Грозовые раскаты. Повесть

Пашка решительно повернул к длинному дому. На первый взгляд здесь стало ещё тише и безлюднее. Был тут кто-нибудь недавно? Дверь забита, точно в неё не проходили уже лет пятьсот. А если обойти вокруг? Пашка обогнул дом. Опять трава, груды битых кирпичей и мусора. Окна вроде забиты, но надёжно ли… Вот, около одного из них как будто утоптана земля. Попробуем окно… Нет, доски прибиты крепко. А соседнее, под которым могучие заросли крапивы? Пашка перебрался по карнизу до соседнего окна и попробовал доски. Ага, без труда отодвигаются! Весь ставень неожиданно легко поехал, открывая проём окна. Ура! Пашка влез на подоконник и стал на ноги. Ах, чтоб тебя! Он не заметил, что на подоконнике стояла жестянка с каким-то ржавым мусором. Подтягиваясь, Пашка случайно задел её ногой, и она упала на пол, загремев на весь дом. Эх ты, «разведчик»! Ладно, отступать уже некуда, надо идти внутрь и разбираться, что здесь происходит и кто тут бывает. Дверь в коридор оказалась высоченной и тяжёлой. Пашка осторожно толкнул её – она открылась без скрипа, как будто петли были смазаны. Интересно… Здесь уже не было мусора, шаги почти не давали шума. Длинный коридор пугал тёмными проёмами боковых дверей и ниш, в которых, наверное, когда-то стояли подсвечники или даже скульптуры. Несмотря на заброшенность и безлюдье, вдруг повеяло некогда строгим порядком большого аристократического дома. Вот широкие двустворчатые двери, за ними – просторная зала. Почему-то легко представилось, как в вышине сверкают десятками свечей хрустальные люстры, по паркету скользят блестящие пары: мужчины в чёрных фраках или мундирах с эполетами, женщины в воздушных белых платьях, неслышно двигаются услужливые лакеи. Откуда это? Может быть, с тех гравюр-картинок, которые Пашка подолгу рассматривал в толстых потёртых томиках из библиотеки их рязанской тёти Лиды? На каждом томе тусклыми золотыми буквами было выведено название: «Война и мiръ»… Ещё несколько комнат – больших, маленьких, каких-то чуланчиков и переходов. Наконец коридор закончился. Он упирался в лестницу, которая вела наверх. В этот момент солнце пробилось сквозь щели одного из заколоченных окон, и луч упал на лестничный пролёт. Среди толстого слоя пыли ясно виднелся босой след. Пашка приложил к нему свою чумазую ногу. След был чуть меньше его собственного. Ну, это уже не страшно. Вперёд!

Пашка побежал на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Но здесь его ждало разочарование. Никаких признаков жизни наверху не замечалось. Этаж был значительно проще, чем первый, потолки – ниже, без лепнины и украшений. Наверное, раньше здесь жили слуги. Света много больше, так как окна не закрывали доски. Но ни человеческих следов, ни звуков… Пашка подождал минут пятнадцать в той комнате, из которой, по его расчётам, могли выпустить стрелу, но тщетно. Никто не появился, дом оставался немым и бездушным. Некоторый интерес представлял чердак, который наверняка имелся в доме, – с улицы были видны большие слуховые окна, да и высота конька казалась приличной. Но пути наверх не было. Там, где кончалась старинная парадная лестница, проход на чердак был наглухо заложен кирпичом. А в других помещениях второго этажа – ни люков, ни дверей наверх. Пашка ещё раз обошёл все комнаты, чтобы удостовериться, что ни одну из них он не пропустил при первом обходе. Нет, везде только голые стены и пустые окна. Потолки в комнатах ещё хранили следы старой штукатурки, во многих местах она потрескалась, а кое-где висела тяжёлыми бесформенными лепёшками – вот-вот упадёт. В двух первых комнатах: «подозрительной», с которой Пашка начал обход второго этажа, и соседней, выходившей на торец здания, штукатурки уже не было вовсе, вся она давно отвалилась. Наверное, здесь крыша протекала сильнее всего. На потолке не было даже дранки, одни чёрные доски.

