Грозовые раскаты. Повесть

В красном углу на новенькой полке, изделии того же Григория Васильевича, сверкала вычищенным окладом семейная реликвия, Казанская. В праздники и по воскресеньям мама наливала масло в плошку, у иконы загорался огонёк. Пашка лежал по вечерам в темноте, и ему казалось, что они по-прежнему в своём посадском домике – во всём свете виден только лик Божией Матери, вокруг мрак, а за окном качаются кусты сирени и шумит в овраге далёкий ручей. Но вскоре раздавался совсем не посадский звук: на повороте скрежетали рельсы под колёсами трамвая, и динькал его резкий звонок. Пашка вспоминал, что до посада далеко, но это не вызывало грустных дум. Наоборот, какие-то неясные новые надежды волновали сердце, и он улыбался, засыпая на своём жёстком ложе.

Вставал Пашка рано. Читал молитвы, потом, стараясь не шуметь и не будить мать, выскальзывал в общие сени, одевал старые башмаки и – за дверь. Окрестности манили своей неизвестностью. С севера и с запада дачный посёлок граничил с огромным парком, рядом с которым, по слухам, был большой пруд. Со стороны центра начинался лесок поменьше, его Пашка мельком разглядел, когда они ехали с вокзала на трамвае. На востоке за слободкой проходило широкое шоссе, а дальше угадывался другой пригород.

Изучать здешний мир Пашка решил с посёлка. От храма расходилось три улицы. Самая большая, Академическая, казалась самой необычной, и Пашка начал с неё – прямо на следующий день после приезда.

Улица утопала в садах. Здесь находились большие старые усадьбы, «дачи». Сквозь лёгкие решетчатые изгороди просматривались утоптанные дорожки, серые ветхие беседки, и всюду – огромные старые деревья, из-за которых выглядывали дома с остроконечными крышами и непривычно большими окнами.

В одном таком доме за роскошными кустами сирени была видна часть открытой веранды, на которой в старом ободранном кресле сидел седобородый старичок в чёрной бархатной шапочке и читал толстую книгу в массивном кожаном переплёте. Рядом, на втором ободранном кресле, расположился очень важный персидский кот. У кота была широкая морда и такие узкие глаза-щёлки, что казалось совершенно невозможным определить, спит он или бодрствует. Наверняка кот прекрасно умел пользоваться этим обстоятельством, такой у него был хитрый и одновременно солидный вид. Время от времени старичок начинал бормотать вслух – вероятно, особенно ценные для него строки из прочитанного, и до Пашки доносились странные слова на незнакомом языке: что-то вроде «кордис», «синистер» и какой-то «абдоминалис». Слова звучали как заклинания – красивые, длинные и очень звучные: Пашка, припав к изгороди, стоял как заворожённый. Но старичок сердито глянул поверх забора, взглядом изгоняя непрошеного соглядатая из своих владений. Пришлось удалиться. Кот насмешливо мурлыкнул (ага, не спал, значит!), и Пашка тихонько погрозил ему кулаком.

Дальше шёл заброшенный участок, на котором располагался, наверное, самый большой из окрестных особняков. Поблёкшие, зелёные когда-то, стены тянулись на добрых двадцать пять – тридцать метров. Ряд одинаковых, кое-где побитых, окон первого этажа утопал в разросшейся крапиве. Второй этаж имел даже балкон, который покоился на витых чугунных колоннах. Пол балкона, как это было видно даже с улицы, во многих местах провалился, а под перилами изогнутые столбики там и сям выпали из своих гнёзд и висели на ржавых скобах, угрожая головам незваных посетителей. Дом был мрачен даже в это по-праздничному ясное и солнечное утро, и Пашка хотел поспешить дальше. Но вдруг в окне второго этажа мелькнула лёгкая тень, и как будто послышался высокий мальчишеский голос, приглушённый оконным стеклом. Пашка замер и стал ждать. Интересно, заметили его из дома? Прошло пять минут, всё было тихо. «Показалось», – сказал себе Пашка и побежал дальше.

