
Полная версия:
Попутный груз
Серийник проверили. Браслет выдал: «Привод коленный, серия СВ-7, производитель ТОБОЛ-Транс». Совпадение полное. Плёнка, голограмма, даже значок ТОБОЛа на корпусе — знакомый до последнего завитка, такой же, как на воротах верфи на Искере. Внутри поднялась тёплая волна. Это был свой. Родной, из дома.
— Пять девятьсот, — сказал Фрол. — Новый вам на Искере обойдётся в восемь с доставкой. Если вы, конечно, с Искера.
— С Искера, — сказал я раньше, чем успел подумать.
— Видно, — кивнул Фрол. — Воспитание. Сразу видно.
Заплатил. Савельич стоял рядом и молчал. Потом, уже в коридоре, вспоминалось именно это молчание. Не возражал. Не советовал подождать Шпака. Не предлагал проверить. Протоколы? Или ждал, пока хозяин ошибётся сам?
На борту коробку вскрыл Шпак, вернувшийся раньше Лапы. Посмотрел на привод, понюхал зачем-то и захохотал, долго и с удовольствием.
— Что?
— Иван Ерофеевич, — Шпак вытер глаза. — Это привод от складского погрузчика. Тоже ТОБОЛ, тоже СВ, только СВ-7Л, «Л» значит «логистика». Литеру сточили, корпус перешлифовали, плёнку накатали. Серийник настоящий, это ж утиль, их тысячами списывают. Он на твоего Савельича встанет, как седло на корову. Момент не тот, крепление не то, разъём под другой протокол.
— Я подтверждаю, — сказал Савельич. — Совместимость отсутствует. Прошу прощения, Иван Ерофеевич, мне следовало запросить спецификацию до оплаты.
«Мне следовало». Не «вам». Посмотрел на андроида: лицо ровное, глаза спокойные. Не поймёшь, прикрыл он хозяина или упрекнул.
Вернулись в ряды через полчаса. Прилавок стоял на месте, только за ним сидела худая женщина в очках и уверяла, что никакого Фрола знать не знает. Здесь всегда торговала она, а коробки ей привозят «разные люди». Позади, у соседнего прилавка, кто-то хмыкнул. Больше никто ничего не сказал.
В отражении стеклянной витрины напротив стоял молодой человек в хорошей куртке: ровная спина, правильная стрижка, искерские ботинки. Такого видно за километр, и Фрол увидел. «Воспитание. Сразу видно». Обидно было даже не из-за денег. Обидно, что купили именно на это: на значок ТОБОЛа, на тёплую волну, на дом.
— Пять девятьсот, — сказал Марк вечером, внося расход в журнал. Он не упрекнул ни словом, и это было хуже упрёка. — Статья «Обучение персонала».
Гаусс-установку Шпак с Лапой нашли не на рядах, а в конторе. Контора называлась «Бюро сертификации технологического оборудования» и занимала два чистеньких отсека в жилом кольце. Внутри стояли кадка с искусственным фикусом, стол, принтер и женщина лет пятидесяти с крупными серьгами, которая представилась Зинаидой Петровной. В её присутствии хотелось вытереть ноги.
— Кинетический ускоритель КУ-12, — сказала она, разворачивая на столе голограмму. — Малый класс, рельсовая схема, магазин на сорок пробоотборников, темп до двух в секунду при полном конденсаторе.
— Пробоотборников, — повторил Марк.
— Пробоотборников, — подтвердила Зинаида Петровна, глядя на него поверх очков. — Установка сертифицирована как оборудование для дистанционного отбора проб с поверхности малых тел. Кометы, астероиды. Очень востребовано в геологической разведке.
Смотрел на голограмму. Двухметровый ствол, рельсы, массивный конденсаторный блок, турельное кольцо. «Пробоотборник» был вольфрамовой болванкой длиной с ладонь, и при начальной скорости, указанной в спецификации, мелким шрифтом, такая проба отбиралась вместе с астероидом.