Делать в доме было больше нечего. Пашка медленно побрёл вниз по лестнице, поддевая ногой куски штукатурки, которые прыгали по ступенькам и стукались об пол где-то внизу в темноте. Опять длинный коридор, двери, комната с оторванными досками. Пашка не стал их прилаживать обратно и закрывать окно – пусть это делают те, кто тут устраивает свои секреты. Если такие люди здесь всё-таки водятся.

Пашка вышел за калитку и побежал – ведь времени-то утекло с тех пор, как он отправился на разведку, порядочно – надо было торопиться. Сегодня у мамы выходной, а это хоть и хорошо во многих смыслах, но имеет и свои отрицательные стороны.

И действительно, несмотря на ускорение, он получил-таки взбучку от Нины Петровны: «Где тебя носило, горюшко ты моё? Полдня нет его дома. И чего тебе не сидится?.. Мало лихих людей в этом городе?» Пашка бурчал, сидя на струганой лавке, и сосредоточенно пережёвывал корку чёрного хлеба: «Да что мне сделается, мам?.. Кому я нужен?» Будто в доказательство того, что лихие люди не должны им интересоваться, он время от времени высовывал из-под лавки босые ноги и шевелил большими пальцами. Надо признать, не очень чистыми.

Обед съеден, мама вроде успокоилась. Пашка выскользнул из-за стола.

– Ты куда, горюшко?

– Ма-а-ам… Немного погуляю.

– Немного – это сколько? И где мне тебя по этой шальной столице искать, а?

Пашка прижался к маминой руке.

– Не надо меня искать. Я погуляю часок и приду. Тут, рядом с домом. Хорошо? Ну ма-а-ам…

Нина Петровна только громыхнула тарелками.

Пашка понял, что путь на улицу свободен. Он выбежал во двор и, убедившись, что никто за ним не наблюдает, пробрался в дровяной сарай, притулившийся между домом и покосившимся забором. Там, в углу было спрятано кое-что ценное, а именно – Пашкина гордость, его первый тутошний лук. Мама не позволила, конечно, взять ему из Рязани знаменитый «самострел» – арбалет, который они мастерили вместе с дедом. Но здесь, ещё в первую неделю, Пашка углядел замечательную толстую ветку ивы на задах одного из заброшенных участков на Академической. Выпросив у тёти Тани необходимый инструмент, он спилил её (всё равно вокруг полно молодых побегов), обрезал от сучьев и приволок во двор. Через пару дней в их с мамой каморке явился лук, который, будь они в Рязани, мог бы поспорить с лучшими «самоделками», созданными руками посадских пацанов. Стрелы Пашка ещё с Рязани стал делать свои, именные. Вот и здесь он разукрасил несколько стрелок чёрной краской и поставил собственные опознавательные знаки: три круглые крапины и длинная тонкая линия-змейка, направленная туда же, куда смотрел наконечник, сделанный из ржавого гвоздя.

Пашка взял лук и три стрелы, осторожно выбрался из сарая. Вроде никто не видел… Он отогнул доску забора и исчез в лопухах соседского участка. Через десять минут Пашка отодвигал доску уже другого забора – напротив длинного дома. Но вылезать на открытое пространство Пашка не стал. Он пристально всматривался в чердачные окна. Увы, дневной свет сильно бликовал на мутном стекле. А внутри определённо кто-то был – пару раз точно двинулись тени, и однажды даже скрипнуло стекло; а затем Пашка услышал из глубины особняка гулкие железные удары.

Что ж… Этот «кто-то» таился, когда Пашка бродил сегодня внутри дома, не желая, чтобы Пашка узнал его секрет. Сейчас «кто-то» спрятался за мутными стёклами и думает, что они помогут ему остаться незамеченным. Ладно, посмотрим! А пока пусть он получит от Пашки весточку.