За длинным домом располагался пустырь, заросший крапивой и лебедой. Несмотря на начало лета, трава уже стояла стеной. Среди молодых стеблей слышалось кудахтанье и шорох: чьи-то куры облюбовали эту поляну.

Для разнообразия Пашка решил выйти на Садовую, для чего свернул в узкий и длинный переулок, соединявший её с Академической. Пробежавшись по переулку, он выскочил на небольшой поселковый перекрёсток. Здесь всё походило на деревню: избушки, куры, завалинки. Дома стояли теснее, вместо штакетника тянулись серые тесовые заборы: на участки даже не заглянуть. Пашка промчался мимо трёх похожих друг на друга домиков и хотел уже повернуть обратно, как увидел, что дальше глухой забор обрывается и начинается низкая шаткая изгородь, которую окутал своими цепкими побегами шиповник.

В глубине виднелся небольшой деревенский дом с тремя окошками, украшенными простой резьбой. У стены сидел годовалый карапуз и ревел во всё горло, показывая улице беззубый рот. Рядом с карапузом молодая высокая женщина стирала бельё в большом тазу. Девочка лет шести со светлыми кудрями деловито складывала прополосканное бельё в таз поменьше. Гора одежды возвышалась рядом, на скамье. Не переставая стирать, женщина время от времени примирительно обращалась к малышу: «Федя, Федя, а мы не будем плакать… Вот сейчас гулять пойдём, а слёзки вытрем, а котика погладим…» Карапуз постепенно снижал громкость, но сразу сдаваться не собирался. Женщина сменила воду и занялась полосканием. Пашка подошёл к калитке. Федя поревел для приличия ещё минуты две, засунул палец в рот и уставился на Пашку. Чужой мальчик, большой… Не заплакать ли опять – страшновато ведь. Но Пашка не смотрел на карапуза. За домом, во внутреннем дворике он услышал звук, который вызвал в памяти совсем другие места. Дед Никола, Волга, тихие закаты на берегу реки… Как давно это было! И треугольник хлопающего на ветру паруса дедовского ялика.

Но ошибки быть не могло – за домиком действительно хлопал парус. Пашка прирос к забору. Женщина подняла глаза на мальчика. Взгляд был настороженный, но не злой. Она вновь занялась стиркой, негромко сказала: «Настенька, наверное, хватит уже», а через минуту опять посмотрела на мальчика.

– Ты ведь с мамой вчера приехал к тёте, верно?

– В-верно.

– Заходи. – Женщина выплеснула остатки воды в сторону, опрокинула таз и прокричала кому-то за забор: – К нам гости, Ваня! – И опять Пашке: – Заходи, не бойся. Там наш отец игрушку мастерит. Для таких же ребят, как ты.

Пашка не заставил себя ждать. На внутреннем дворе вчерашний отец Иоанн, по пояс голый, возился с парусной лодкой. На двух тяжёлых колодах покоилась короткая и широкая шлюпка вместимостью человек на пять. Корпус пах смолой, перемычки-сиденья поблёскивали зелёной краской, новый мачтовый брус поднимался почти до крыши домика. Священник ладил верх паруса, забравшись на вынесенный на середину двора верстак.

– Маруся, это же Павлик, наш новый прихожанин? Точно. Здравствуй, очень рад… Дружище, а ты ведь очень кстати, я один никак не совладаю с этим парусом. Можешь помочь, подержать гик?..

Пашка бросился к длинной палке, к которой крепился парус. Один конец гика был привязан к мачте, другой взял Пашка. Усилие, чуть-чуть нажать, и – палка больше не мотается из стороны в сторону. Отец Иоанн, довольно кряхтя где-то там наверху, видимо, заканчивал прилаживать реек к мачте. Скоро он спрыгнул на землю и вытер пот со лба.