— А стрелять по кораблям? — спросил я.
Зинаида Петровна посмотрела на меня с материнской укоризной.
— Молодой человек. Мы — бюро сертификации. Мы не можем знать, какие малые тела встретятся вам в пути.
Лапа громко хрустнула палочкой.
Дальше пошли документы. Их было столько, что принтер дважды перегревался. Декларация соответствия в юрисдикции клана Вяземских. Свидетельство о том, что установка не является «самостоятельным вооружением», а лишь «кинетическим модулем двойного назначения». Отдельный акт на сорок пробоотборников — с пометкой, что они «калиброванные» и «инертные». Сертификат на крепление. Подписка о том, что покупатель ознакомлен с правилами безопасного отбора проб. Подписал, не читая, и Марк забрал планшет.
— Подожди, — сказал Марк и начал читать.
Читал он долго. Зинаида Петровна смотрела в потолок с видом человека, которому некуда торопиться: время её стоило дорого, но деньги не её.
— Вот, — сказал наконец Марк и развернул планшет. — Пункт девять. «Настоящая декларация действительна в юрисдикции клана Вяземских и на территориях, признающих сертификацию клана. Регистрация в имперском реестре судового оборудования производится владельцем самостоятельно, по его усмотрению».
— И что?
— А то, что в имперском реестре нет класса «пробоотборник». Есть класс «вооружение». Как только мы её зарегистрируем, это будет вооружение на гражданском курьерском тендере. Лицензия, проверка, полгода ожидания. Если не регистрировать — у Вяземских мы чистые, а у Империи нет.
— Империя далеко, — сказала Лапа.
— Империя близко, — сказал Марк. — Империя просто медленная.
— Мы её не будем применять, — сказал я. — Это на всякий случай.
Марк посмотрел на меня. Лапа посмотрела на Марка. Шпак смотрел на фикус.
— Двадцать шесть тысяч, — сказала Зинаида Петровна. — Плюс три двести за пробоотборники. Плюс тысяча восемьсот сертификация. Монтаж сторонний, могу порекомендовать надёжных специалистов.
— У нас свой, — сказал Шпак.
— Тем лучше.
Решение принял сам. Не из упрямства, хотелось думать. Перед глазами стояли сорок бортов у портала и рудовоз, вернувшийся без половины экипажа. Но где-то под этими цифрами сидело и другое, неприятное: на Медунице решали все, кроме меня. Марк считал, Шпак паял, Лапа командовала. А теперь можно было сказать «берём», и это прозвучало бы как слово капитана.
— Берём, — сказал я.
Марк ничего не ответил. Расплатился, сфотографировал все квитанции и подписал папку не «Оправдания», а «Гаусс». Отдельно.
Монтаж занял ночь. Шпак с Савельичем поставили установку на нижний пилон, где раньше висел контейнер для забортного оборудования. Подвели питание от второй шины, накинули свой контур охлаждения, потому что штатный, по словам Шпака, был «рассчитан на эскимо». Синей изоленты ушло полтора мотка. Савельич работал молча, подтягиваясь на руках там, где колено не держало.
Сообщение пришло утром, по рабочему каналу. Голос Патриарха раздался из браслета — тот самый, тёплый, неторопливый, с лёгкой хрипотцой, которой у машины быть не могло:
«Доброе утро, Ваня. Обращаю внимание, что кинетическая установка класса КУ-12 не внесена в имперский реестр судового оборудования. Рекомендую задекларировать её до транзита, во избежание осложнений. Также отмечаю, что вчерашний ужин в журнале не зафиксирован. Береги себя».
Сидел на койке и смотрел на браслет. Про установку знали пятеро: я сам, Марк, Лапа, Шпак и Савельич. И ещё Зинаида Петровна, но у неё свои интересы, и Тобольским она точно не докладывала.