В чердачном окне, расположенном на самом углу длинного дома, не хватало одного стекла. Сквозь чёрный проём – всего лишь маленький треугольник в полукруглой раме – виднелось какое-то яркое пятно, освещённое солнцем. Что это, отсюда было непонятно. Но в качестве цели годилось – конечно, для хорошего стрелка.

В комнате второго этажа, привлёкшей внимание Пашки при осмотре дома, раздался шорох и стук отодвигаемой доски. Одну из балок на потолке сдвинули в сторону, и в проём просунулась мальчишеская голова – кудрявая, как у Пушкина.

– Ушёл, что ль? – спросил кто-то из глубины чердака хриплым баском.

– Да вроде, – отозвался «Пушкин». – Я поплыл, стрел не осталось.

В проём опустилась верёвочная лестница, мальчик слез вниз и настороженно прислушался к звукам внутри дома. Всё было тихо, и он отправился к спуску на первый этаж. Через несколько минут вернулся, держа в руках пучок стрел. Поднялся по верёвочной лестнице, её убрали, а балку вновь подвинули на старое место.

На чердаке было четверо – Тим со товарищи.

Тимофей молча перебирал стрелы, принесённые мальчиком с чёрными кудрями, и поправлял наконечники – гвозди, крепко примотанные шпагатом к древку. Некоторые наконечники погнулись от удара о заборные доски и прочие цели, их приходилось выправлять молотком на толстой железной пластине, игравшей роль наковальни. Звук молотка громко раздавался в пустом доме, но Тимофей продолжал сосредоточенно лупить по изогнутым кончикам гвоздей.

В глазах Тима сейчас было что-то суровое, поперёк лба залегла складка.

«Пушкин», или Тёма, выглядывал на улицу, сидя у слухового окна. Прохожих в это время не было.

– Тихо! Аполлоныч идёт! – Тимофей перестал стучать, не поворачивая головы и не меняя напряжённой позы.

Тёма проследил, как сосед Аристарх Аполлонович, старый профессор, продефилировал со своей собачонкой мимо дома. Наверное, в кооперативный магазин за керосином.

– Ну что?

– Пусто!

Тим застучал опять.

Кроме Тима и Тёмы, был здесь и третий мальчик, знакомый Пашке по первому дню в столице. Маленький лопоухий Антон мастерил себе лук, сидя у противоположного слухового окна. Сегодня Тим принёс ему подходящую верёвку – тонкую и прочную, гибкое древко у него было припасено с прошлой недели, поэтому только недостаток аккуратности и усердия мог помешать сделать отличное орудие. Наверняка лучше Тёмкиного, а может, и почище знаменитого лука брата Тимофея. Антон сопел, воюя с узлами на нижнем конце своего древка.

– Тох, помочь? – Тим с сомнением оглядывал неуклюжие братнины узелки.

– Не, я сам.

– Са-ам… – протянул Тим. – Силёнок мало. Давай согну – завяжу. Хочешь?

Тоха мотнул головой отрицательно.

Тим пожал плечами и снова занялся наконечниками.

Четвёртым в этой компании был Боря, мальчик несколько иного рода, нежели упомянутые выше товарищи. От них он отличался даже в одежде: вместо босых поцарапанных ног – приличные сандалии, вместо холщовых рубах навыпуск поверх грубых портков – опрятный летний костюм с торчащим из кармана уголком носового платка. Волосы подстрижены ровно и лежат аккуратно. Однако чувствовалось, что Боря здесь не чужой и босоногая троица относится к нему с симпатией, хотя отнюдь не стремится перенимать его привычки. Борис сидел на табурете около окна, выходящего во двор, и читал. Рядом на полу в некотором беспорядке лежала стопка дореволюционных журналов «Нива». На открытом развороте одного из них виднелась подборка фотографий – чудеса всемирной парижской выставки 1900 года. Но сейчас внимание Бориса занимало другое.

– Ребят, папа американский журнал дал посмотреть, – задумчиво проговорил он, отрываясь от чтения.