– Вовремя ты. Теперь хоть посмотреть можно, как вся эта конструкция выглядит в сборе.

Пашка кивнул. Конструкция ему очень нравилась. Отец Иоанн тоже поглядывал на своё детище с удовольствием.

– Мечта. Ещё с детства. А теперь вот, глядишь, и на воду спустим.

– А где спустите?

– Не «спустите». А «спустим». Не против?

Пашка был совсем не против. Он кивнул и благодарно взглянул на батюшку.

– Пока что на пруду, около Академии. А там посмотрим. Может, Бог даст, и подальше сплаваем.

– Ва-ня-а-а! – раздался голос матушки. – Веди гостя чай пить!

– Точно, капитан. Пошли, чайку хлебнём.

Пашка опять не возражал. Жизнь на новом месте неожиданно блеснула новыми, тёплыми красками.

Пока пили чай с чёрными сухариками и сушёной малиной, Пашка поведал о прежнем своём житье-бытье в посаде около Рязанского кремля. Рассказывать, на его взгляд, было нечего, но хозяева видимо заинтересовались повествованием, и он потихоньку разговорился. Вспомнил даже о давних временах и папкиных скитаниях и загулах (отец пропал в очередной поездке за «копеечкой» в голодный год: Пашке было пять лет).

Иной раз к горлу подступал комок – это когда приходило на память что-нибудь вроде ареста Нины Петровны. Тогда маму, по наводке соседей, двое суток продержали в тюрьме за её «черносотенную» деятельность – она мыла полы в храме и иногда помогала священнику по хозяйству. Сделано это было для острастки – «попужать», как доверительно потом сообщил знакомый участковый. Пашка со вздохом сообщил, что подобные угрозы неплохо действовали на некоторых других «труждающих» из рязанского прихода, но: «мамка у меня не такая!» – прибавил он с гордостью и смахнул непрошеную слезинку.

А то вдруг вспоминалось смешное:

– Был я, батюшка, у деда в деревне. Хорошо там: Волга – купайся сколько хочешь, рыбы много. Вокруг – поля, сосновый лес. Я туда несколько раз ездил, на всё лето.

…В тот август, когда Пашка уже собирался домой (со дня на день должна была случиться подходящая оказия), в село нагрянул чрезвычайный продовольственный отряд.

Деревенские старики только пожимали плечами: такого безобразия не видали с самой Гражданской войны.

Продотрядовцы заняли лучшую избу, Ивана Кузьмичева, прошли по деревне и дали задание всем поселянам: сколько чего надо сдавать «для гусударства»:

– Помогайте городу! Неурожай, страна требует продовольствия!

С каждого двора – столько-то зерна, столько-то яиц и кур.

Мужички пробовали было возражать:

– Как вы яйца повезёте, протухнут в дороге!

– Не ваше дело, тащите, – ответили приезжие товарищи. И покрутили в воздухе револьвером.

Мужики покряхтели, пособирали, у кого что нашлось – принесли. Не сколько по заданию продотрядовскому надо, но всё-таки немало.

А упрямый Пашкин дед Никола своё заладил: ни яичка, говорит, нехристям не дам. Ни цыплёнка, ни полкурочки.

Когда «ироды» въезжали в деревню, дед только усмехнулся в бороду. Запасов у дедушки было немного, но что имел: зерно, картошку – всё хранил на заимке, на пасеке: как доверительно сообщил он внуку, «давнёхонько» опасался подобных гостей. Дедовские куры обитали там же – днём гуляли за частоколом, а на ночь дед запирал их в пустых ульях.

Когда продотрядовцы с утра зашли к Пашкиному дедушке в хату, удивились: в доме – шаром покати. Ни крупы, ни муки, ни хлеба.

– Ты как живёшь-то, старый? Спрятал добро, что ль? Лучше сразу признавайся.

Дед вдруг зашамкал (Пашка даже испугался), стоит – сгорбленный (а сам по четыре ведра носил на двух коромыслах):

– Штарый я шовшем, шиву подаянием. Даше внуку ешть шошеди дают.

