Читать книгу Попутный груз (Олег Олешник) онлайн бесплатно на Bookz
Попутный груз
Попутный груз
Оценить:

4

Полная версия:

Попутный груз

Олег Олешник

Попутный груз

Глава 1. Совершеннолетие

Проснулся за минуту до будильника. Так было всегда, сколько себя помню, и давно перестало казаться заслугой: тело знало расписание лучше головы. В пять тридцать по Тобольску за окном стояла синяя темень. На внешней раме лежал иней, а внизу, под обрывом, парил Иртыш. Здешний, искерский, названный первыми поселенцами в честь земного, которого никто из нас не видел.

Девятнадцать лет. Ощущалось это ровно так же, как вчерашние восемнадцать.

— Доброе утро, Ваня, — сказал потолок. — С днём рождения. Пульс в покое пятьдесят два. Сон шесть часов сорок минут, на двадцать минут меньше рекомендованного. Завтрак сегодня с повышенной долей белка, праздничный ужин я учёл.

— Спасибо, дедушка.

— Не за что. Стас ждёт тебя в зале с пяти пятидесяти. Вернее, обещал ждать.

В последней фразе было что-то похожее на усмешку. Патриарх умел усмехаться, хотя лица у него не было, только голос, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Говорят, такой голос был у основателя рода. Проверить никто не мог: записей девятнадцатого века не сохранилось, а реконструкция есть реконструкция.

Штаны, футболка, кроссовки с жёсткой пяткой. Утяжелённый жилет на двенадцать килограммов висел на крюке у двери, и надевался он уже в коридоре, на ходу. Тяжесть на Искере — ноль девяносто шесть стандартной. Мало. Человек, выросший при ноль девяноста шести, на планете с полной единицей чувствует себя мешком с песком первые трое суток, а при единице и двух — первую неделю. Это вычитано в отчётах разведчиков лет в двенадцать и с тех пор не забыто. Жилет носился шесть дней в неделю. Зачем, вслух не объяснялось: на совершеннолетие наследника ТОБОЛа никто не ждёт полёта к планете с тяжестью единица и два.

Западное крыло дома спало. В детском коридоре горели ночники, и за одной из дверей бабушка вполголоса уговаривала Савву надеть носки. Младших у нас растят дед с бабкой по отцу, так заведено. Родители в делах. Меня в три года забрал из этого коридора сам Патриарх. Взрослые, когда думали, что никто не слышит, называли это «Ванин эксперимент». Слово «эксперимент» в детстве нравилось. В нём было что-то от лаборатории и звездолётов.

Зал был пуст. Шведская стенка, два турника, стойка со штангой, гири от шестнадцати до сорока восьми. Ковёр для борьбы, протёртый до белизны в центре. Беговая дорожка с наклоном, на которой можно было сымитировать подъём по склону в двадцать градусов. Двадцать минут на ней в жилете, потом турник: пять подходов по десять, хват широкий, медленно вниз. Гиря в тридцать два — рывок по сто раз на руку. Дыхание выровнялось к концу второго подхода, и пришло то, ради чего всё это затевалось каждое утро: голова становится пустой и чистой, как вымытая колба.

Стас появился в шесть ноль восемь.

Он был во вчерашней рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, босиком, ботинки нёс в руке. Пахло от него вином и ещё чем-то сладким, химическим, вроде жжёного сахара. Зрачки во всю радужку. Красивый, как всегда, со своими тёмными кудрями и улыбкой, за которую ему прощали всё, от разбитого флаера до невесты, сбежавшей из союзного клана за неделю до помолвки.

— Совершеннолетний! — Он бросил ботинки в угол и раскинул руки. — Иди сюда, обниму. Нет, сначала побью. Обниму потом, когда будешь лежать.

— Ты не спал.

— Спал. В гостиной у Вяземских, минут сорок, на кушетке. У них неудобные кушетки, Вань, это стратегическая слабость клана. Запиши.