– Ты по-ихнему понимаешь, что ль? – проворчал Тим.

– Чуть-чуть… Да тут понимать особо не надо.

– ?

– Пишут, построили новый хеликоптер.

– Что-о? – Тим хмыкнул. – Какой феникоптер?

– Летательный аппарат.

– Подумаешь… У нас вон сколько аэропланов есть. Тоже вроде летать умеют. «Максим Горький» скоро опять полетит. Самый большой в мире, говорят. А челюскинцев кто бы спас в Арктике, кабы не лётчики?

– Так аэроплану разогнаться надо. А этот с места может взлетать.

– Удивил… Это ж ещё прежде аэропланов изобрели: шары воздушные, дирижабли.

– Не то. Хеликоптеру не нужен шар, и газ ему не нужен. Потому что подымает его винт, а винт вращается двигателем. Как у аэроплана.

– Я те и говорю с сам-начала. Аэроплан, да и всё, – не сдавался упрямый Тимофей.

– Ага! А представь, что у нас был бы такой аппарат, который можно было бы посадить во дворе твоего дома. Или у храма. Или здесь, на участке. А потом взлететь в одну минуту?

Тим недовольно засопел.

– Если бы да кабы. Может, ковёр-самолёт ещё тебе?

– Вот, здесь и снимок есть, правда, не американский, а итальянский, – продолжал Боря. – «Хеликоптер конструктора д’Асканио в ходе установления мирового рекорда». Смотрите!

Мальчишки побросали свои луки и обступили Бориса, развернувшего журнал на странице с маленькой чёрно-белой картинкой.

– О-хо-хо… – протянул Тим. – Насмешил. Три трубы, две вертушки. И сколько эта твоя феникоптя пролетела?

– Километр. Только это в тридцатом году было, журнал старый. А вот что папа мне дал – уже наше время. В этом году испытывали, смотрите.

Борис поднял с пола сложенную газету и развернул её. Между листами лежал большой фотографический снимок. На нём был изображён аппарат, по форме напоминающий обычный аэроплан, но будто бы недоделанный: металлический каркас ничем не обшит снаружи, вместо стабилизаторов и киля торчат голые металлические обрубки. Крыльев у этого сооружения также не было, но сверху располагался огромный вращающийся винт. Аппарат летел над землёй. Внизу под снимком – подпись: «Советский лётчик А. М. Черёмухин за рулём хеликоптера ЦАГИ».

Тим пристально разглядывал конструкцию аппарата.

– Ну, это уже на что-то похоже, – проговорил он наконец. – А то – итальянцы! Наши вот путную вещь, видать, сделали.

– Да. Папа говорит – новое направление в авиации. Хотя чертежи машин, похожих на «вертолёты» (папа сказал, их теперь так стали называть), делали ещё Леонардо да Винчи и Ломоносов.

Тим кивнул. Против Ломоносова он не возражал.

Мальчишки ещё некоторое время созерцали Борины снимки, а затем вернулись к лукам.

– Эх, братцы… – вздохнул Антон. – Прав Борька, нам бы такую штуковину. Сел на пеникоптер – и поминай как звали. Ни бабка не догонит, ни училка.

– Не «училка», а «учительница», – не очень охотно поправил Тим. – И не «бабка», а…

– Да знаю я! А всё равно здорово.

На некоторое время на чердаке повисло молчание, иногда прерываемое постукиванием молотка да шелестом Бориного журнала. Время от времени Борис отрывался от чтения и задумчиво оглядывал окрестности сквозь мутное стекло, будто прикидывая, какие летательные аппараты могли бы разместиться на огородах и пустырях слободки.

Тимофей разобрался с последним наконечником и посмотрел на брата. У того, похоже, дело не продвинулось ни на шаг. Ладно, хочет сам – пусть возится.

– Ти-и-им… – Тоха поднял голову от своего лука.

– Чего тебе?

– С новичком что делать будем?

– Ничего.