Продотрядовцы походили по избе, пошарили по углам, носами повертели. Отстали. А вечерком дедушка вместе с Павлом бегом-бегом – на заимку. Дед спустился в погреб, где со вчерашнего дня во льду лежал цыплёнок: ястреб его клюнул, да унести не успел, дед отогнал. Собирался дедушка этого цыплёнка сварить внучку, да… видать, больно уж «разбойникам» досадить захотелось.

– Ну что, Панька, проживём без курятины? Тут, правда, не птица, название одно.

Пашка кивнул: деда что-то замыслил – попроказить.

– Проживём!

Поели печёной картошки, в деревню воротились огородами, легли спать.

Проснулся Пашка – на улице шум, смех. Деда в доме нет. Выбежал за ворота: у избы, где продотряд, народ толпится. «Товарищи» ещё от ночной гулянки не отошли, почивают. Дверь Кузьмичевой избы закрыта, меж досок гвоздик всунут, а на гвоздике болтается в удавке дедушкин цыплёнок. К удавке пришпилена бумажка, на ней выведено крупными буквами: «Не сдюжил задание продотряда, удавился с горя». Народ гогочет, веселится. Дед стоит в сторонке, подмигивает Пашке. «Те», конечно, проснулись, разозлились, стали чинить розыск. А что толку – дед всё глухой ночью проделал, никто и не знал ничего. А если кто и видал, народ душевный, своих не выдаст.

– Уехали комиссары злые-презлые, а нам с дедой мужички курицу подарили. Только не взял он: благодарствую, говорит, мы с Панькой своими обойдёмся. – Пашка победно закончил рассказ и отхлебнул из чашки, захрумкав очередным сухариком.

Отец Иоанн улыбнулся, матушка тоже. Хотя не очень весело, как показалось Пашке. Матушка встала из-за стола, молча помолилась и вышла на двор.

«Засиделся я», – подумал Пашка и тут же вспомнил мамино: «Людям не надоедай!» Она не любила, когда сын торчал у кого-нибудь из соседей: так было в Рязани, так будет (тем более!) в этой пугающей маму столице.

– Я пойду, батюшка! Спасибо!

– Ну что же… Приятно было побеседовать. Про лодку я тебе скажу, как дело до спуска дойдёт. Но если до тех пор захочешь помочь – заходи. У нашего корабля ведь с такелажем пока не всё в порядке, да и проконопатить надо.

– Я обязательно, у мамы только отпрошусь!

Отец Иоанн проводил Пашку до калитки. Тот хотел немедленно взять старт, но батюшка его приостановил.

– Знаешь что, Павлуша… Интересно рассказываешь, занятно. Но… – Отец Иоанн помолчал и грустно посмотрел Пашке в глаза. – Опасно становится вокруг, брат. Особенно здесь, в столице. Ещё опаснее, чем было. И поэтому надо нам с тобой держать рот на замке, а ухо востро. Беречься людей, даже знакомых. Некоторые вещи никому, кроме мамы, не стоит рассказывать. А лучше и дома помалкивать. Понял, о чём я?

Пашка кивнул.

– Держи язык за зубами. Как могикане на тропе войны. Читал?

Пашка опять кивнул.

– Ну, беги, маленький прихожанин…

После утренних вылазок по окрестностям Пашка должен был помогать дома по хозяйству. Нина Петровна через неделю после приезда уже вышла на работу, и Пашка оставался дома один или с тётей Таней. Каждый день в отсутствие мамы нужно было делать одно и то же небольшое количество дел: принести воды, помочь хозяйке с огородом или выполнить что-нибудь ещё по её просьбе. Тётя Таня, правда, особенно не нагружала малого постояльца работой, поэтому времени оставался вагон. Можно было пострелять из лука или побродить по улицам, поиграть в лапту или в футбол. Но вот с кем играть? Оказалось, что во всём этом, довольно большом, посёлке не так просто найти товарищей – не говоря уже о друзьях.