Он снял рубашку, повёл плечами и вышел на ковёр. Двадцать четыре года, ни одной тренировки по расписанию с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать, и всё равно двигался он так, будто его собрали на заводе боевых биороботов. Драться учил меня он. Не тренер, которого нанял Патриарх, а именно Стас: за конюшней, потом в этом зале, по ночам, когда тренер не видел. Тренер учил правильно. Стас учил побеждать.

Сошлись. Первые полминуты он работал лениво, проверял: лёгкие касания, обманный шаг влево. Потом пошёл вперёд, быстро, как он умеет, из полной неподвижности. Нырок под его руку, захват за пояс, бросок через бедро — получилось почти чисто. Он упал, перекатился, тут же попытался встать, и тут удалось сделать то, что раньше не удавалось никогда: зайти за спину, захватить шею, сцепить руки в замок.

Стас похлопал ладонью по ковру. Два раза, как положено.

Руки разжались сами. Он ещё лежал, а сам я уже поднимался, и именно в эту секунду его нога подсекла мою опорную под колено. Ковёр ударил в лопатки. Стас сидел сверху, локоть у горла, и хохотал так, что тряслись плечи.

— Ты сдался.

— Кто сдался? — Он изумлённо поднял брови. — Я по ковру похлопал. Ковёр грязный, Вань. Пылища. Ты когда последний раз уборщика вызывал?

— Это нечестно.

— Это бесплатно. — Он слез, сел рядом и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Урок номер, не помню какой. Не отпускай, пока сам не встал. Человек хлопает по ковру, а ты не верь. Человек говорит «сдаюсь», а ты не верь. Человек говорит «я тебя люблю, Ваня, ты моя гордость» — тем более не верь.

Последнюю фразу он сказал голосом Патриарха. Похоже, только без хрипотцы.

Потолок промолчал. В зале у Патриарха были датчики, как везде в доме. Он всё слышал и, видимо, решил, что отвечать ниже его достоинства.

Стас потянулся к рубашке, порылся в нагрудном кармане и достал плоский футляр, серебристый, с гравировкой. Щёлкнул крышкой. Внутри в мягких гнёздах лежали шесть капсул нежно-розового цвета, как леденцы из детства.

— Держи. Подарок. Одну перед ужином, и сто двадцать родственников покажутся тебе милейшими людьми. Даже Демид. Даже Пётр, когда начнёт цитировать.

— Нет.

— Ваня. Одну. Девятнадцать лет один раз бывает.

— Нет, Стас.

Сказано было спокойно, без нажима: «нет» давно перестало требовать усилий. В четырнадцать это была поза. Потом поза куда-то делась, и осталось простое знание: голова нужна своя, вся, без остатка. Той чистоты, которая приходит на втором подходе к турнику, ни в каком футляре не продают. Объяснять это Стасу не хотелось, да он и не просил.

— Святой Иоанн Искерский, — вздохнул он и защёлкнул футляр. — Будем мощи в часовне выставлять. С табличкой: «Не пил, не курил, по ковру не хлопал». Паломники пойдут. Дед на входе будет брать пошлину.

Он сунул футляр обратно в карман, подумал, достал одну капсулу и проглотил всухую, глядя на меня. Глаза у него стали на секунду серьёзными, совсем не пьяными.

— Ты знаешь, что он сегодня скажет?

— Кто?

— Ну не Пётр же. — Стас кивнул на потолок. — Ладно. Не знаешь, и хорошо. Улыбайся и кивай, Вань. Это семейное.

Он ушёл, держа ботинки в одной руке, а рубашку в другой. В дверях обернулся, подмигнул и пропал в коридоре. Через минуту оттуда донёсся его голос: он что-то пел детям в соседнем крыле, и дети визжали от восторга.

Вопрос «что скажет?» прилип и не отставал до самого вечера.