Савельич стоял у двери. Он всегда стоял у двери, когда просыпался.
— Ты ему сказал?
Пауза. Та самая. Секунды на полторы.
— Я передаю телеметрию судна в соответствии с протоколом, Иван Ерофеевич. Масса «Ермака» изменилась на четыре тонны триста килограммов. Нагрузка на вторую шину выросла на восемнадцать процентов. Бортовая система классифицирует новый узел по энергетическому профилю.
Объяснение было разумным. Корабль, наполовину отвязанный, всё ещё следил и всё ещё сообщал. Масса, энергия, профиль — Патриарх мог сложить сам. Мог. А мог и не складывать, если ему всё рассказали словами.
— Понятно, — сказал я.
Не было понятно ничего. Но мысль, мутная и неприятная, как дым под потолком «Перевала», уже легла на дно и осталась там. Если хочешь узнать, кто говорит, — скажи что-то, чего не знает никто, кроме одного. И посмотри, откуда эхо.
Риту Сокол нашла Лапа. Не на доске наёмников, где висели сотни анкет с улыбающимися лицами и списками навыков. Лапа на доску даже не посмотрела.
— Там те, кто продаёт себя, — сказала она. — А нам нужен тот, кого покупают.
Чайная называлась «Нижний шлюз» и, как ни странно, была чайной. Без капсул, без дыма, со стальными столами, прикрученными к палубе, и с самоваром в углу. Самовар был настоящий, медный, с вмятиной на боку. Переглянулись с Марком: на Искере такой стоял бы в музее под стеклом.
Женщина за угловым столом сидела спиной к стене, лицом к двери. Короткая тёмная стрижка, серая куртка без нашивок, шрам поперёк тыльной стороны левой кисти — ровный, хирургический, такие остаются после замены сухожилий. Перед ней стоял стакан с водой. Не с чаем — с водой.
— Сокол, — сказала Лапа. — Это наниматель. Тот, что помоложе.
— Вижу, — сказала Рита и кивнула на стулья. Не «садитесь», просто кивок.
Сели. Марк заказал чай. Я — воду. Рита отметила это взглядом, не больше.
— Сколько у вас стволов?
— Две лазерные турели, — сказал я. — И с сегодняшнего дня гаусс.
— Я про людей.
— Один, — сказала Лапа. — Я. И я, как ты понимаешь, за штурвалом.
— Медик есть?
— Есть. Бывший тюремный врач.
Рита впервые чуть приподняла бровь, и было непонятно, что это значит: одобрение или насмешку.
— Хороший. Тюремные шьют быстро и вопросов не задают. — Она повернулась ко мне. — Условия. Шестьсот в сутки. Десять суток вперёд. Я не геройствую, не сижу с больными, не нянчу пассажиров и не участвую в семейных разговорах. Если деньги кончаются — схожу на ближайшей станции. Без обид и без истерик.
— А если кончатся посреди сектора? — спросил Марк.
— Доработаю до станции. В долг. Под десять процентов.
— Это грабёж.
— Это рынок, — сказала Рита. — Грабёж — это когда без договора.
Марк неожиданно улыбнулся. Кажется, она ему понравилась: так же, как Зинаида Петровна, как мальчик с пробором, как все люди, у которых всё оформлено.
Рита смотрела на мои руки. Не на лицо и не на куртку — на руки, лежащие на столе.
— Убивал?
— Нет.
— Плохо, — сказала она без выражения. — Значит, если придётся, первый раз у тебя будет в самый неудобный момент. Или убивать буду я. Второе дороже.
— Насколько дороже?
— Узнаешь.
Она допила воду, поставила стакан донышком точно в мокрый круг на столе и протянула руку. Ладонь была сухая и жёсткая, рукопожатие — короткое, без попыток пережать.
— Аванс сегодня. Отлёт когда?
— Через сорок девять часов, — сказал Марк. — Приоритетное окно.