Тётя Таня сказала, что за прудами есть палаточный пионерский лагерь, где много ребят. Но это было, во-первых, далеко, а во-вторых – Пашка уже знал, что в пионерский лагерь нельзя прийти вот так, с улицы. Там ребята собраны в отряды, живут в палатках, каждый отряд управляется вожатым, и так далее: почти военная дисциплина. Кроме того, по слухам, в пионерских лагерях проводились мероприятия вроде «шествий юных безбожников» и лекций о вреде религии, которые Пашке не могли оказаться по душе.

В посёлке с пацанами тоже не заладилось. Первая встреча произошла во время обхода Садовой улицы. В одном из переулков Пашке встретились четверо. Двое ребят были повыше Пашки, двое – пониже, одеты в холщовые рубахи и портки, на которых виднелось изрядное количество заплат и дырок. Шли они по своим делам, скорее всего, рыбачить на пруды – судя по удочкам, которые тащил самый младший.

Уклоняться от встречи Пашке не хотелось, так как за несколько дней скитаний по окрестностям он уже успел утомиться от одиночества.

Ребята смотрели неприветливо и насмешливо. Ну да что с того, подумал Пашка, – он здесь ещё чужой, ожидать другого было бы странно. Сначала всегда так. Посмотрим, что дальше будет.

Пацаны подошли ближе и остановились, обступив Пашку, – пройти мимо новичка для братвы, видимо, было против правил. Что ж, порядки здесь похожи на Рязань, решил он про себя. Хотя там новички водились редко – разве что приезжие на лето.

Старший хриплым баском поинтересовался у Пашки, куда он «гребёт». Тот миролюбиво ответил, что – так, знакомится с новым местом, где теперь будет постоянно проживать. Что тут такого?

Братва возразила, что раз местожительство новое, то и сам он – салага, новичок и надо его «обновить». Теперь стало ясно, к чему идёт дело, и далее беседа поддерживалась скорее из дани уважения условностям: неприлично начинать драку, не найдя для неё повода.

Чтобы оттянуть время, Пашка спросил, что означает «обновить». Ему охотно ответили: сейчас он всё узнает. Старший из пацанов подошёл к Пашке и протянул руку, чтобы взять его двумя пальцами за нос. Пашка не одобрил этого действия и метким выпадом левой сбил с головы вожака рваный картуз. Вожак ответил с правой. Замелькали кулаки, коленки, головы, пятки – посреди дороги образовалась куча-мала, она пыхтела и сопела, а в центре её изредка показывались Пашкины вихры. Спустя несколько минут братва оставила Пашку на поле боя. Прихрамывая, он добрёл до обочины, присел на травку и приложил пыльный лист подорожника к распухшим губам. Двое из противников украсились «фонарями»: у одного был подбит правый глаз, у другого – левый. Когда они шли вместе по переулку, это, вероятно, выглядело симметрично – что несколько утешало Пашку. Но больше его ничего не утешало. Злые они тут, непонятные. Добро бы из-за чего стоящего подрались, а то… У них в посаде новеньких тоже проверяли на прочность, но если видели, что человек приличный, сразу брали в компанию. А не лупили до посинения из-за того, что его угораздило родиться в другом месте. Злые они, злые!

Мама, придя с работы, произвела полный осмотр боевым ранениям. Ничего не сказала – толку нет, проверено не раз. Промыла ссадины, слегка помучила синяк куском снега из погреба.

Пашка молчал и грустил.

Остальные попытки установить отношения с местными ребятами были такими же неудачными. Крупными драками они не заканчивались, но и добра не принесли. Народу Пашкиного возраста вообще наблюдалось мало, а тот, что был, не спешил принимать новенького.

А ещё хуже получилось с пацанами из церкви.