День прошёл как проходят дни перед большим сбором: дом гудел. Прилетели из Тобольска двоюродные, потом троюродные с орбитальной станции ТОБОЛ-Транс, потом кто-то из Новотобольска. Кого-то из них я видел впервые, но лица были знакомые: у Тобольских крупный нос и светлые глаза, и это проступает через любые смешения линий. Матвей ходил за мной по пятам и выспрашивал, правда ли, что после совершеннолетия можно требовать долю сразу, а не через распределение. Правда, можно. Никто не требует.

— А ты потребуешь?

— Не знаю.

— Потребуй. И возьми меня.

— Тебе семнадцать.

— Через год будет восемнадцать.

— Вот через год и поговорим.

Он обиделся на полчаса, потом вернулся и показал новую модель корабля, которую собрал сам: курьерский тендер ТОБОЛ-Транс, масштаб один к двумстам. Модель была хорошая, с подвижными створками трюма. О том, что такой тендер когда-нибудь окажется в моей жизни, мы оба тогда не думали.

Большая столовая вмещала сто сорок человек. Столы стояли покоем, во главе — пустое кресло с высокой спинкой. Перед ним, как всегда, поставили прибор и налили бокал. Ритуал, которому лет больше, чем мне, раз в пятьдесят.

Отец прилетел с орбиты в обед, прямо с совещания ТОБОЛ-Обороны. Успел переодеться, но не успел снять с лица деловую складку между бровями. Он обнял меня по-мужски, хлопнув два раза по спине, сказал «молодец» и сел. Что именно «молодец», уточнять не стал. Отец вообще говорит мало, а дома бывает ещё реже.

Справа от него сидела мать в свободном платье цвета топлёного молока. Срок у неё был небольшой, третий месяц. Двенадцатый ребёнок, «по желанию», как она сказала весной таким тоном, каким сообщают о новом сервизе. Слева от матери — мать Демида, полная, тихая, с вечным вязанием, которое на ужин она всё-таки не взяла. Они вполголоса обсуждали, кого из младших пора вести к стоматологу, и, кажется, решили, что Ефима, потому что Фёдор зубы чистит, а Ефим только делает вид. Дальше сидели мать Остапа и мать Тихона, обе в синем. Они всегда приходят в одном цвете, хотя, по-моему, никогда об этом не договариваются.

Дочери отца от других женщин на такие сборы не приезжают. Они живут у своих матерей, на его обеспечении.

Варвара приехала с мужем из союзного клана. Он тихий человек, и его фамилию я всё время путаю. Варвара на пятом месяце, второй ребёнок за три года, лицо счастливое и немного усталое. Пётр сидел ближе всех к пустому креслу, прямой, гладко причёсанный, в тёмном. Демид — напротив, развалившись, с бокалом, и всё время что-то шептал соседу, после чего сосед прыскал. Стас — в самом конце стола, среди двоюродных, свежевыбритый, в белом, весёлый и громкий. И не поверишь что утром он сидел на ковре босиком.

Двоюродных было десятка три. Тётя Аля не приехала: прислала короткое сообщение «с днём рождения, не давай им себя съесть» и смешной стикер с сибирским котом. Она бывает на наших сборах редко и всегда уезжает первой.

В восемь кресло во главе стола засветилось.

Проекция сгущалась медленно, как всегда: сначала контур, потом объём, потом цвет. Высокий старик в тёмном сюртуке старинного кроя, седая борода, руки сложены на набалдашнике трости. Края фигуры чуть мерцали — нарочно, чтобы никто не перепутал с живым человеком. Сто сорок человек встали. Встал и я.

— Садитесь, садитесь, — сказал Патриарх. — Праздник же. Не совет.

Он умел говорить так, что за столом становилось тепло. Начал с погоды на южном материке, пошутил про урожай, похвалил повара. Потом обвёл стол взглядом. Глаза у проекции двигались, хотя видел он, конечно, через камеры.