— Купили консультацию, — сказала Рита. Не спросила.
— Купили.
— Правильно. Тот рудовоз будет висеть до Нового года.
Уже на выходе обернулся. Рита снова сидела спиной к стене, лицом к двери, и снова смотрела не на людей, а на руки проходящих мимо.
Вечером в кают-компании Марк вывел на экран сводку. Никто не просил, но все смотрели. Марк читал вслух, ровно, как таможенную декларацию:
— Швартовка, трое суток плюс сбор за инфраструктуру — девятьсот сорок. Атмосферный кредит, превышенный Шпаком, — четыреста восемьдесят. Консультационный сбор — восемь тысяч пятьсот. Привод, статья «обучение персонала», — пять тысяч девятьсот. Гаусс с пробоотборниками, сертификацией и монтажом — тридцать одна тысяча. Аванс Рите — шесть тысяч.
— Пятьдесят два триста, — сказал я. — За трое суток. Мы ещё никуда не полетели.
— Зато полетим с пушкой, — сказала Лапа.
— Полетим с пушкой и без денег на страховку за следующий месяц. Её мы будем платить из денег, которых у нас пока нет. — Марк выключил экран. — Я возьму пассажиров. До портала за той стороной трое-четверо найдутся, на станции полно желающих. Каюты пустые, пусть хоть они работают.
— Кого попало брать нельзя, — сказала Рита из дверного проёма. Никто не слышал, как она подошла.
— Кого попало я и не беру, — сказал Марк. — Я беру тех, кто платит.
Нурлан, сидевший в углу с клеткой, тихо рассмеялся.
— Ровно так говорил один мой пациент. Начальник колонии. Хороший был человек. Пока не принял на работу кого попало, который платил.
Метан чирикнул. Нурлан сунул ему палец сквозь прутья, и птица клюнула, без злости, по-дружески.
На «Перевале» спрашивал про Ульяна, брата Глафиры. Перед отлётом с Медуницы она сунула мне записку с именем и приметами — светлый, курносый, на правой руке нет мизинца — и попросила: если вдруг. Записка лежала в кармане и успела промокнуть. Спрашивал на доске наёмников, в чайной, у двух пилотов в баре у шлюза. Про Ульяна никто не знал. Про планету знали все.
— Ничейная, — подтвердил один из пилотов, седой, с отекшим лицом и пустой капсулой в пальцах. — За порталом, в двух прыжках. Вода, воздух, трава по пояс. Никто не спрашивает, кто ты и откуда. Свобода. — Он помолчал. — Туда многие летят.
— А обратно?
Пилот пожал плечами и пошёл к стойке за новой капсулой.
В 23:00 из динамика над койкой ровно, тепло и неумолимо раздалось:
«Иван, время отдыха. Рекомендую лечь спать. Твой пульс в журнале — шестьсот восемьдесят ударов в минуту. Это требует внимания».
Журнал по-прежнему врал, после полуотвязки Шпака корабль путал единицы. Исправлять не стал. Пусть Патриарх получает шестьсот восемьдесят и семечки на ужин, и пусть думает, что хочет.
На полке напротив стояла банка мёда для Стаса, янтарная в свете дежурной лампы. Ниже, в нише, лежала коробка с приводом, который не подходил никому. Её не выбросили: Шпак сказал, что из него когда-нибудь выйдет «что-нибудь полезное». Савельич стоял у двери. Глаза его светились ровно, в режиме ожидания.
Спать не хотелось. Мысли крутились вокруг одного: как устроить вопрос, ответ на который знает только один. Слово, которое никто больше не слышал. Деталь, которую нельзя вычислить по массе и энергии.
— Савельич.
— Да, Иван Ерофеевич.
— Ничего. Спокойной ночи.
Пауза. Полторы секунды.
— Спокойной ночи.
До приоритетного окна оставалось сорок шесть часов.