В первый день по приезде, сразу после вечерни, Пашка попытался познакомиться с той командой, которую он видел в церковном дворе. Показалось, что лучше начать со старшего, голубоглазого мальчишки с серьёзным лицом. После службы тот ушёл в алтарь и, видимо, начал там убираться. Прихожане давно покинули церковь, а он продолжал что-то чистить, скрести и мыть. Уже и батюшка ушёл домой, а мальчишка по-прежнему возился в алтаре. Пашке показалось, что пацан пару раз взглянул на него через полуоткрытую диаконскую дверь. А может, почудилось. В конце концов Пашке надоело ждать, он пожал плечами и вышел на поиски младшей братии.

Те сидели во дворе, на брёвнах. Пашка, не торопясь, чтобы не спугнуть, подошёл к ребятам. Они смотрели на него исподлобья, всё с тем же непонятным выражением, в котором соединялись любопытство и сдержанность.

– Здорово, ребят! – Пашка постарался, чтобы голос звучал как можно более дружелюбно.

Пацаны пробормотали что-то тихо и невразумительно.

– Давайте знакомиться, что ли…

Пашка протянул руку мальчишке постарше – тому, что был похож на Пушкина своей курчавой шевелюрой.

– Пашка.

Тот нехотя подал свою руку и ответствовал:

– Артемий.

– Что, так и зовут тебя… друзья? – не удержался Пашка.

Среди его рязанских товарищей были и Тарасии, и Афанасии, и Димитрии. Был даже Евфимий. Но так их называли в храме, на причастии. Ну, иногда родители, когда хотели «проработать». А в уличной мальчишечьей жизни в ходу были другие имена: Тараска, Афоня, Фима. Но, оказалось, с вопросом Пашка явно не угадал.

– Друзья – нет.

Молчание.

– А друзья – как? Артём, Тёма? – не унимался Пашка.

– По-разному.

Опять долгое молчание.

«Мороженый какой-то», – с досадой подумал Пашка. Придётся говорить с самым маленьким, лопоухим.

– А тебя как звать?

Маленький ответил охотнее, чем кудрявый:

– Антошка.

«Ну, хоть один толковый», – обрадовался Пашка.

– Я теперь здесь жить буду, в вашем посёлке, – поделился он своей главной новостью. Маленький не возражал. – Приехали мы с мамой из Рязани. Прямо сегодня. Теперь в эту церковь ходить будем.

Мальчишки молчали.

«Да как же их расшевелить-то?!»

– У меня знаете сколько друзей в Рязани было?

– Сколько? – неожиданно резко спросил кудрявый.

– Весь посад – человек двадцать. И пять – самых лучших. – Пашка прихвастнул – но так уж получилось, оттого что успел разозлиться на этих чудны́х «академических».

«Пушкин» слегка усмехнулся и недоверчиво повёл плечом.

Ребята опять замолчали. Но Пашка решил добиваться толку дальше, несмотря на сопротивление.

– Я бы это… с вами хотел. Играть там, дела вместе делать. Дружить, в общем.

– Какие дела? – опять резко спросил кудрявый.

– Да всякие. По храму, например. И в приходе. Мы у себя знаете что делали? – Пашка обрадовался, что он вспомнил об этом именно сейчас. Наверняка ребятам, которых батюшка называет своей «гвардией», будет небезразлично это узнать. – Мы с пацанами помогали семьям прихожан. Тех, которых отправили в ссылку – за то, что они на Пасху вместо колхозной работы пошли на службу в храм.

Но, видимо, Пашка опять сделал промах. Ребята непроницаемо замолчали.

Наконец Антошка тихо сказал:

– Как Тим скажет.

– Это который в алтаре сейчас?

Антон кивнул.

Пашка обречённо махнул рукой и пошёл в храм, разговаривать с Тимом.

Но то ли в церкви существовала другая дверь – на противоположную сторону, то ли Пашка в пылу бестолкового разговора с Артёмом и Антошкой не заметил, как Тим проскользнул мимо, но в храме уже было пусто. Только старичок сторож, брякая замком, запирал входные двери.