– А сюда когда пустим?

– Эва… Сю-да-а-а… Ну ты загнул, братишка. Может, и никогда. Это место тайное, и только для своих.

– И чего у тебя всё тайны… Хороший он. Пустили бы, подружились.

– Слышал, чего батюшка говорил: сейчас людям доверять нельзя. Сегодня хороший, а завтра предатель.

– Сразу «предатель»! Никого он не предал. Веселее было бы.

– Когда предаст, поздно будет.

Тим подошёл к самодельной мишени, которая висела посреди комнаты. Это был лист фанеры, выкрашенный ярко-красной краской, подвешенный за два угла к потолку. Надо было доделать дело и здесь: закрепить нижнюю сторону мишени – а то каждый раз, когда кто-нибудь из ребят выпускал по мишени стрелу (отходили в самый дальний конец чердака, но сейчас уже, как правило, даже Антон попадал и оттуда), мишень начинала раскачиваться – иди и останавливай её, одна морока. Тим растянул бечёвку, вымерял расстояние, отрезал куски ножом, протянул верёвку от мишени к гвоздям в полу. Мишень замерла.

– Другой фасон, пацаны. А? Обновим. – Тим отошёл в дальний конец комнаты и вскинул лук.

– Дай я, Ти-и-им, – запросился Тоха.

– Давай.

Послышался стук стрелы о фанеру.

– Я ж просил не стрелять! – обиделся Антон.

– Я не стрелял, Тох, – отозвался Тим. Он держал в руке лук и не спущенную стрелу.

В середине мишени торчала короткая стрелка с железным гвоздём-наконечником, на древке которой красовались три чёрных кружка и тонкая линия-змейка.

Боря хмыкнул:

– Лёгок на помине!

– Ты про кого?

– Новенький. Пашка его зовут, да?

– С чего ты взял?

– Да так. Мне просто забор Аполлоныча отсюда оч-чень хорошо видно. – И Боря опять уткнулся в свой журнал.

Следующий день для обитателей чердака длинного дома начался так же, как предыдущий. Тим увеличивал запас боевых стрел, Тёма обстреливал из слухового окна соседский забор, время от времени убегая на участок, чтобы собрать стрелки. Борис занимался чертежом хеликоптера ЦАГИ, Тоха доделывал свой лук. С помощью Тима он всё-таки натянул тетиву и теперь вырезал на тёмной коре узор перочинным ножиком и обрабатывал углубление для стрел, чтобы ложбинка на древке помогала задать прицельную траекторию. Несколько раз он уже выстрелил по мишени – точность была неплохая.

Солнце стояло в зените, от тёплой крыши чердак сильно нагрелся, и клонило в сон.

– Эх, хорошо, братцы, – зевнул Тоха и растянулся на досках в углу чердака, в теньке.

Тим достал полбуханки хлеба и, разломив её на куски, раздал товарищам. Народ с удовольствием и аппетитным чавканьем (кроме Бори, конечно) отдал должное свежему ситничку.

– Смотри-ка! – вдруг вскинулся Тим. – Кажись, опять вывесили.

Он вынул стёклышко из слухового окна, чтобы лучше видеть.

– Вот поганцы! – Тимофей указывал куда-то вдоль улицы.

Пацаны повскакали с мест и подбежали к окну, у которого стоял Тим. Из этого окна, выходившего на торец дома, открывался вид на Академическую, в сторону центра. Отсюда были видны крыши домов, утопающие в молодой зелени, а за ними – тёмный силуэт шатра церкви. Контур тонкого золочёного креста над маленькой луковицей обычно казался последней земной линией, прорезающей голубое небо. Но сейчас эта линия была не последней. Над крестом громоздилась странная бесформенная конструкция, в которой острые Тимовы глаза рассмотрели связку больших надувных шаров, держащих рамку с полотнищем.

– Пошли, глянем! – как-то странно проговорил Тимофей. – Может, что можно сделать.

Отодвинули доску, скатились в нижний этаж, осторожно выбрались на улицу. Шагали не торопясь.