Глава 8. Пассажиры
Пассажиров Марк искал так же, как всё остальное: через доску объявлений, бар у шлюза и знакомых знакомого. Знакомый сидел в диспетчерской швартовки и за триста имперских «просто посмотрел», кто из застрявших у портала ищет место на борту с приоритетным окном. Через шесть часов в кают-компании сидели трое.
Эмма Генриховна Хольт, шестьдесят три года, летела домой, в аграрный посёлок на той стороне. Девять дней назад она купила билет на лайнер, лайнер встал в очередь и висел до сих пор. С собой у неё была дорожная сумка и гермоконтейнер в чехле из стёганой ткани. Контейнер она держала на коленях, как держат спящего кота.
— Муж, — сказала она, поймав взгляд. — Хотел умереть дома. Тридцать лет хотел и всё откладывал. Вот, везу домой.
Дамир Тоиров, лет тридцати пяти, торговец специями. При нём было шестьдесят килограммов груза в вакуумных мешках и неистощимая способность разговаривать. За первые десять минут удалось узнать про шафран с Медуницы (дрянь), про перец с Кедрового (терпимо), про его тёщу (святая женщина, но лучше на расстоянии двух порталов) и про то, что зира в невесомости пахнет иначе. Почему — он сам не знал, но готов был спорить.
Третий сидел у стены и молчал. Узкое лицо, залысины, мятая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Арсений Штоль, около сорока, по документам консультант по финансовому учёту. Вся его кладь умещалась в маленькую сумку через плечо. Пальцы правой руки то и дело трогали левое предплечье, будто проверяли, на месте ли часы, хотя часов не было.
Марк вёл приём как таможня. Взвесил багаж, сверил документы, внёс в манифест. Эмме Генриховне — три с половиной тысячи. Дамиру — три с половиной и ещё четыреста за груз, после короткого торга, в котором Дамир получил явное удовольствие. Штоль не торговался совсем.
— Девять тысяч, — сказал он. — Если каюта с замком. И если вылет в ваше окно, без задержек.
— Тариф три с половиной, — честно сказал Марк.
— Я знаю тариф.
Он расплатился сразу, анонимными кредитными чипами: плоские пластинки легли на стол аккуратной стопкой. Марк пересчитал, проверил каждый на считывателе и только потом поднял глаза.
— Ваши документы выданы три недели назад.
— Старые потерял.
— Где?
— На «Перевале», — сказал Штоль и попытался улыбнуться. — Тут всё теряется.
Это была правда, мне ли не знать: пять девятьсот за привод, который не подходил никому. Марк подержал паузу, внёс пассажира в манифест и закрыл планшет.
Шестнадцать четыреста. Только треть от того, что съели трое суток на станции.
Рита весь приём простояла у двери, а не сидела. Когда пассажиры разошлись по каютам, она кивнула Марку и мне — именно так, двоим сразу, — и вышла к шлюзу. Пошли следом.
Из шлюзового окна просматривался участок стыковочного кольца: автомат с водой, лавка, информационный стенд с расписанием, которое никто не обновлял.
— Серый, у автомата, — тихо сказала Рита. — Стоит третий час и ничего не купил. Второй на лавке, в оранжевом комбинезоне ремонтника. Ремонтники столько не сидят, у них сдельная. Оба пришли через двадцать минут после вашего консультанта.
— Совпадение, — сказал Марк. Без особой уверенности.
— Может быть. — Рита смотрела в окно, не мигая. — Документы у него чистые?
— Чистые.
— Слишком, — сказала Рита. — Чистые документы бывают у тех, у кого их только что сделали.
Марк повернулся ко мне. Это было что-то новое: раньше решения по грузу и пассажирам он принимал сам, а мне сообщал. Сейчас смотрел и ждал.
Решать не хотелось. Хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, как правильно. Вспомнилась Лапа на Медунице: «Капитан — это тот, кого потом обвинят». Вспомнилось и другое, совсем не к месту: В какой то книге прочёл, что взятый на борт груз — это обещание. Гостя не выгоняют за порог, пока он не сделал ничего плохого.