— Варвара.

Сестра выпрямилась.

— Спасибо тебе, девочка. Ты выполняешь график. Род тобой гордится.

Хлопали все, и я тоже. Варвара покраснела от удовольствия, а её муж с путаной фамилией осторожно погладил её по руке. Мать улыбнулась, мать Демида закивала. Со стороны это выглядело так, как и должно выглядеть: семья радуется за дочь.

Потом поднялся Пётр. Говорил он минуты четыре и красиво: о долге, о преемственности, о том, что совершеннолетие — это не свобода, а начало служения. В середине прозвучало «каждый из нас — звено, а не цепь», и половина стола беззвучно повторила это вместе с ним, потому что это любимая фраза Патриарха. Пётр не заметил. Пётр давно не замечает, где кончается дед и начинается он сам.

— Отличная речь, — сказал Демид, когда брат сел. — Ваня, а тебя куда распределят? В отдел регламентов? Там как раз не хватает людей, которые дочитывают инструкции до конца.

Смешок прокатился по его краю стола. Ответа не нашлось, и мы с ним оба это заметили.

— Иван, — сказал Патриарх.

Встал. Кулаки разжались только усилием.

— Сегодня тебе девятнадцать. — Голос стал мягче, и я узнал эту интонацию: так он говорил со мной в шесть лет, когда я сломал руку, упав с крыши оранжереи. Залез туда, чтобы посмотреть на Пояс в телескоп. — Лучшие результаты выпуска по навигации и физической подготовке. Три языка. Сорок два прыжка с парашютом. Шестнадцать докладов о предтечах, которые никто, кроме меня, не дочитал. — За столом засмеялись. — И ни одного моего совета, выполненного без спора.

Снова засмеялись. Мать промокнула глаз салфеткой.

— Ты знаешь, всех я растить не могу, на это есть дед и бабушка. А тебя растил сам. Забрал из детской, когда тебе было три года. Хотел посмотреть, что вырастет, если не подстригать.

Он помолчал. Проекция чуть наклонила голову, как делают старики, глядя на внука, которым гордятся.

— Твоё воспитание, Ваня, было моей ошибкой. Я её исправлю.

И поднял бокал. Не свой, конечно: свой он поднять не мог. Просто сделал жест, а сто сорок человек подняли свои.

Хлопали долго. Кто-то крикнул «за Ивана!», кто-то постучал вилкой по бокалу. Отец кивнул и выпил. Мать улыбалась сквозь слёзы. Матвей хлопал громче всех, глядя на меня сияющими глазами: он не услышал ничего, кроме парашютов и навигации. Пётр смотрел одобрительно и серьёзно, как смотрят на подписанный документ. Демид ухмылялся в бокал.

Стас не хлопал. Сидел на дальнем конце стола, вертел в пальцах ножку бокала и смотрел прямо на меня. Потом очень медленно поднял бокал, отсалютовал и отвернулся к соседке.

— Спасибо, дедушка, — сказал я. Потому что именно так говорят.

Со стороны, должно быть, всё выглядело превосходно: румяный от смущения юноша благодарит прапрадеда за добрые слова. Сам я тоже видел это со стороны, как видят себя во сне — чуть сверху, из-под люстры. Видел, как сажусь, как беру вилку, как отвечаю троюродной тётке, что да, рыба отличная. Видел, что лицо у меня спокойное. Удивлялся этому спокойствию, как удивляются чужому.

Ужин шёл ещё три часа. Танцы, тосты, младших увели спать бабушка с дедом. Отец улетел до полуночи, на орбиту, к своим совещаниям. Стаса я потерял из виду около одиннадцати: его увела какая-то девушка в зелёном.

Уснуть не получилось.