Сегодня, в неслужебный день, ворота храма были заперты. Внутри церковного двора не видно ни души. Зато на широкой площади перед воротами, в которую вливались три поселковые улицы, наблюдалось непривычное оживление. Ещё только выбравшись на улицу из своего тайного убежища, ребята услышали нестройные звуки духового оркестра, игравшего «Интернационал». Теперь, дойдя до площади, они увидели музыкантов. Фома Ильич, школьный учитель музыки, и его племянник Женька, одноклассник Тима, раздували щёки и выводили мелодию на трубах. Инвалид дядя Вова, шмыгая сизым носом, отбивал ритм на потрёпанном барабане. Незнакомый полный мужчина в тёмной рубахе дул в огромную тубу: буп-буп-буп – хрипло доносилось из её недр.

Женька ёрзал на табурете, его глаза выражали отчаяние и покорность судьбе. Увидев приятелей, он горестно поднял брови домиком – мол, что тут поделаешь, заставили. Тим покачал головой и отвернулся от Женьки. Тот окончательно пал духом и пару раз откровенно сфальшивил, за что получил тумака от дяди в первой же паузе.

За «Интернационалом» сыграли «Варшавянку», которая звучала похоронно и стоила бедному Женьке ещё пары тычков.

На площади расположилось несколько комсомольцев. На них были надеты синие рубахи полувоенного покроя и галифе, похожие на армейские. У некоторых ребят, кроме кимовских значков, красовались новенькие жетоны ГТО. Тоха с завистью выдохнул, увидев такую роскошь. Со стороны города подкатил фыркающий грузовик. Двое комсомольцев лихо запрыгнули в кузов и принялись передавать оттуда своим товарищам деревянные скамейки. Кимовцы расставляли их параллельно, лицом к оркестру, и скоро образовалось нечто вроде импровизированного летнего театра. Из некоторых окрестных домов стали подтягиваться любопытные: несколько женщин встали у забора и слушали, как играет оркестр, плотник дядя Семён открыл калитку своего дома и с осуждением оглядывал привезённые некрашеные скамьи.

Но остальные – мужчины и женщины – смотрели вверх. Смотрел туда и Тим со своими спутниками. Над куполом храма подрагивала связка огромных шаров. Наполненные лёгким газом, шары рвались в небо и легко натягивали три длинные толстые верёвки, привязанные к крайним столбам церковной ограды. У каждого столба стоял комсомолец с явным намерением охранять привязь от возможных посягательств. Шары были красивые: зелёный, красный и жёлтый. А на прямоугольной раме, висящей под шарами, растянулось огромное изображение. Сначала ветер не давал разглядеть картину как следует, были видны только контуры рамы. Но вот полотнище повернулось, и по площади пронёсся лёгкий выдох: с холста смотрела перечёркнутая красной линией карикатура иконы, а под ней – большие буквы: «Вера вредна, вредней вина!» Двое комсомольцев подошли к Фоме Ильичу и что-то сказали ему. Он утвердительно кивнул. Оркестр заиграл «Камаринскую». Комсомольцы повернулись лицом к публике и попеременно – то один, то другой – запели:

Зарыдала громко «матушка» —Нализался поп Панкратушка!

Тим сжал кулаки. Антон со страхом посмотрел на брата и потянул его за рукав. Тим опустил голову.

Не до жиру – быть бы живу нам теперь;К нам беда, лиха беда стучится в дверь!Ох, пришёл конец поповскому житью, —Вот с того-то я и пью, и пью, и пью!С жизнью кончено привольною, —Стала Русь не богомольною!С храмом нет союза тесного,Уж не чтут Царя Небесного,Ни блаженных небожителей,Чудотворцев и целителей!

Какая-то старушка подошла к музыкантам, погрозила им палкой, затем отковыляла к воротам храма и стала часто и истово креститься на церковь.