— Поговорю с ним, — сказал я.
Штоль открыл каюту не сразу: сначала спросил через дверь, кто. Каюта была стандартная, двухместная, из пассажирского модуля. Вторую койку он не тронул. Сумка лежала на полу между ногами, будто её могли выдернуть.
— За вами следят, — сказал я.
— За всеми на «Перевале» кто-нибудь следит. — Он сглотнул. — Вы же Тобольский, да? За вами тоже.
Внутри что-то неприятно дрогнуло.
— Откуда вы знаете?
— Я считаю, молодой человек. Это моя профессия. — Улыбка вышла жалкой. — У вас ботинки искерские, андроид корпоративный, корабль из ТОБОЛ-Транс, бортовой номер ТТ. И вы смотрите на людей так, как смотрят те, кому в жизни не приходилось бояться. Я не скажу никому, не беспокойтесь. Мне никто не интересен, кроме меня самого.
— Если с вами будут проблемы, мы вас высадим.
— Проблем не будет, — сказал Штоль. — Я хочу только улететь.
Пальцы снова скользнули к левому предплечью. Он заметил, что я заметил, и убрал руку на колено.
Проблемы начались через два часа. К шлюзу подошёл человек в жилете санитарного контроля станции, с планшетом и пустым прозрачным контейнером для проб. За его плечом маячил оранжевый ремонтник.
— Плановая проверка пассажирских помещений, — сказал санитар, не глядя в глаза. — Вредители. На станции вспышка, тараканы в пищевых модулях. Пассажирские каюты обязательно.
Марк вышел к нему раньше, чем я успел открыть рот.
— Номер предписания, пожалуйста.
— Плановая. Предписание не требуется.
— Плановая проверка вносится в график швартовки за сутки, — ровно сказал Марк и развернул планшет. — Вот график. Вас в нём нет. Вот регламент санитарной службы «Перевала», пункт четыре. Если у вас внеплановая, нужно предписание с номером. Я подожду, пока вы его принесёте.
Санитар посмотрел на Марка, потом мне за плечо. Там у переборки стояла Рита. Она ничего не делала, просто стояла, руки свободны, вес на передней ноге. Эту стойку я помнил по спаррингам со Стасом: в ней не ждут, в ней уже начали.
— Принесу, — сказал санитар.
Больше он не пришёл. Серый у автомата через полчаса тоже исчез, оранжевый — следом.
— Тараканы, — сказала Лапа, когда ей рассказали. И разгрызла палочку с особенным чувством.
С Савельичем надо было решить до портала, пока есть связь. После портала связь пойдёт через ретрансляторы Вяземских, медленнее и дырявее, а в прыжке её не будет совсем. Проверка имела смысл только сейчас.
План сложился ещё ночью. Нужно было место, где корабль не слышит. Шпак после полуотвязки как-то обмолвился, что тренажёрный отсек «живёт на отдельной петле». Датчики там старые, контур свой, и чтобы корабль не ругался на отключение, Шпак «накрыл» его заглушкой. Теперь бортовая система получала из тренажёрного только пульс с беговой дорожки, причём кривой. Отсюда, кстати, и шестьсот восемьдесят в журнале.
— А микрофоны? — спросил я.
— Микрофонов там для корабля нет. — Шпак вытер руки о комбинезон. — Только для андроида, у него свои уши. А тебе зачем?
— Хочу место, где можно поорать.
— Ори на здоровье, — сказал Шпак и посмотрел с интересом, которого мне тогда не хватило ума заметить.
Вечером, после пробежки, в тренажёрном пахло резиной и горячим металлом станин. Савельич стоял у двери. Он всегда стоял у двери. Колено хрустнуло, когда он перенёс вес.
— Савельич. Разговор есть.
— Слушаю, Иван Ерофеевич.