Лёг в половине первого, и потолок пожелал спокойной ночи. Поблагодарил. Лежал на спине, руки за головой, и смотрел в темноту. Ошибка. Слово крутилось, как камешек в ботинке, и каждый раз, когда удавалось подумать о другом, возвращалось. Брак. Изделие, не прошедшее контроль. Шестнадцать лет эксперимента, и вот вывод, озвученный при ста сорока свидетелях, с бокалом, под аплодисменты. Хуже всего были именно аплодисменты. Никто за столом не услышал ничего странного. Значит, странного там и не было. Значит, это просто правда, высказанная вслух, — так говорят о погоде.

«Я её исправлю».

Как исправляют ошибку? Распределением в отдел регламентов. Женой по рекомендации. Графиком. Пётра вот исправлять не пришлось.

В два встал и пошёл к окну. Иней на раме стал гуще. Над рекой висели обе луны: Малая, рыжая, почти у горизонта, и Сестра, белая и высокая. Где-то за ними, за Поясом, за десятками порталов, лежала галактика, где на мёртвых планетах находят механизмы, которых никто не строил. Где, говорят, есть места, откуда можно уйти дальше — совсем, из галактики вон. Шестнадцать докладов, которые никто, кроме него, не дочитал. Это была правда. Он их дочитал. Он вообще всегда всё дочитывал.

В два сорок браслет на запястье дрогнул.

Письмо пришло от Ольги. Мы виделись пять раз за два года учёбы: два раза в библиотеке, один — на катке, дважды гуляли по набережной до рассвета. Говорили о звёздах и о том, что она хочет преподавать музыку детям где-нибудь далеко, где нет ни одного рояля. Потом она уехала домой, и с тех пор мы переписывались — коротко, редко, и каждое её письмо читалось по три раза.

«Ваня, привет. Не спишь, наверное. У тебя всегда после больших праздников так: все разошлись, а ты лежишь и думаешь, что сказал не то. Хотела поздравить вечером, но решила, что вечером тебя и так все поздравляют, а ночью никто.

С днём рождения. Девятнадцать — хорошая цифра, нечётная, неудобная, ни туда ни сюда. Как ты.

Помнишь, на катке ты сказал, что все вокруг будто знают, кем ты должен быть, и только ты не знаешь? Так вот. Ты не обязан быть таким, каким тебя задумали. Никто не обязан.

Спи. Или не спи, но не грызи себя. Я жду».

Прочитал три раза. Потом ещё раз, медленно, по слову.

Удивительно, как она всегда угадывала. Будто чувствовала через сотни световых лет, в какую ночь писать. Мысль была тёплой, и я с ней немного посидел, не разглядывая. Разглядывать не хотелось. Хотелось, чтобы кто-то в огромной, светящейся, до последнего винтика учтённой галактике просто знал, что мне сейчас плохо, и написал. Она знала. Она написала.

«Ты не обязан быть таким, каким тебя задумали».

Не обязан. Хорошо. Тогда каким?

Ответа не было, зато было другое — простое и ясное, как пустая голова на втором подходе к турнику. По уставу рода совершеннолетний наследник вправе потребовать свою долю немедленно, а не через распределение. Никто не требует. Это глупо, это невыгодно, это пощёчина Патриарху. Но это право. Записанное, подписанное, не отменённое за тысячу лет.

Доля — это деньги. Может быть, корабль. Корабль — это порталы, станции, мёртвые планеты, механизмы, которых никто не строил.

Ошибка, говоришь. Ладно. Посмотрим, кто кого исправит.

Сел на край кровати и стал ждать утра. Небо над Иртышом начало сереть около пяти. Браслет показал пять двадцать девять, когда пришла последняя, уже спокойная мысль: впервые за девятнадцать лет будильник прозвонит, а я не просто не сплю — я и не ложился.

Он прозвонил.

— Доброе утро, Ваня, — сказал потолок. — Ты не спал. Я запишу тебя к врачу.

— Не надо, дедушка. Запиши меня на совет.