– Завтра приходи, богомолец, – пробурчал он Пашке и побрёл в сторожку.

Пашка обернулся: мальчишек на брёвнах не было.

В последующие дни он не раз пытался сойтись с Тимом и его друзьями, но безрезультатно. Тим оказался крайне немногословным и, даже на невзыскательный Пашкин взгляд, грубым. Отвечал отрывисто, не глядя в глаза. Иногда вообще будто не слышал вопрос и молча уходил.

Пашка ощущал глухую стену между собой и этими мальчишками. «Что я им сделал? – недоумевал он. – Хоть бы подрались – как те, с удочками. Глядишь, и познакомились бы. А так – болтайся один».

Самое непонятное было то, что мальчишки избегали Пашку даже в присутствии отца Иоанна. Ялик, который делал батюшка, предназначался, как понял Пашка, именно для этой Тимовой команды. И они действительно участвовали в работе над батюшкиной посудиной: когда Пашка появлялся у священника, он узнавал, что мальчишки «недавно» проконопатили корпус, или покрасили борт, или сделали ещё что-нибудь. Но совершалось это неуловимо для Пашки, и он никогда не сталкивался с ними в доме священника. Справедливости ради надо сказать, что у отца Иоанна Пашка появлялся редко: мама считала, что докучать священнику не надо. А в храме эти «обормоты», как в сердцах стал называть их Пашка (с ними в компании появлялся ещё один парнишка, которого в первый день не было), по-прежнему обходили его стороной.

Пришлось пойти на обострение. Как-то раз, поймав Тима в переулке на выходе из церкви, Пашка нарочно зло, без всякого повода, бросил:

– А вот вздую я тебя! – И показал Тиму кулак.

Лицо Тима вспыхнуло. Пашка видел, как сжались у него кулаки. «Ну, наконец-то, сейчас начнётся!» Но Тим, помолчав секунды три, отвернулся и молча обошёл Пашку. Тот не стал догонять его: не драться же ему, в самом деле, с этой бесчувственной публикой… Но раз не хотят знаться, он тоже напрашиваться не собирается. Всё, конец!

Пока же придётся водиться самому с собою. Ну и ладно! Здесь столько всего нового, интересного вокруг. Даже в посёлке, не говоря уже о прудах, старой усадьбе и том, что находится за ними.

Он уже обошёл несколько улиц, полазил по заброшенным домам, изучил проулки. Из улиц остались – самая длинная, Петровская, и самая зелёная, Дубовая, на которой, как и на Академической, было много старых дач.

Но на следующий день после неудачной стычки с Тимом Пашка всё-таки отправился по старому маршруту, вдоль Академической. Была одна мысль.

Проходя мимо «длинного дома», как Пашка мысленно теперь называл заброшенный особняк с полуразрушенным балконом, он услышал – да, спутать он не мог – звук запевшей тетивы лука. Звук шёл из самого дома, скорее всего, со второго этажа. Конечно, в этой столице много всего такого, чего раньше он не видел и даже предположить не мог, что увидит. Но здесь трудно было сомневаться: кто-то выстрелил из хорошо натянутого лука, причём совсем рядом. Как будто в подтверждение этой догадки на соседнем участке нечто лёгкое (вроде стрелы, например) стукнуло о доску забора.

Это не было совсем уж неожиданным. Именно с этого участка однажды вертикально взлетела в небо стрела – судя по полёту, неплохая такая стрелка с утяжелённым наконечником и бумажным хвостовым оперением, – когда Пашка совершал рейд по параллельно идущей Садовой. Тогда он прибежал к длинному особняку, но никого и ничего не увидел. Стрелу снесло ветром куда-то за дома, да она Пашку и не интересовала. Но что за стреляющий народ здесь водится? Может, хоть эти таинственные стрелки́ окажутся людьми?