Слова были продуманы заранее. Такие, которые нельзя вычислить по массе, энергии и телеметрии. Такие, которые знает только один.
— На станции купил две розовые. Спрятал в каюте. На всякий случай. Никому не говори.
Пауза. Не полторы секунды, а больше: две, две с половиной. Глаза андроида не изменились, в лице не дрогнуло ничего, потому что дрожать там нечему.
— Иван Ерофеевич, вы знаете, что я обязан сообщать о нарушениях условий совета. Пункт двадцать шесть.
— Знаю.
— Тогда зачем вы мне это говорите?
Ответа не было, по крайней мере честного. Пришлось сказать «затем» и уйти в душ. Под горячей водой стало стыдно. Не за ложь, а за то, что солгать оказалось легко. А потом стало стыдно за то, что солгал именно про это: про то, от чего отказывался всю жизнь и чем жил Стас. Будто примерил чужую куртку.
Сообщение Патриарха пришло утром, за четыре часа до окна:
«Доброе утро, Ваня. Напоминаю, что на станциях с низким санитарным рейтингом продаются не сертифицированные продукты, в том числе опасные для здоровья. Рекомендую при покупках обращать внимание на сертификацию. Береги себя».
Перечитал раз пять. Про розовые — ни слова. Про капсулы — ни слова. «Не сертифицированные продукты». Это могло быть о капсулах. Могло быть о Фроле и приводе. Могло быть о тараканах санитара. Могло быть ни о чём и обо всём. Гадство. Патриарх присылал такие напоминания на каждой станции с самого Искера.
Ловушка сработала наполовину. Хуже — она сработала так, что ничего не доказала. Если Савельич доложил, Патриарх и должен был ответить мягко и в общих словах, чтобы не выдать источник. Если не доложил, Патриарх ответил бы точно так же, просто по привычке. Строил ловушку на того, кто глупее меня. А получилось наоборот.
Савельич стоял у двери.
— Сообщение от Патриарха, — сказал он. — Желаете ответить?
— Нет.
— Как скажете.
Голос ровный, служебный. Паузы на месте.
К окну встали в 14:20 по станционному. Лапа вывела «Ермак» из швартовки так, словно корабль весил не две тысячи тонн с хвостиком, а двадцать килограммов. Сорок бортов у портала проводили нас в эфире так, как и ожидалось. Рудовоз с подпалиной на корме вышел на общую частоту и сообщил, что именно он думает о тех, кто покупает «консультации», и о маме их консультантов. Лапа выслушала с явным удовольствием.
— Хорошо формулирует, — сказала она. — Я бы взяла его в пехоту.
Досмотр на въездном кольце проводил инспектор Вяземских, седой и корректный, с серебряным вязом на нагрудном значке. Его бот подошёл к нашему борту, просканировал трюм, пассажирский модуль и пилоны. Отдельно и долго — нижний пилон.
— Кинетический модуль двойного назначения, — сказал инспектор. — Декларация есть?
Марк передал. Инспектор читал, кивал и дошёл до конца.
— Пробоотборник, — сказал он. — Конечно.
Потом открыл судовой реестр, прочитал строку «владелец», и на лице его ничего не изменилось. Совсем ничего. Это была самая выразительная пустота, какую мне доводилось видеть.
— Тобольский И. Е., — произнёс он мягко, почти нежно. — К сожалению, судно вашего класса и происхождения подпадает под экологический сбор за повышенную нагрузку на инфраструктуру портала. Тысяча двести имперских.
— Какую повышенную? — не выдержал я. — Мы курьерский тендер.
— Старый курьерский тендер, — ласково уточнил инспектор. — Тридцать лет назад такие строили с неэффективными излучателями. Это, разумеется, только для вашей безопасности.
Марк положил мне руку на плечо и заплатил. На обратном пути в рубку он не сказал ничего, но в журнал внёс расход по статье «Фамилия».