Пауза длилась ровно столько, сколько нужно машине, чтобы понять, и человеку, чтобы испугаться.

— Хорошо, — сказал Патриарх. — В десять.

Глава 2. Сорок страниц

Пришёл без пяти десять. Душ, свежая рубашка, завтрак — ровно то, что поставил на стол кухонный автомат: омлет, гречка, творог, стакан воды. На собственный бунт лучше идти сытым. Этому тоже научил Стас, только он имел в виду драки.

Совет собирался в Малом зале старого крыла. Малым зал называли по привычке: потолок уходил метров на восемь, вдоль стен висели портреты глав ветвей за тысячу лет. Самые ранние, писанные маслом, потемнели так, что от людей остались только лица и руки, а остальное съел лак. В детстве казалось, что портреты следят. Потом выяснилось, что следят совсем не они.

За овальным столом сидели семеро. Дед, отец отца, — в домашнем свитере: от совета он всегда возвращался прямо к младшим, и переодеваться дважды ему было лень. Двоюродный дед из ТОБОЛ-Портала, сухой, как гербарий. Две тётки по отцовской линии. Пётр — на месте секретаря, с папкой. Демид — у стены, на стуле для кандидатов: без права голоса, зато с правом улыбаться, которым он пользовался в полном объёме. Кресло Римских пустовало, потому что Аврелий Римский в это утро вёл распределение выпускников в логистику. Отец присутствовал на экране с орбиты, маленький, в окошке в углу. Звук у него был выключен.

Над центром стола висела проекция Патриарха. На совете он экономил на эффектах: ни сюртука, ни трости, только голова и плечи, сероватые, как на старой фотографии.

— Иван, — сказал он. — Ты просил слова.

Ночью была заготовлена речь — длинная, с цитатами из устава, с прыжками с парашютом и шестнадцатью докладами. По коридору она сократилась вдвое, у двери — ещё вдвое. Встал. От речи осталась одна фраза.

— Согласно статье сорок первой устава рода требую выделить мне стандартную долю наследника. Немедленно, без распределения.

Тётки переглянулись. Двоюродный дед из Портала шевельнул бровью — для него это было почти истерикой. Дед в свитере вздохнул и посмотрел на часы.

— Ничего себе, — сказал Демид. — Ваня прочитал устав. Дедушка, это тоже часть эксперимента?

— Это его право, Пётр.— ответил Патриарх. Ответил ровно, без паузы, будто ждал этой фразы за завтраком.

Пётр открыл папку. Внутри лежали листы плотного белого пластика, и на верхнем стоял гриф совета. Брат откашлялся и начал читать тем голосом, каким в детстве читал вслух правила настольных игр, — без единой своей интонации.

— «Совет рода, рассмотрев требование наследника И. Е. Тобольского и признавая его право, постановляет. В целях сохранения жизни и здоровья наследника, а также имущества рода, которое наследник отныне представляет…»

Дальше можно было не слушать, звучали знакомые обороты. «В целях сохранения» Патриарх говорил всю жизнь: так начиналось любое «нельзя», от сладкого после восьми до поездки на южный материк без сопровождения.

Листов в папке было много. Сорок, как потом выяснилось. Сорок страниц, составленных, сверенных и распечатанных за четыре с половиной часа — с половины шестого, когда прозвучало «запиши меня на совет». Тогда это показалось свидетельством расторопности канцелярии и, честно говоря, немного польстило: из-за меня кто-то не спал.

— «…выделить наследнику в счёт стандартной доли: первое — борт ТТ-417 "Ермак", курьерский тендер, списанный с баланса ТОБОЛ-Транс, в текущем техническом состоянии. Второе — оборотные средства в размере трёхсот восьмидесяти тысяч имперских. Третье — остаток доли в паях корпорации, доход с которых зачисляется на счёт наследника по достижении им двадцати пяти лет либо по решению совета».