Певцы шутовски поклонились друг другу, прищёлкнули каблуками и пустились вприсядку, не переставая сыпать виршами Демьяна Бедного:

Мы, попы, народ колпачили,Всех колпачили, дурачили:И крестами, и иконами,И постами, и поклонами,Поясными и коленными,Пред «останками нетленными»!

Комсомолец у столба, румяный парень с широким веснушчатым лицом, хмыкнул: «Так-то, бабка. Может, и тебе на свалку пора? Вместе с попами твоими, мощами и всеми их штучками».

– Это тебе пора, подлая морда! – взорвался Тим. Прежде чем комсомолец понял, что к чему, Тимофей подскочил к юному безбожнику и крепко врезал ему промеж глаз. – Получи, гад! Сейчас ещё дам!

Комсомолец в первый момент растерялся и даже заморгал ресницами от неожиданности. Но так как Тим не кинулся бежать сразу после своего наскока, парень ловко перехватил его руку и крепко сжал её выше локтя. Тимофей пробовал пустить в ход левую, но комсомолец оказался начеку. Он даже не успел разозлиться и стоял, держа брыкающегося Тима, с удивлением приговаривая: «Ну, чисто зверёныш малец, чисто зверь».

Подоспели другие комсомольцы, отцепили Тимофея от его противника.

Музыка прервалась.

Показался старший комсомолец – высокий, статный парень в гимнастёрке и фуражке:

– Ну-ка, отпустите мальчишку!

Ребята поставили Тимофея на землю, окружив кольцом.

Комсомолец с интересом оглядел босоногого рыцаря веры.

– Откуда ты такой взялся, из деревни, что ль? – Тим молчал, опустив голову и часто дыша. – Я понимаю, бабки плачут по иконам да по мощам. А тебе-то чего?

Молчание.

Распахнувшийся ворот рубахи Тима обнажил худую чумазую шею и висевший на ней простой деревянный крестик.

– О-о-о… Да это идейный товарищ. Только идеи не наши.

Старший оглядел своих подчинённых:

– Вот, товарищи, наглядный пример того, что наша с вами деятельность по-настоящему нужна. Многие представители народа, даже такие вот малолетние, остаются в плену поповских предрассудков. И, следовательно, нуждаются в просвещении.

Комсомольцы переглянулись и погрустнели, предчувствуя неизбежную лекцию. Старший комсомолец присел перед Тимофеем на корточки, стараясь заглянуть Тиму в глаза. Тим нагнул голову ещё ниже.

Комсомолец немного помолчал.

– Ты оглянись вокруг: новая жизнь идёт. Заводы строятся, автомобили ездят, самолёты летают. И людям меняться надо, пацан! А ты всё с бабками своими. Они-то старые, уже не исправишь, а ты… – Комсомолец поймал наконец взгляд Тима, но тот лишь презрительно прищурился, недовольно буркнул что-то и отвернулся.

Старший комсомолец встал и задумчиво почесал за ухом.

Парень со значком ГТО, державший Тимофея за левую руку, отпустил её:

– Товарищ комсорг, а малец – того, не промах. Ловко он Архипова вздул!

Комсомольцы одобрительно загалдели, Архипов потёр пострадавшую переносицу и сконфуженно улыбнулся. Послышалось:

– Давай к нам в отряд, малец!

– Будешь врагов народа лупить! Мы те Архипова в ученики дадим, научишь его драться!

Архипов в шутку полез на языкастого товарища:

– Я те дам «в ученики»!

– Тихо, товарищи, тихо! – Комсорг строго оглядел своих подчинённых. – Что за балаган, товарищи? Какой отряд – вы видите, что товарищ… виноват, мальчик, политически неграмотен и пребывает в дремучем невежестве?.. Что пропаганда попов и бабок значит для него больше, чем… чем… светлые идеи коммунизма! Напал, понимаешь, на комсомольца при исполнении важного общественного задания. Кто же он после этого? Судя по его действиям – он показал себя… приспешником царского режима! …Ты читать-то умеешь? – опять обратился он к Тиму.