутит.

– Вот. – Борис расправил чертёж и пододвинул к свету. – Здесь самое главное – «механизм перекоса».

Все молча уставились на картинку. В середине – толстый штырь, на котором наверчена куча деталей: какие-то круги, шайбы, палки, кривые муфты. Сверху штыря три огрызка – крыльев или лопастей, судя по сечению.

– Борька, не томи, – наконец изрёк Тимофей. – Хоть убей, не пойму, что за штуковина.

– Папа переходит в новый отдел ЦАГИ. Его создали для разработки – помните, до Пашки ещё говорили? – аппаратов с горизонтальным винтом.

– Хеликоптеров? – подсказал Тёма.

– Ага.

– Сергей Александрович ведь «тэбэшками» занимался? – спросил Тим.

Борис кивнул:

– Да, тяжёлыми. Разными. В том числе «Максимом Горьким». Кстати… ну ладно, про это потом. А вот сейчас перебрасывают на хеликоптеры. Папа сказал, поставили срочную задачу: вырваться на этом направлении вперёд, догнать и опередить иностранцев. Нужно усиливать конструкторскую группу. Он говорит – обидно, что приходится догонять. Ведь самый важный механизм хеликоптера изобрёл русский инженер – Борис Николаевич Юрьев. Ещё в тысяча девятьсот одиннадцатом году.

– Вот эту раскоряку? – Антон ткнул пальцем в чертёж.

– Да.

Пашка обошёл рисунок по кругу. Может, так станет понятнее? Нет, груда железок, и всё.

– Давай, Борь, толкуй… – Пашка показал на огрызки. – Это что, лопасти?

– Лопасти. Вот смотрите… Пускай, построили мы фюзеляж – раз! Поместили внутрь мотор – два! Присоединили к нему большой горизонтальный винт – три! Если винт будет быстро вращаться, а лопасти установим под углом, как крылья аэроплана, на аппарат станет действовать подъёмная сила. То есть хеликоптер – что?

– Поднимется, – сказал Тим.

– Да! Тогда чего не хватает?

– А чего ещё? Главное, подняться, а дальше – лети! – пожал плечами Тёмка.

– Куда лети-то? В этом всё дело. Нужно, чтобы аппарат был… – Борька стал загибать пальцы, – а) управляемым, б) устойчивым – чтобы его не мотало из стороны в сторону. Для устойчивости можно сделать дополнительный винт, в вертикальной плоскости – вот так.

Борис схематично начертил на тетрадном листе фюзеляж с крылышками, большой винт сверху и на хвосте – маленький дополнительный винт.

– Но для управляемого движения на хорошей скорости надо заставить работать основной винт. Вот для этого и нужен «механизм перекоса».

Боря отложил свой рисунок в сторону и вернулся к первому чертежу.

– При чём тут «перекос»? – спросил Пашка.

Борис кивнул: сейчас будет ясно.

– От чего зависит величина подъёмной силы?

– От мотора, – ответил Тёма.

– Ещё?

Все пожали плечами.

– От угла наклона крыла. Если одна лопасть винта повёрнута на один угол, а вторая – на другой, каждая лопасть будет тянуть аппарат с разной силой. Смотрите… – Боря отметил одну из точек на окружности, описанной вокруг вала основного винта. – В этой точке (назовём её М) сейчас – лопасть А, с самым маленьким углом установки. Действует небольшая подъёмная сила. Теперь до точки М дошла лопасть Б, с бо́льшим углом. Подъёмная сила в точке М увеличилась. А теперь сюда приехала лопасть В, с самым большим углом. Подъёмная сила стала максимальной.

«Ну и что?» – Пашка по-прежнему не понимал.

– Борь, так это ведь в твоей точке М она стала самой большой. А тут, – он показал место на окружности, куда уехала лопасть А, – сила стала, наоборот, маленькой. Получается, что лопасть В в любой точке круга тянет вверх сильнее, лопасть А – слабее, и винт…

– Болтает! – заключил Борис.

– Ну, и что? – Пашка по-прежнему не понимал.

– Представь, что здесь, – Боря показал на точку М, – мы поворачиваем каждую(!) лопасть на максимальный угол. А здесь, – он ткнул в противоположную часть окружности, – наоборот, угол делаем наименьшим. Тогда…

– …тогда тот край, где точка М, всё время поднимается быстрее, – сообразил Тим. – Противоположный край, наоборот, отстаёт. Значит, вся машина кренится и…

– …летит в горизонтальном направлении, – закончил Боря. – Нужно в правильном месте загибать углы лопастей, и хеликоптер полетит куда нужно. Этим «загибанием» заправляет он – механизм перекоса. – Борис вновь показал на раскоряку с принесённого чертежа.

Ух ты… Ух ты!!! Пашка ещё не совсем понял все подробности – но идею схватил, почуял, как это здорово. Хотя, наверное, жуть как сложно.

– Быстро крутится-то. Попробуй углы менять на ходу. Да чтобы в лад, да на правильный угол.

– Да. – Борис кивнул. – На самом деле очень сложно. Сейчас папа работает над новым вариантом «перекоса», а вскоре они присоединят мощный мотор. И будут обкатывать другой фюзеляж.

Все обступили Борьку и наперебой тыкали пальцами в разные части листа с «перекосом».

«А эти штыри зачем? Тут подшипник, что ль? Кольцо-то не съедет на ходу, а?!» Борис терпеливо разъяснял, для чего служит каждая деталь механизма. Вскоре стало понятно, как он работает, даже в подробностях.

– Чего сложного-то? – фыркнул Тёмка. – Айда сварганим из лома? Кой-чего у Васильича подправим аль у батюшки!

Борис замотал головой:

– Ребят, даже не пытайтесь. Нужен особый металл – раз! Точность формы – два, только заводская расточка годится… Ну, и даже если мы его соберём, дальше что?

– Мотора нет, – сказал Пашка.

– Мотора нет, – подтвердил Борис. – А если б и был. До революции Юрьев не сделал настоящий хеликоптер из-за слабости тогдашних моторов. Нужен новый двигатель – мощный, но не тяжёлый. Тогда машина сможет летать как следует.

– И во дворе сядет? – кивнул Тоха на заросший участок.

– Запросто.

Ух ты…

Разобрали пожелтевшие газеты и на полях принялись рисовать хеликоптеры. Пашка тоже взял огрызок карандаша. Как будет летать этакое чудо? Если винт перекошен, то… получается, задравши хвост?! Видать, так. Он старательно вырисовывал веретенообразную, как подлодка Жюля Верна, кабину, режущую воздух над пиками ёлок: большой винт направлен под углом к земле, сзади жужжит второй винт, а за стёклами сидит лётчик и смотрит – вперёд и вниз. А что, даже удобно! Впереди высматривает дорогу и замечает препятствия, а на земле – ведёт разведку. А если пулемёт поставить или бомбы прикрутить?! Тогда винтокрылая машина завоюет не хуже ТБ-3, а то и получше! Борька ведь сказал, что хеликоптер запросто сможет зависать в воздухе, при необходимости – двигаться очень медленно, а значит, точно-точно заходить на цель. Туго придётся врагам от этого винтолёта!

Тим тоже рисовал хеликоптер, только не с цельным фюзеляжем, а такой, как Борька показал на фотографии с лётчиком Черёмухиным. У Тимофея вышел длинный остроносый аппарат с частоколом планок и четырьмя винтами: Тим разместил на конструкции не один дополнительный винт, а целых три, «для надёжности» – Борька сказал, что иногда так тоже делают.