Корабль. Внутри что-то подпрыгнуло, глупо и по-детски, как у Матвея над моделью. Корабль. Свой. Пусть списанный, пусть «в текущем техническом состоянии», — смысл этой формулы дошёл значительно позже.

Триста восемьдесят тысяч звучали как большие деньги. Сколько стоит неделя полёта курьерского тендера, в голове не было даже приблизительно. Об этом не пишут в докладах о предтечах.

— «Условия выделения доли», — сказал Пётр и перевернул страницу. Голос у него не изменился. — «Пункт первый. Обязательное страхование судна, экипажа и груза в компаниях, аккредитованных корпорацией ТОБОЛ. Пункт второй. Лицензия на коммерческие перевозки оформляется за счёт наследника. Пункт третий. Еженедельный отчёт о маршруте, финансовом положении и состоянии здоровья наследника, включая продолжительность сна, рацион и пульс в покое…»

Демид прыснул.

— «…Пункт четвёртый. Ежемесячный медицинский осмотр. При отсутствии на борту врача — силами сопровождающего андроида. Пункт пятый. При отсутствии связи с наследником более шестидесяти суток совет организует поиск за счёт доли наследника…»

— А про носовые платки есть? — спросил Демид.

Пётр не поднял глаз.

— Страница двадцать шесть. Личная гигиена в условиях длительного перелёта.

Засмеялись все, даже двоюродный дед. Засмеялся и я — от неожиданности, — а потом стало стыдно за этот смех, потому что смеялись надо мной. Пётр подождал, пока стихнет, и дочитал до пункта, после которого остальное уже не имело значения:

— «Пункт девятнадцатый. Наследник не покидает Искер и не совершает перелётов без сопровождающего андроида, закреплённого за ним решением совета. Андроид подчиняется наследнику в пределах программных ограничений и протоколов отчётности».

— А если не подпишу?

Вопрос вырвался раньше, чем был обдуман. Голос прозвучал выше обычного.

— Тогда завтра распределение, — сказал Патриарх. — Тебя ждут в аналитическом отделе ТОБОЛ-Портала, в группе по осколкам. Хорошее место, Ваня. Там читают доклады о предтечах. Иногда даже до конца.

Это было хуже сорока страниц. Он предлагал то, о чём я мечтал, только в клетке и с табличкой на двери. Кулаки снова сжались под столом. Пришлось положить ладони на стол, чтобы никто не увидел.

— Давайте ручку.

Пётр подвинул папку. Подпись требовалась на каждой странице внизу, у правого края — сорок раз. Первая страница была прочитана целиком, последняя тоже. Между ними глаза скользили по строчкам, не цепляясь. Доклады о предтечах дочитывались всегда. Регламенты — никогда. Тогда это казалось разными жанрами.

На двадцать шестой странице действительно был пункт о гигиене. Подпись под ним вышла кривая.

Окошко в углу экрана мигнуло: отец включил звук.

— Иван, — сказал он. — Корабль старый. Проверь гидравлику трюма.

И выключил. Больше за всё заседание он не сказал ни слова.

— И последнее, — Патриарх повернул голову к двери. — Познакомься.

Дверь открылась. Вошёл человек лет шестидесяти — так показалось в первую секунду. Во вторую стало видно, как прогибается под ним старый паркет. Седой ёжик, вислые усы, широкое лицо из тех, что забываешь, едва отвернёшься. Андроидов сопровождения нарочно делают незапоминающимися, чтобы не пугали прохожих. Серое пальто, слишком тёплое для зала. Моргал он чуть медленнее, чем человек, и от этого казался задумчивым.

Он остановился в шаге от стола, оглядел меня с головы до ног и сказал:

— Рубашку не по погоде надели, Иван Ерофеевич. В коридорах старого крыла четырнадцать градусов. И не выспались.

Голос был низкий, домашний, с ворчливой ноткой, выставленной, видимо, на заводе.

123...9
bannerbanner